Текст книги "Искатель, 2018 №7"
Автор книги: Сергей Иосич
Соавторы: Игорь Москвин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Как узнал сотский о приезде пристава, для Жукова осталось за-гадкой, но тот встречал у околицы.
– Какие гости у нас! Николай Викентьевич, милости просим. Я уж распорядился баньку затопить, с рассвета вас ждем.
Удивлению столичного гостя не было предела.
– Архип Семеныч, – поднялся с саней пристав, – ты б в первую очередь нас горячим чаем напоил, за ним мы б и обсудили дела наши.
– Милости прошу, – с многочисленными поклонами сотский указывал, мол, проходите в дом.
Вокруг стола суетились три девушки, по виду погодки, дочери Архипа Семеныча. Расставили стаканы, четверть с прозрачным как слеза и запрещенным к перегонке самогоном. Пристав делал вид, что не замечает нарушения, а Михаил тем более. Не лезть же со своим уставом в чужой монастырь.
Жуков отказался от налитого стакана. Но, увидев посерьезневший в недоумении взгляд Николая. Викентьевича, взял в одну руку огурец, во вторую – налитое питье, тяжело вздохнул и вместе со всеми выпил.
– Архип Семеныч, вот мой гость из столицы, – пристав указал кивком головы, – зовут его Михаил Силантич, прошу любить и жаловать, поведает о цели визита.
Михаил вначале взглянул на пристава. Тот незаметно кивнул, мол, можешь выкладывать все начистоту.
– Архип Семеныч, вы здесь каждую собаку знаете, так что скажите, много ли народа уезжает на заработки в город?
– Не так чтобы много, но отчитаться могу обо всех. И если, как я подозреваю, вас интересует кто-то из деревенских, так говорите прямо.
– Григорий Еремеев из ваших?
– Несомненно, они с Васькой Петровым в столицу подались еще в конце октября, как урожай собрали и работы кончили.
– От них вести были?
– От Гришки нет, а вот Васька дней десять назад появился дома.
– Он что-нибудь рассказывал о Еремееве?
– Нет, говорил, что тот остался, понравилось в городе.
– А причину возвращения не сказывал?
– Говорил, что заработал хорошо. Золотыми часами бахвалился. Привез подарки родне, по приезде даже мужиков угощал, хотя раньше такого не бывало. Проговорился, что деньги отхватил по-легкому. И теперь каждый божий день навеселе.
– И много он отхватил по-легкому?
– Не знаю, но пару лошадей и пять коров собирался покупать.
Жуков переглянулся с приставом, который не сдержался, присвистнул:
– Хорошо деревенские в город ездят, может, мне на заработки податься?
– Раньше Петров уезжал в город?
– Бывало, но так быстро не возвращался.
– Откуда за месяц такие деньги?
– Мне не удалось узнать.
– Он с кем живет?
– У него четверо детей и жена, а еще после смерти матери к нему младший брат переехал с женой.
– Надо бы наведаться к нему, – обратился Михаил к Николаю Викентьевичу. Тот поднялся.
– Вот сейчас и пойдем.
До дома Петрова было недалеко. Он показался сразу, как вышли. Огороженный со всех сторон аршинным забором двор стоял неприступной крепостью. Пришлось стучать в ворота.
– Кого там несет? – раздался женский голос.
– Открывай, Прасковья, это я – Архип, – в ответ крикнул сотский.
– Архип Семеныч, я только тулупчик накину.
В доме было жарко натоплено, на спине под рубашкой у Михаила сразу же выступил пот.
Пристав сел без приглашения на скамью.
По лицу Василия скользнула тень испуга, но тут же исчезла, Жуков отметил это секундное замешательство.
– Садись, хозяин, – пристав указал на соседнюю скамью.
– Благодарствую, – усмехнулся тот, взяв себя в руки, – раз тут хозяйничать будете.
– Буду, – гаркнул Николай Викентьевич, так что Василий аж подскочил. – Обыск мне учинять или сам все выдашь? – Взгляд Грудчинского пылал, он видел, что Петров струсил, как говорится, кишка тонка.
Только теперь Михаил понял, что пристав, обладая добродушным видом, славится в своем стане тяжелым нравом.
