Текст книги "Искатель, 2018 №7"

Автор книги: Сергей Иосич

Соавторы: Игорь Москвин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Так, – Иван Дмитриевич протянул чиновникам по поручениям фотографические карточки, – вот вам для опознания. Это орудие убийства, – подал Орлову трость, сам же пробежал взглядом протокол, потом сел за стол и начал заново перечитывать присланный из анатомического театра документ.

«1873 года, декабря 15 и. д. судебного следователя 1-го участка Московской части г. Санкт-Петербурга С. Терещенко в анатомическом театре Императорского университета в присутствии понятых, через санкт-петербургского городского врача Н. Карпинского произвел судебно-медицинское вскрытие трупа неизвестного, при чем оказалось:

Наружный осмотр. Труп лежит в секционном зале судебно-медицинского кабинета на столе, на спине, одетый в черный шевиотовый пиджак, такого же материала жилетку, застегнутую на вес пуговицы, в белой шелковой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей на вороте и ослабленном красном галстухе, брюки опоясаны кожаным ремнем с серебряной пряжкой, на которой изображена голова тигра с раскрытой пастью, кожаные ботинки зашнурованы и завязаны аккуратными узлами. На вид покойнику около 30 лет, длина трупа 2 аршина 8 вершков, телосложения среднего. Трупное окоченение исчезло, трупных пятен почти нет, волосы на голове около полувершка. Соединительная оболочка век и глаз бескровна, роговица тусклая, зрачки равномерно расширены, уши и нос целы, наружные слуховые проходы, ноздри и губы чистые.

Повреждения: на левой стороне спины по лопаточной линии между четвертым и пятым ребрами прокол шириной в половину вершка. Больше повреждений не обнаружено.

Внутренний осмотр. Подкожная клетчатка бедна жиром, мускулатура красного цвета.

Органы шеи и полость рта. Правая сонная артерия не повреждена, слизистые оболочки пищевода и дыхательных путей также не повреждены и без кровоизлияний, хрящи гортани и подъязычная кость целы, полость рта чиста, язык не поврежден, слизистая оболочка губ синего цвета.

Грудная полость. На поверхности сердца с задней стороны имеется прокол, который соединяется зондом с проколом на левой стороне спины между четвертым и пятым ребрами, длина прокола 4 вершка.

Брюшная полость. Левая и правая почки не повреждены, корковый слой бледно-вишневого цвета, фиброзная капсула снимается легко. Желудок умеренно расширен, в полости его около двух стаканов жидкости, содержимое бурого цвета, в котором имеются непереваренные куски мяса, сыра. Кишечник болезненных изменений не представляет. Мочевой пузырь пуст.

Черепная полость. Внутренняя поверхность мягких покровов черепа не повреждена.

Позвоночник вскрытием не поврежден. Левая сторона грудной клетки, сердце с частью легкого взяты в музей при судебно-медицинском кабинете, а пиджак, жилетка, рубашка и предмет с двуострым лезвием и деревянной ручкой коричневого цвета, явившийся орудием убийства, приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

И. д. судебного следователя С. Терещенко.

Городской врач Н. Карпинский».

Чтобы не тратить время на чтение каждым из чиновников присланного протокола Путилин прочел его вслух, тем самым более внимательно отнесся к последней части.

– Каковы будут предположения?

– Иван Дмитриевич, о том же мы разговаривали некоторое время назад. Наш убитый был пьян, – Соловьев смотрел в карту, – Василий Михайлович прав, нужно искать в ресторациях, хотя… Если убитый не постоянный посетитель, то может ничего не дать.

– Кроме того, – дополнил штабс-капитан, – что мы узнаем, был ли он в одиночестве или с кем-то в компании.

– Согласен, – подтвердил Иван Иванович, – но предположение о Лиговском канале не может быть исключено. Что вы скажете о трости?

– Забавная вещица, – проговорил Орлов, рассматривая рукоять трости. Нажал на выступ на торце, и пружина вытолкнула лезвие. – Оригинально, – улыбнулся он, – в случае опасности держишь за рукоять, ударяешь потайной кнопкой о твердую поверхность, можно о самого себя, и оружие готово либо к обороне, либо к нападению.

– Вам не встречалось подобное?

– Всякие видел, но такую вещицу встречаю впервые.

– Прошу заняться розысками.

– Так точно, – Василий Михайлович резко встал, военный – есть военный, приказ не может быть обсуждаем.