– Кого мне выдавать? – Петров подскочил на скамье словно ужаленный.
– Ты столько, мил-человек, следов оставил, что не на одну Эст-ляндскую улицу хватит, а и на комнату приятеля твоего Еремеева, где тебя, между прочим, узнали, когда ты веши забирал. Ну? – Теперь пристав, наклонившись вперед, говорил спокойным, не терпящим возражения голосом: – Ты думаешь, господин Жуков из петербургской сыскной полиции приехал за тобою ради собственного удовольствия?
– Не хотел я, не хотел, – взвизгнул Василий, не зная, куда деть руки, – получилось так. Не думал я, не хотел. Как деньги увидел, так и…
– Неси, – пристав ударил ладонью по столу.
Через некоторое время Василий принес два связанных узла, полез на лавку и из-за иконы, висящей под потолком, достал сверток, в котором были завернуты пачки десяти– и двадцатипятирублевых ассигнаций.
– Все?
– Все, – выдохнул Василий и в бессилье опустился на скамью.
– Теперь рассказывай, как дело было.
– Да что говорить? Еще по прошлому году Гришка приметил в городе квартеры, где можно деньгами разжиться. По осени меня помощником взял. Тяжело одному дело такое проворачивать. Поселились с ним в разных местах и целый день следили, чтобы ночью…
– Понятно. А зачем Еремеева-то?
– Жадность обуяла, ваше благородие, жадность, не захотел я делиться с ним, не захотел.
С раннего утра штабс-капитан Орлов направился к полковнику Флорову, управляющему Адресной экспедицией. Нужно было распоряжение о помощи в розыске места проживания студента Алексея Микушина. Поворчав, Олимп Михайлович вызвал столоначальника.
Часам к одиннадцати Василий Михайлович получил в свое распоряжение не только адрес, но и бумагу от товарища прокурора на проведение обыска и задержание вышеупомянутого студента.
Дворник, опираясь на лопату, рассказывал:
– Вернулся он ночью, не знаю в котором часу, но поздно. А вчера часу эдак в третьем пополудни господин студент вышел из дому в крайне расстроенных чувствах и полной невнимательности. Я уж подумал, не случилось бы с ним чего.
Обыск дал вполне ожидаемый результат. У кровати на столике рядом с пустым стаканом сиротливо ждал своего часа чужеродным предметом черный бумажник, в котором кроме ассигнаций находились визитные карточки и бумаги, принадлежащие коллежскому асессору Левовскому, фотографическая карточка молодой девушки с дарственной надписью, подписанная «Маша».
Перед Путилиным на столе траурным пятном чернел бумажник дорогой кожи. Рядом пристроилось содержимое: сто двадцать пять рублей ассигнациями, фотографическая карточка, как предположил начальник сыска, Марьи Николаевны Залесской, десяток визитных карточек на имя самого Левовского, несколько с другими именами, среди которых заслуживала внимания карточка ротмистра 8-й уланского Вознесенского Его Высочества Принца Александра Гессенского полка Ильи Николаевича Торонова. Сложность заключалась в том, что военные освобождались от посылки адресных листов в Адресную экспедицию. А это означало, что придется обращаться в военное ведомство. Там, к сожалению, не всегда рады помочь полицейским, тем более сыскным.
Путилин никак не мог взять в тол к, зачем (если предположение верно) студенту убивать чиновника? Соперничество? Навряд ли, действительный статский советник не посчитался бы с волею дочери. Тем паче что коллежский асессор числится у начальства на хорошем счету И со дня на день должен был получить повышение по службе. Так что молодой человек не был соперником успешному чиновнику.
Хотя о Микушине ничего не известно, но вполне возможно, этот студент является наследником значительного капитала. Ревность? Могла исходить от Алексея, но не до такой степени, чтобы решиться на убийство счастливого соперника. В таком юном возрасте душой более владеют «страдания гетевского Вертера». Он более мог решиться на лишение себя жизни. Судить сложно, Что могло твориться в юной голове? Доморощенный Отелло? Там мавр задушил по навету Дездемону. В каком романе влюбленный избавляется от удачливого соперника? Стыдно, но припомнить не смог. В случае со студентом кипит подлинная жизнь, а не лубочные картинки.
– Василий Михайлович, пора объявить господина студента к задержанию. Не подался ли он в бега после содеянного?
– Иван Дмитриевич, – штабс-капитан, как всегда, обдумывал и подбирал нужные слова, прежде чем произнести их, – мне кажется странным: молодой человек возвращается на квартиру, днем внезапно исчезает, бросив веши и деньги. Это очень подозрительно. А еще наведение беспорядка на квартире убитого. Что за блажь такая на него нашла?
– Он подается в бега после визита к невесте убитого, и притом она после разговора сказалась больной.
– Может быть, он признался в злодеянии?
– Не знаю, не знаю. Вчера господин Залесский запретил мне встречаться с дочерью, но сегодня, я думаю, такой разговор назрел.
Через три четверти часа Путилин вошел в дом Риттера. Ливрейный привратник открыл перед начальником сыска дверь и уже не спрашивал, к кому тот направляется.
– Николай Васильевич с час тому отбыли на службу.
– Знаю, – пробурчал себе под нос Путилин и начал подниматься на нужный этаж.
Служанка по имени Лиза появилась на пороге после того, как щелкнул замок.
– Добрый день, Иван Дмитриевич! – она запомнила имя. – Николай Васильевич на службе.
– Сегодня, Лизонька, я к Марье Николаевне. Как она себя чувствует?
– Уже лучше.
– Доложи о моем визите.
Марья Николаевна, кутаясь в большую шаль, стояла у окна и с тревогою смотрела на входную дверь..
– Господин Путилин! Что привело вас ко мне?
– Вы, видимо, знаете о несчастье, постигшем Сергея Ивановича?
– Да. – Она держалась на удивление стойко, ни малейшего намека на слезы, только бледность выдавала сильное волнение.
– Когда вы узнали о трагедии?
– Вчера.
– Кто вам рассказал?
– Разве так важно?
– И все-таки?
– Не помню, я вчера слегла от недомогания, поэтому не помню.
– Вы слегли после известия о несчастье?
– Не могу точно вспомнить, у меня кружилась голова, и я плохо себя чувствовала.
– Не после ли визита известного вам лица, о котором, как я понимаю, вам не хотелось бы вспоминать, вы сказались больной? – Путилин смотрел в глаза девушки и видел, как лицо наливается краской. – Посетившее лицо сообщило о несчастье?
Марья Николаевна не произнесла ни слова, но такое молчание красноречивее слов.
– Скажите, да или нет.
– Да, – совсем тихо произнесла она, так что, наверное, сама не услышала собственных слов. Иван Дмитриевич догадался по движению губ.
– Он признался вам в злодеянии?
– Нет, нет, нет, – быстро проговорила она.
– Но вы догадались, что он замешан в трагедии?
– Простите, – Марья Николаевна опустилась на стоявший рядом стул. Если бы не он, девушка упала бы на пол. – Я плохо себя чувствую. Могу я просить прекратить тяжелый для меня разговор?
– Да, Марья Николаевна.
В коридоре Путилин тихо сказал Лизе: «Вызови немедленно доктора».
На Большой Морской начальника сыска ждало новое известие. Иван Иванович Соловьев начал проверять столичных изготовителей тростей, но к счастью или же к несчастью, мастерских оказалось немного: Долганова на Могилевской улице, Квасникова по Петергофскому шоссе и Корди, здесь рядом, на Большой Морской. Так как она находилась ближе всего, чиновник начал расспросы именно с этой мастерской и не прогадал.
Мастера господина Корди узнали свою работу, изготовленную по заказу надворного советника Сергея Ивановича Левовского.
– Очередной тупик, – посетовал Соловьев, – с чего начали, тем и закончили.
– Нет, Иван Иванович, – успокоил его Иван Дмитриевич, – в сыскном деле даже тупик помогает распутать клубок. У нас есть подозреваемый, следивший за убитым в течение нескольких дней. Он скрылся, хотя от случайностей в нашем деле никто не застрахован, поэтому вы обязаны проверить иные возможности.
– Какая же возможность с заказом трости?
– Есть одна, вы все проверили в мастерской?
– Видимо, все.
– И даже показывали фотографическую карточку Левовского человеку, принимавшему заказ?