Предупредив дежурного чиновника об отъезде, Путилин направился в 1-й участок Московской части, где узнал, что господин Тимофеев продолжает болеть. Ночной выезд только добавил здоровью проблем, но начальника сыска радушно встретил помощник Тимофеева, Григорий Михайлович Андреев.

Когда доложили о приходе, ротмистр встретил Путилина у дверей кабинета.

– Здравия желаю, Иван Дмитриевич! Рад видеть вас в нашем участке. Прошу, – распахнул он дверь, – Василий Евсеевич предупредил меня о, вашем визите.

– Да, только скорбные события способствуют редким встречам, – произнес Иван Дмитриевич.

– Вы правы, – ротмистр поправил рукою жесткие усы, – живем, живем, а встречаемся только по поводу дознаний.

Григорий Михайлович прав, по одним улицам они ходят, в одних и тех же заведениях, театрах бывают, но видятся крайне редко, да и то по поводу кровавых происшествий.

– Как самочувствие? – Путилин без приглашения сел на стул.

– Благодарю, пока не жалуюсь.

– И то хорошо. – Иван Дмитриевич протянул помощнику пристава большой конверт с приготовленными бумагами и фотографическими карточками для городовых и околоточных.

Ротмистр Андреев с интересом углубился в чтение протокола.

– Любопытно, – произнес помощник пристава. На фотографическую карточку убитого Григорий Михайлович смотрел долго, словно пытался что-то вспомнить. – Лицо мне кажется знакомым, но, увы, не в состоянии вспомнить, где я мог его встречать. – Андреев отвел взгляд от фотографической карточки, но спустя минуту вновь обратил к ней взгляд. – Досадно. К моему сожалению, не помню, – покачал он головою.

– Сотрудники по поручениям расспрашивают на вашем участке об этом господине, – указал пальцем на карточку Путилин.

– Иван Дмитриевич, чем могу помочь?

– Если мои сотрудники не сумеют опознать убитого, тогда я буду вынужден обратиться к вам. В первую очередь могу предположить, что на участке проживает дама нашего незнакомца, и поэтому пока ведем розыск здесь.

– Может быть городовые, дворники…

– Григорий Михайлович, не беспокойтесь. Я вас буду оповещать обо всем, что мы сможем узнать.

– Распоряжусь околоточным. Вы позволите оставить фотографические карточки?

– Да, но протокол я вынужден забрать с собою.

– Давно на участке не бывало убийств, – вздохнул помощник пристава, – мордобой, грабеж, воровство – это каждый божий день.

– Слишком много на вашем участке дешевых трактиров, харчевен, где собираются опасные люди.

– Иван Дмитриевич, сколько ни делаем проверок, меньше их не становится.

– Вы правы, город растет, вместе с тем едут сюда искать счастья со всей России, но не каждому оно дается в руки, а жить хотят вес. притом хорошо жить.

Путилин поднялся со стула.

– Григорий Михайлович, если появится что-то новое по делу об убийстве, пришлите посыльного. Буду благодарен за всякое содействие.

Прежде чем ехать для проведения допроса в частный полицейский дом в Выборгскую часть на набережную Большой Невки. Михаил переоделся в мундир, чтобы придать солидности молодым годам. Форменный китель тонкого темно-зеленого сукна сидел как влитой, и не узнать было в подтянутом солидном человеке молодого губернского секретаря, чиновника XII класса по табели о рангах, младшего помощника начальника сыскной полиции столицы.

Двухэтажное здание Выборгской части с выцветшими светло-зелеными стенами и белой окантовкой окон предстало неожиданно, словно и не было четверти часа, когда морозный ветер хлестал острыми иголками по лицу и чиновнику сыскной полиции приходилось прятать лицо за воротником темно-серой шинели. Не вышел, а по-молодецки выпрыгнул из саней, спасаясь от мороза.

Жуков поправил шинель, опустил поднятый воротник и бодрым шагом направился в участок.

– Здравия желаю! Поручик Минкевич, – представился вошедшему чиновнику неизвестный Михаилу человек, покосился на отличительный знак невысокого чина Жукова, добавил: – Чем могу служить?

– Здравия желаю! – ответил Михаил, вскинул руку к головному убору. Не так часто приходится щеголять отработанным жестом. – Помощник начальника сыскной полиции Жуков. Я, собственно, по делу об убийстве. В вашем участке находится задержанный Фаддей Осипов Кондратьев.

– Есть такой, – с заминкой ответил офицер.