– Иван Дмитриевич, позволите, – помощник по поручениям вскочил с места, – Иван Дмитриевич, сию минуту.
– Не держу, – произнес начальник сыска вслед удаляющемуся чиновнику.
Путилин ничего плохого не мог сказать о Соловьеве, но иногда у последнего опускаются руки и он теряется в трех соснах. Тогда приходится его ненавязчиво направлять, чтобы ненароком не обидеть.
Не прошло и четверти часа, как запыхавшийся Соловьеве шапкой в руке и в расстегнутом пальто ворвался в кабинет.
– Вы правы, Иван Дмитриевич, – начал он с порога, не приведя дыхания в нормальное состояние, – заказ на самом деле сделал не Левовский.
– Так.
– Мне описали человека: лет тридцати пяти – сорока, роста среднего, круглое лицо с пышными усами, прямой нос, почти черные глаза, волосы темные, на висках едва заметная седина, брови прямые, редкие, с загнутыми книзу концами, и главная примета – рассеченная надвое левая бровь.
– Примета примечательная.
– Одет был в новую шубу, опирался на трость, отделанную костью. Приемщик заказов в окно заметил, что господин пришел пешком.
– Пешком?
– Да, совершенно верно, приемщик в ту минуту выглядывал в окно и видел, как лже-Левовский пришел со стороны Исаакиевской площади. Он тогда удивился, что столь богато одетый господин соизволил не брать извозчика.
– Может быть, он живет рядом?
– А может, не хотел, чтобы, найдя извозчика, мы определили, откуда он приехал?
– Вполне возможно.
– Приемщик заприметил перстень с большим сапфиром, когда лже-Левовский снял с правой руки перчатку.
– Почему приемщик так его запомнил?
– Господин заплатил двойную цену, чтобы трость была готов именно к пятнадцатому числу.
– Любопытно.
– Незнакомец после заказа вновь пошел в сторону площади.
– По таким приметам нам господина в шубе не найти, он может проживать в любой части города и взять извозчика на бирже у Исаакия.
– Посмотрим.
– Студент найден? – спросил штабс-капитан, присутствовавший при разговоре.
– Алексей Микушин – загадка. С одной стороны – он являетсятем, кто следил за Левовским в вечер убийства. У него на квартире найден исчезнувший с места преступления бумажник, он же первым рассказал Марье Николаевне о злодеянии тогда, когда еще не опознан был убитый. С другой – в деле появляется незнакомый, выдающий себя в определенных случаях за несчастного чиновник.
– Тот, кто заказал трость с секретом?
– Да, он.
– Может быть, Микушин и этот незнакомец со шрамом знакомы?
– Не исключено.
– Значит, поиски направить на незнакомца?
– Скорее, да, – Путилин посмотрел на Орлова, – но не стоит забывать Микушина, ему известно что-то об убийстве.
– Понятно.
– Иван Дмитриевич, – произнес Соловьев, – с чего начать поиски мне?
– С места службы убиенного, но ни в какой мере не прекращать розысков студента. Вам, Василий Михайлович, квартира, университет, знакомые Микушина, где он может находиться в настоящее время. Вы оставили на квартире агентов?
– Так точно. Пока не ясно, скрылся ли он, я решил, не будет лишним, если один из агентов покараулит квартиру. Может статься, что с лже-Левовским Алексей знаком, поэтому я оповещу оставленного сотрудника о портретном описании и характерной примете незнакомца.
– Вам, Иван Иванович, стоит заняться незнакомцем, но так как никаких зацепок нет, то установите знакомых, заведения, которые посещал Левовский. Я же буду разбираться с делами службы Сергея Ивановича.
– Прошло почти три недели со дня заказа трости, – Соловьев, видимо, имел некоторые суждения по делу, но не решался высказать.
– Что вы хотите сказать, Иван Иванович?
– На Исаакиевской площади, как известно, извозчичья биржа.
– Ну да, – бросил нетерпеливый взгляд на чиновника Иван Дмитриевич.
– Господин-то приметный, а народ на бирже глазастый, может, кто вспомнит.
– Попробуйте. Если незнакомец не захотел быть узнанным по саням у мастерской, то неужели он не предусмотрел, что его могут разыскать по биржевым извозчикам? Он мог взять деревенского «ваньку» и тогда… тупик, простите.
– Мог, – сказал Соловьев, – незнакомец наверняка не мог догадаться, что приемщику заказов, – он посмотрел на Ивана Дмитриевича, – будет предъявлена фотографическая карточка убитого.
– Здесь вы правы. Ну, хорошо, проверьте биржевых. Запомните, мне нужно все о Левовском, абсолютно все: друзья, приятели, недруги, женщины.
Теперь, когда Путилин остался один, ему было необходимо наметить план, которому следовать в Экспедиции. Что о ней известно? Ничего, поэтому он открыл справочник и начал ознакомление.
Экспедиция заготовления государственных бумаг была основана решением Государственного совета России в конце лета 1818 года в Санкт-Петербурге мри Министерстве финансов для выпуска кредитных билетов и пенных бумаг. Становилось интереснее, С начала нынешнего 1873 года ей предоставлено право принимать частные заказы. Согласно новому положению, Экспедиция заготовления государственных бумаг содержалась на счет сумм, получаемых по заказам правительства, разных обществ и частных лиц. Плата за изготовление кредитных билетов, билетов государственного казначейства, гербовой бумаги, бандеролей и марок полагалась по одной копейке за лист; плата за бумаги, изготовляемые по частным заказам, определялась по соглашению с заказчиками. Получаемая от удешевления производства прибыль поступала в раздел между казной и служащими. Управление присутствием вверялось управляющему, определяемому и увольняемому высочайшею властью по представлению министра финансов. Экспедиция состояла из приемной, магазина, кладовой и четырех технических отделений: бумагоделательного, печатного, граверного и ремонтно-механического. Вот где надо искать!
Не здесь ли собака зарыта? По словам Залесского, Левовский должен был получить новую должность и повышение в чине. Его высоко ценили в присутствии. Так что визит в сие заведение неизбежен.
Путилин вел пальцем по строке «Памятной книжки», там значилось: Фонтанка, у Египетского моста, управляющий – действительный статский советник Федор Федорович Винберг, товарищ управляющего – действительный статский советник Федор Осипович Гиппекрейтер. Ох уж эти статские генералы!
– Иван Дмитриевич, – докладывал дежурный чиновник, – к вам барышня.
– Кто такая?
– Имеет настойчивое желание переговорить с вами. Имени не называет.
– Хорошо, проводите.
Через некоторое время перед Путилиным сидела невысокая барышня в лисьей шубке и с вуалью, закрывающей лицо. Она откинула вуальку. Кого Иван Дмитриевич не чаял увидеть, так Марью Николаевну Залесскую.
– Простите меня за бесстыдное вторжение в вашу епархию, – произнесла она крайне взволнованным голосом, – но я не могла не поинтересоваться судьбой Алексея. Вы его арестовали? – Глаза ее заблестели от скопившихся в них слез.
– Нет, – сухо ответил Путилин, протянув барышне стакан воды.
– Нет, не надо. – Она извлекла из муфты батистовый платок и легким движением коснулась глаз.
– Марья Николаевна, когда Алексей сообщил вам о смерти Левовского?
– Вчера днем. – Она смотрела на руки и на батистовый кусочек ткани, который в них теребила.
– В каких словах?
– Господи, да у меня в глазах потемнело, и я ничего не помню.
Иван Дмитриевич не решался, но все-таки спросил:
– Вы думаете, это он?
– Что вы! – Мария подняла голову, глаза выражали неподдельное удивление. – Алексей добрый, он мухи не обидит, не то что совершить такой дикий поступок.
– Где он может быть сейчас?
– Я не знаю, – тихо произнесла она. – Разве его нет дома?
– Увы, со вчерашнего дня Алексея никто не видел.
– Но это не он? – совсем тихо спросила Марья Николаевна.
– Что? Ах да, я так не думаю, – успокоил ее Путилин.
Она едва слышно вздохнула.
– Какие отношения были между Сергеем Ивановичем и Алексеем?