– С вашего позволения, мне необходимо снять с него показания. – Жуков расстегнул шинель и достал из внутреннего кармана кителя бумагу. – Вот разрешение на производство допросных мероприятий.

– Прошу, – поручик после прочтения показал рукой, – пройдемте в допросную камеру.

Жуков последовал за помощником пристава подлинному коридору, поручик отворил железную скрипнувшую дверь.

– Подождите в камере, я сейчас доставлю Кондратьева.

Михаил прошел в открытую дверь. Камера была небольшой, четыре на четыре аршина, под потолком располагалось небольшое зарешеченное окно. Два стола, прикрученных к полу, один для делопроизводителя, который должен вести протокол, и второй – для самого допроса, по обе стороны которого стояли два стула – для следователя и допрашиваемого.

– Господин Жуков, – раздался голос дежурного, и на пороге застыл задержанный Кондратьев. Сразу же показалось, что камера стала вдвое меньше. Богатырская фигура заслонила собой дверь. Точно гласит народная мудрость: косая сажень в плечах.

– Прошу, – Михаил указал маленькой, как казалось в сравнении с лопатой Кондратьева, рукой на стул.

Фадейка сел и голубыми глазами начал рассматривать тщедушную фигурку молодого человека в мундире.

– Моя фамилия Жуков, – представился он, – я помощник Ивана Дмитрича Путилина.

– Нижайший поклон любезному Иван Митричу, – улыбка разлились по лицу задержанного. – Давненько с ним не встречались, хотя, по чести сказать, нет особого желания попадать в его цепкие руки.

– Передам непременно.

– Так какое ко мне дело, господин хороший, – начал без предисловия Фадейка, – не нравится мне хождение вокруг да около. Я человек простой, мне сразу выложь без виляния, получи по чести ответ, и с Богом.

– Если не нравятся хождения по-пустому, то изволь. Тут, собственно, такое дело, – Михаил запнулся, обдумывая свои следующие слова. Принял решение, сел напротив Кондратьева, положил руки на стол и тяжело вздохнул. – До ареста, наверное, слышал, что недалеко от харчевни, которую ты посещал, – он произнес название, – найден зарезанный человек.

– Может, слышал, может, нет. Не знаю. Мало ли чего происходит в наших краях.

– А говорил, что без околичностей?

– Какое дело меня не касается, господин хороший, так оно мне без надобности, – пожал плечами Кондратьев.

– Хорошо. – Михаил достал из кармана портрет, нарисованный на бумаге, протянул Фадейке, тот внимательно посмотрел, поначалу положил на стол, потом вновь поднес к глазам, прищурив их, словно силился вспомнить.

– Постой-ка, вроде Гришка?

– Гришка? Откуда знаешь?

– Так за чаркой, как водится, и познакомились, – Фадейка вскинул вверх брови, удивленным взглядом впился в лицо Михаила, словно внезапно озарило. – Так это его?

– Да.

– Вот дела, – присвистнул Фадейка, – он же к себе в деревню собирался. Подкопил, говорил, деньжат то ль на коровенку, то ль на лошадь, а может, и на избу, я уж не припомню. Пора, говорил, домой. Надоел город, душа в деревню рвется. Жалко его, вроде бы не дрянь человек был.

– Когда он собирался возвращаться?

– По весне, как раз к севу. Соскучились, говорил, руки по земле.

– Может, и фамилию его припомнишь?

– Постой-ка… – Фадейка повернул в сторону голову, зашевелил губами, что-то беззвучно произнося, пальцами поскреб щетину. – Говорил же он, говорил, ей-богу, говорил. У нас, говорил, в роду… в их роду… да, то ли Евсеев, то ли Еремеев. У нас в роду младшие всегда в город подавались. Точно, Еремеев, – от радости он даже ударил себя по ногам.

– Значит, Григорий Еремеев..

– Точно, – задержанный засмеялся и вновь ударил себя по ногам, – Гришка Еремеев.

– Не путаешь.

– Чего мне путать? Все одно дознаетесь. А мне скрывать нечего, душегубство не по моей части.

– О смерти его ничего не знал?

– Да что вы, господин хороший, от вас впервые услышал.

– Не говорил ли он, откуда приехал?

– Помню, из Гдовского уезда, деревня еще с таким названием, словно… Вот, из деревни Молва, Молва, – повторил он, – так мы тогда посмеялись, что запоминать просто, прибавь к молве «сам» – и получится Самолва. Оттуда он, точно, из тех мест.

– Так сразу его и запомнил?