– Если я скажу дружеские, – платочек превратился в бесформенный клубок, – то солгу против истины. Мы с Алексеем знакомы с детских лет. Он относился ко мне как к сестре, поэтому настороженно был настроен к Сергею, пытался меня оградить от неприятностей.
– Вы знали, что он в вас влюблен?
– Алексей?
– Да, он.
– У меня и в мыслях не было, чтобы Алеша… Нет, не может такого быть. Скажите, что вы пошутили.
– Извините, Марья Николаевна, но такими вещами я не привык шутить.
Девушка не сдержала слез и более не произнесла ни слова.
Стоячий воротник натирал шею Путилину. Иван Дмитриевич каждую минуту поднимал руку, пытаясь освободиться от добровольной удавки. Начальник сыскной полиции не привык пользовать мундир, но сегодня возникла острая необходимость.
Лошадь, выбрасывая из раздувающихся ноздрей клубы белого пара, неслась по Ново-Петергофскому проспекту, с каждым шагом приближая начальника сыска к конечной остановке. Он не заметил, как за спиною остался Египетский мост, на котором до сих пор не удосужились установить статуи, хотя обещали давно.
– Ваше высокородие, Иван Дмитрич, вас обождать? – обернулся извозчик.
– Непременно. – Путилин откинул меховое покрывало, которое согревало по пути, вышел на мостовую. – Хотя… пожалуй, поезжай.
Те восемь шагов до крыльца из трех ступенек он больше разминал ватные ноги, вышагивая по мостовой.
– Простите, милостивый государь, вам назначено? – остановил Ивана Дмитриевича человек в военной форме.
– Увы, нет, но прошу доложить господину Винбергу, что статский советник Путилин просит уделить ему несколько минут.
Через пять минут в сопровождении молодого человека в черном сюртуке, посланного за гостем, Путилин следовал по широкому светлому коридору.
В кабинете из-за стола поднялся мужчина лет сорока, рослый, немного полный, с округленными плечами, одетый очень старательно в безукоризненно сшитый костюм. На голове курчавились темные волосы, поредевшие и открывающие залысины. Бородка и довольно длинные усы были изысканно причесаны и завиты. В глазах, голубых и круглых, играла усмешка всегда довольного собой мужчины.
– Наслышан, наслышан о ваших подвигах на ниве борьбы со злодеями, – произнес он вместо приветствия, улыбнувшись совсем не свойственной взрослому человеку детской улыбкой. – Чем можем мы, чиновники финансового ведомства, помочь вам? Вроде бы повода не давали, да и вас, любезный, мы не вызывали. – В прозвучавших словах не было ни капли превосходства или скрытой насмешки. – Прошу, – он указал рукой на два кресла, стоящие у окна, – думаю, у вас серьезные намерения.
– Совершенно верно.
– Антон, – обратился Винберг к молодому человеку, – принеси мне кофе, а господину Путилину… – он вопросительно посмотрел на начальника сыскной полиции.
– Если можно, чаю.
– Сию минуту.
– Так что же вас привело ко мне, Иван Дмитриевич?
– Дела службы, непосредственно связанные с вашим ведомством.
– Я несколько удивлен такому заявлению.
– У вас служит некий Левовский?
– Сергей Иванович?
– Да.
– Исключительно порядочный человек и один из лучших чиновников Экспедиции.
– Что вы можете о нем рассказать?
– Скажите, что стряслось и чем Сергей Иванович вас так заинтересовал?
– Вчера ночью господин Левовский был убит.
– Что? – Господин Винберг вскочил с кресла и в непоказном волнении начал расхаживать по кабинету. – Не может такого быть!
– Извините за дурную весть.
– Как это случилось?
– Его зарезали сегодня ночью.
– Федор Федорович, – неслышно вошел Антон, – чай для господина Путилина и кофе для вас.
– Потом, – махнул он рукой, – поставь на стол.
– Вы кого-нибудь можете подозревать в его смерти?
– Что вы, Иван Дмитриевич! – возмутился управляющий. – даже подумать не могу, что такое возможно!
– Увы, это сущая правда.
– Чем же я могу помочь следствию?
– В последние дни Левовский не выказывал озабоченности, не испытывал в чем-либо нужды?
– Нет, Сергей Иванович ходил, словно крылья у него выросли, считал дни до свадьбы с Марьей Николаевной, прямо-таки светился от счастья.
– На службе не возникло ли каких-либо преград к чину и должности?
– Что вы! Теперь я не знаю, как быть.
– В какой должности он состоял?
– Я хотел, чтобы Левовский возглавил второе отделение Экспедиции. – И, увидев вопросительный взгляд Ивана Дмитриевича, Винберг добавил: – Это так называемое печатное отделение является самым большим как по числу работающих, так и по количеству механизмов. Притом деятельность отделения за последние годы особенно расширилась: кроме собственной бумаги, оно употребляет еще значительное количество покупной – для работ художественных и для иных целей.
– То есть отделение, которое в прямом смысле печатает деньги?
– Именно так.
– Кто еще был претендентом на столь завидный пост?
– Только Сергей Иванович. Сейчас даже не знаю, кем заменить.
– Кто ранее занимал должность управляющего вторым отделением?
– Михаил Исаакович некоторое время тому скончался от апоплексического удара.
– Понятно. Недруги у Левовского были?
– Как же без них, отношения по службе небезупречны, но до открытой подлости не доходило.
– Хотелось бы более подробно.
– Иван Дмитриевич, я догадываюсь, в какую сторону вы клоните, но, к сожалению, более, – он выделил последнее слово, – добавить ничего не могу.
– Хорошо, – Путилин поднял руки кверху, – я не намерен вмешиваться вдела вашего присутствия, не имею права. Скажите, у вас на службе состоит ли человек лет тридцати пяти – сорока, круглолицый, с пышными усами и рассеченной надвое бровью?
– Видите ли, как ни велика Экспедиция, ноя знаю всех чиновников, находящихся на службе, а с такими приметами никого не припомню.
После прощания и уже взявшись за ручку двери, начальник сыска обернулся к Федору Федоровичу:
– Скажите, господин Левовский имел отношение к заказам от частных лиц?
– Самое непосредственное.
– А к экспертизе фальшивых ассигнаций и ценных бумаг?
– Нет, этим занимается третье отделение.
Надворный советник Соловьев потерял всякую надежду. Он уже более часа прохаживался по Исаакиевской площади среди прибывающих и разъезжающихся по городу саней, уносивших очередного седока. Расспросы извозчиков и тайных агентов, привлеченных к поискам, не давали ожидаемого результата. Хотя глаз у «лихачей» наметанный, но никто не мог вспомнить круглолицего с пышными усами человека, да еще с такой яркой приметой, как рассеченная бровь.
«Мог ведь лже-Левовский шапку сдвинуть на брови, – рассудительно размышлял Иван Иванович, сводя к переносице темные брови, – тогда никогда не узнать, куда он мог укатить. Эх, жаль!» – досадливо качал он головою.
Мороз не мешал мыслям, а холодный ветер, бьющий в лицо от быстрой езды, хотя и хлестал по щекам, но не обжигал.
– Ваше высокородие! – подбежал к Соловьеву дворник, когда он, расплатившись с извозчиком, вошел во двор дома Шклярского.
– Слушаю.
– Вчерась впопыхах позабыл вам сказать, что к господину Левовскому, царство ему небесное, – перекрестился хозяин лопаты, – приходил офицер в пятом часу пополудни.
– Что ж ты мне сразу не сказал?
– Так позабыл я.
– И?
– Так сегодня два раза уже приходили, но я об убиении Сергея Ивановича ничего не сказал. Больно злы были, оставили записку, – дворник протянул конверт.
Надворный советник в нетерпении достал свернутый вдвое лист белой бумаги, состоящей из нескольких предложений:
«Серж! Куда ты подевался? В третий раз предстаю перед закрытой дверью. Жду в 9 у Давыдки. Илья».
– Чтоб мне молчок, – пригрозил Соловьев строгим голосом дворнику, который вытянулся, словно военный на смотре, придерживая правой рукой лопату.
– Да разве ж я, да ни в жисть.
– Теперь слушай. Кто еще бывал у Левовского?
– Ваше высокородие, да разве ж всех упомнить можно. Он гостеприимный был.
– Случаем не бывал у него господин лет сорока, круглолицый, с казацкими усами и вот так бровь рассечена, – Соловьев провел пальцем по брови.