– Хорошего человека не забудешь.

Михаил задумался и с хитринкой спросил:

– Не слышал, кто мог пойти на злодеяние?

– Господин хороший, мне дел своих хватало, совать нос в чужие недосуг. Можно без своего остаться, так что мне такой интерес без особой надобности.

– Сказать боле ничего не можешь?

– Вы б, господин хороший, у Васьки узнали прежде, чем меня тревожить.

– У Васьки?

– Точно так. Они земляки, из одной деревни приехали. Может, он что знает.

– Его фамилия?

– Истинный крест, – Фадейка перекрестился, – мне неведомо.

– Может, ты сам в этом деле завяз?

– Окстись, господин хороший, зачем мне?

– А не врешь? – твердо спросил Михаил, глядя в глаза Фадейке.

– Отсохни язык, – перекрестился быстрым движением Косой. – Да и что мне за надобность врать?

– Ой ли? – сощурил правый глаз помощник Путилина. – Так уж и не врешь?

– Сказано, не до вранья мне.

– Смотри, Фаддей, – и Жуков продолжил глядеть в лицо собеседнику, не моргая, – все ты сказал верно?

– Тьфу ты! Вот увязался! Сказал же, не знаю более, а что было, то вы ж слышали, господин хороший.

– Как говорится, доверяй, но проверяй. Говоришь, его звали Гришка Еремеев из деревни Самолва Гдовского уезда?

– Ваша правда.

– Второго звали Васькой.

– Истинная правда, – Фадейка перекрестился, – Васькой.

– Приехали они из одной деревни, говоришь?

Кондратьев посмотрел небесными глазами и выдавил «угу».

– Как выглядел Васька-то?

– Две ноги, две руки, голова с ушами.

– Не юродствуй.

– Роста небольшого, неприметный какой-то. Во, – обрадовался допрашиваемый, – если присмотреться, то ногу он приволакивал, а вот какую сказать не могу, за штофом не до хромоты было.

– Мог Васька Еремеева… того?

– Чужая душа потемки, а что там, – он вздохнул, – кто знает. Хотя Васькина рожа мне сразу не понравилась, эдакая с хитрецой, молчал больше. Сам в себе то бишь.

– Может, наговариваешь?

– На что мне! Нетто я зверь бесчувственный! – Фадейка даже руками замахал. – Мне без убивства дел хватало, сколько в наших краях купцов развелось да крестьян с открытой варежкой. А ты, господин хороший, найди душегуба. Больно Гришка добрый был.

– Хорошо. Скажи, а ты чего полез решетку отгибать?

– Обидели меня сильно, вот кровь и взыграла от глупости, – улыбнулся вор.

Жуков вызвал полицейского, чтобы тот отправил Фадейку в камеру.

На обратном пути Михаил заехал в Адресную экспедицию, чтобы там узнать о Гришке Еремееве. Откуда приехал и кто таков. Оказалось, в самом деле он приехал из деревни Самолва Гдовского уезда. Теперь, когда личность убитого установилась, необходимо было найти его земляка Василия. Михаил летел на Большую Морскую на крыльях исполненного долга; казалось, немного – и в деле можно поставить точку. Но по дороге, словно обухом по голове, пришла другая мысль. И он направился по месту жительства Василия, где узнал, что вот уже недели две, как тот исчез, даже прикрепительный талон не взял. Да, сказали Мише соседи, бывал у него односельчанин Григорий, небольшого росточка, с сединой в волосах, нечесаной бородой и всегда молчаливый.

Когда вернулся в сыскное, Ивана Дмитриевича в кабинете не оказалось. Как сказал Иван Андреевич, сегодняшний дежурный чиновник, его вызвал с докладом о ночном происшествии помощник градоначальника, флигель-адъютант генерал-майор Козлов. Здесьже Михаил узнал, что дознание по убийству в Невском переулке идет полным ходом. Агенты, возглавляемые чиновниками по поручениям, заняты выяснением личности убитого.

Хотя охотничий азарт Жукова угас, но чувство скорой победы не покидало.

Миша достал из кармана сложенный лист бумаги, на котором ровными рядами выстроились буквы с завитушками. Прикусил губу, махнул рукой – один ответ – и, предупредив дежурного чиновника об отлучке, поехал к Александре-Невской лавре, где убиенный Григорий Еремеев снимал в пятиэтажном доходном доме угол.

Невзирая на дневной час, всего-то около четырех пополудни, на улице начало смеркаться.