– Видал я такого, видал, только, кажись, бровь побита с правой стороны.
– Может, и имя его тебе известно?
– Никак нет, – дворник развел руки в стороны, и освободившаяся из плена лопата с грохотом упала на булыжник.
– Много раз он бывал у Сергея Ивановича?
– Ну, раза три, в точности, бывал.
– Когда?
– Может, с неделю тому, может, более.
– Точнее сказать не можешь?
– С неделю, точно, с неделю.
– Потом ты его не встречал?
– Никак нет.
– Когда ты в последний раз господина Левовского видел?
– Так шестнадцатого, он на службу уехал, так почитай, в живых, – снова перекрестился, – его бедного увидеть больше не довелось.
– Кроме офицера к нему кто-то приходил?
– Только офицер.
Надворный советник задумался, толи воротиться в отделение и доложить Ивану Дмитриевичу о записке, то ли стоит устроить повторный обыск. Однако для осмотра квартиры нужно разрешение вышестоящего начальника, а оно – на Большой Морской. Следовательно, придется все-таки воротиться.
В ту минуту, когда Соловьев входил в отделение, человек, по виду извозчик, спрашивал дежурного чиновника:
– Как бы мне господина Соловьева повидать?
– Вам на что? – быстро спросил дежурный. – Если заявление подать, то можно мне.
– Господин хороший, нам заявление без надобности! – откликнулся посетитель. – У меня важнейшее дело. Во какое! Мне Иван Иваныча нужно.
– Господин Соловьев, – дежурный заметил надворного советника, – здесь к вам с важнейшим делом.
Извозчик обернулся.
– Здравия желаем, Иван Иваныч. – Потом скосил на дежурного взгляд, будто опасаясь, что тот услышит, и вполголоса добавил: – Я по нынешнему делу, что давеча вы на площади спрашивали.
– Не тяни, – кивнул Соловьев.
– Дак я того, – он пальцем провел по брови, – подвозил.
– Не ошибаешься?
– Иван Иваныч, вы ж говорили со шрамом, а таких не каждый день возим.
– Помнишь куда?
– А как же?
– Отчего его запомнил?
– Дак по шраму на брови, и он заместо желтенькой, на которую уговорились, дал мне красненькую, а там ехать полверсты. Потом меня подрядил на следующий день съездить то ли в Удельную, то ли в Шувалово, я его прождал с полчаса в указанном месте, да он не явился.
– Где его высадил?
– За Екатерининским каналом, на Вознесенском, как раз напротив переулка, как бишь его?..
– Вознесенский переулок.
– А я припомнить не мог.
Иван Иванович понял, что речь идет об одноименном с проспектом переулке и о доме, где ранее проживал Сергей Иванович Левовский. Надежда ранее показалась зримой, но, увы, ускользнула из рук, так их и не коснувшись.
– На следующий день, где ты его ждал?
– У «Демута»..
– Ты его не искал в гостинице?
– Никак нет, я ж его фамилию не знал.
– Понадобишься, я тебя найду, – Иван Иванович показал на жестяной жетон на груди у извозчика. – Ступай.
Надворный советник направился на второй этаж к Путилину.
Микушин проснулся от холода, который пробирал до самых костей. Казалось, больше никогда не доведется согреться. Хотел осмотреться – где он? Пошарил рукою, вместо старенького теплого пальто нащупал грубую ткань, на большее не хватило сил. Сознание помутилось, и Алексей впал в забытье.
Когда очнулся во второй раз, голова хотя и раскалывалась на части, но пришли обрывочные воспоминания.
Запах затхлости и застарелых нечистот вывернул желудок наизнанку. Алексей поднялся на ноги. Его шатало, и если бы не стена рядом, то наверняка растянулся бы на земляном полу.
Василий Михайлович первым делом посетил университет. Там о Микушине отозвались как о прилежном студенте. Ничего больше добавить не могли. Незаметен среди более успешных, звезд с неба не хватал, но и в последних рядах не числился. Приятели? Да как-то сторонился всех, только с Петром Весниным и дружил. Тот тоже толком ничего не добавил. Нуда, изредка к Алексею заходил, атак дружбы особой не было.