Прежде чем войти в дворницкую, Жуков кинул взгляд-на облака. Серые, они безжизненно повисли над городом густой пеленой и только кое-где на западной стороне неба разорвались и зарумянились бледно-розовым цветом заката.

Дворник, высокий худой человек с редкими длинными волосами на подбородке, пил вприкуску чай, отхлебывая обжигающий напиток из небольшой пиалы.

– Здравия желаю, – он поднялся со стула.

– Здравствуй. – Михаил осмотрелся, имея намерение присесть, но, не заметив ничего подходящего, остался стоять. – Я из сыскной полиции, фамилия моя Жуков, зовут Михаилом Силантьевичем.

Дворник с аккуратностью поставил пиалу на стол.

– Мы завсегда помощники полиции, – произнес он с едва заметным акцентом.

– В доме проживал некий Григорий Еремеев?

– Такточно, на пятом этаже, но съехал он, недели две как будет.

– Он сам съехал?

– Никак нет, приятель ихний Василий веши забрал по просьбе Гришки.

– Василий? Почему не сам?

– Дак у него в деревне что-то стряслось, вот он и попросил од-носельца вещи-то забрать.

– Тебе он говорил сам?

– Не, этот Василий пришел и слова передал.

– Ты вещи и отдал вот так, без хозяина?

– Так и отдал.

– А Василий часто здесь бывал?

– Не так чтобы часто, но захаживал. Там, – он указал пальцем вверх, – в комнате много не насидишь, там другие жильцы, и они всегда крайне недовольны, не очень жаловали приходящих. Он во дворе его иной раз ждал.

– Фамилию Василия не знаешь?

– Никак нет, не интересовался я ихниею фамилиею, да и ни к чему было.

– Понятно. Кто еще с Василием дружбу водил?

Дворник пожал плечами.

– Что еще о нем знаешь?

– Да вроде как земляки, я ж говорил, односельцы.

– Кто еще мог знать Василия?

– Не общался Гришка ни с кем, придет под ночь, спать завалится, а с утра на заработки. Так целыми неделями.

– Где жил Василий?

– Не знаю, слышал, где-то в Коломне.

– Понятно. Как он выглядел?

– Дак обыкновенно, усы, борода, росточка небольшого, когда быстро шел, то ногу приволакивал.

– Значит, в доме никто не мог его знать?

– Это в точности говорю, никто.

– Хорошо.

Михаил после разговора все же поднялся на пятый этаж по грязной лестнице, ни которой, словно на толкучем рынке, выставлен был толи ненужный хлам, толи вещи, которые негде пристроить в комнатах.

Дежурный чиновник доложил Путилину, что известий от Орлова и Соловьева не поступало. Зато Жуков явился в сильном волнении, несколько минут прождал в дежурной. Затем спохватился, предупредил, что отлучится в Александро-Невскую часть по следственному делу о насильственном лишении жизни Еремеева.

– Хорошо, – кивнул Иван Дмитриевич Волкову и добавил; – Вот что, как только появятся агенты от господ Орлова и Соловьева, незамедлительно их ко мне.

– Хорошо!

Путилин отправился в кабинет, находившийся на втором этаже.

Нет горше часа, когда приходится ждать результатов. Это как на холсте у художника: на белоснежном поле проявляются цветные беспорядочные полоски, и с каждым новым мазком картина обретает свою жизнь и наконец превращается в лес, в поле, в человека. И начинаешь удивляться волшебству обычной кисти, зажатой в талантливых пальцах.

Придя в кабинет, Путилин сел за написание черновой записки, в которой помощник градоначальника просил изложить соображения по искоренению преступности в столице. Санкт-Петербург – зеркало империи.

Несколько часов никто не тревожил, так что Путилин успел закончить написание соображений по реорганизации сыскного отделения.

Раздался стук, и перед распахнутой дверью остановился Жуков. По его виду Путилин понял, что разговор с Фадейкой произошел с успехом для Михаила. Иван Дмитриевич с самого начала не верил, что вор способен пролить кровь, ведь Косого начинало мутить от одного ее вида, но человек непредсказуем.

Лицо Михаила выглядело усталым, но горящий блеск в глазах выдавал крайнюю степень удовлетворения прошедшим днем.

– Иван Дмитрия… – И он, глотая слова, дал краткий отчет: – Я имею уверенность, что названный Василий либо имеет непосредственное отношение к убийству, либо может прояснить сложившееся положение, ведь Еремеев ни с кем дружбы не водил, а здесь такая зацепка.

– Ты прав, но помысли, – произнес начальник сыска, опускай помощника на землю. – Да, ты установил личность убитого, ты узнал, где он проживал, с кем приехал. Если убийство – просто грабеж.

– Я думал над этим, – сощурив глаза, Михаил посмотрел на Путилина, – мне кажется, что Василий все-таки имеет непосредственное отношение к убийству. Почему он не заявил об исчезновении односельчанина, ведь мог подозревать об убийстве? Почему вместо этого поехал на квартиру и забрал принадлежащие Еремееву вещи?

– Здесь ты прав. Думаешь, он уехал в деревню, – Иван Дмитриевич заглянул в бумагу, – Самолва?

– Вероятно, Василия нужно искать там.

– Насколько я понимаю, ты хочешь выехать в Гдов.

– Хотелось бы.

– Почему просто не послать депешу в уездное управление?

– Они начнут выяснять, Василий может насторожиться. Если виновен, ищи его по России.

– Спорить не буду. – Путилин достал из нижнего ящика стола памятную книжку «Санкт-Петербург весь на ладони» за прошлый 1872 год, полистал его и остановился на странице приложения под номером LI. – Так, до Гдова удобнее добираться через Псков, на пятичасовой ты не успеешь. Вот на тот, что отходит в одиннадцать, в самый раз. Прибывает он в Псков поутру, в десятом часу. Таким образом, успеешь отдохнуть в дороге, – он захлопнул справочник.

– В третьем классе много не наспишь, – пробурчал Жуков.

– На большее ты пока не заслужил.

– Стараюсь.

– Сопроводительные бумаги подготовит Федор Иванович.

– Иван Дмитрия, сегодня воскресный день, – произнес Михаил, напоминая, что делопроизводитель, титулярный советник Блюм, сегодня отсутствует.

– Тогда к господину Волкову – и ступай с Богом.

– Я доставлю злодея, – напоследок произнес Жуков.

– Если он окажется убийцей, – добавил Путилин ложку дегтя в большой медовый бочонок Михаила.

Но не утерпел помощник и уже от двери решился сказать:

– Я не знаю, как объяснить, но во мне зреет внутренняя уверенность, что убийца он.

– Миша, – напутствовал его Путилин, – никогда не выражай уверенности в деле, ибо она может завести тебя в противоположную от дознания сторону. Всегда основывай свое убеждение на твердо установленных фактах, а не на предположениях.

Жуков больше не произнес ни слова, тихонько затворил дверь, скрывшись с глаз долой.

Начальник сыска поднялся и подошел к окну, за которым начинала сгущаться зимняя тьма. Потом вернулся к столу, разложил карту столицы, склонился над ней. Пальцем провел по Владимирскому, остановился на пересечении с Невским, вернулся к Съезжинской, по ней до Николаевского. Прав штабс-капитан, прав. Надо разыскивать даму, к которой направлялся ловелас. Может быть, там можно узнать имя убитого.

Ивана Дмитриевича беспокоило другое: если чиновники по поручениям – господа Соловьев и Орлов – прибудут в отделение без каких бы то ни было результатов, тогда что?

Если допустить, что соображения не верны, то производить розыск по присутственным местам столицы? Будет упущено время. Можно прописать в газетах об исчезновении мужчины двадцати пяти – тридцати лет. А если убитый чиновник приезжий?

Во всех газетах России не разместишь объявлений. Придется ждать, пока из какого-либо места пришлют депешу о розыске уехавшего в Санкт-Петербург Ивана Ивановича Иванова, опять же драгоценное время будет упущено.

Забыл ты, Иван Дмитрия, напутствовал себя Путилин, ведь убитый должен был где-то проживать. Значит, согласно положению номер 118 от 8 мая 1867 (как избирательно работает память!) года приехавший должен предъявить паспорт и получить адресный билет. Отсюда следует, что оставлен багаж, а снимающий квартиру или живущий в гостинице пропал, об этом тоже не надо забывать. Но каждая проверка требует времени и людей.

Владимирский проспект в столь раннее время, казалось, вымер, даже двери собора Владимирской иконы Божьей матери с нарядными стенами, недавно покрашенными в желтый цвет, были закрыты. По Колокольной неспешно тащилась лошадь, на санях сидел клюющий носом извозчик.

Господин Соловьев обернулся к трем сопровождавшим его агентам.

– Ты со мной, – он указал на одного из них, – ты и ты будете по правой стороне проспекта проверять все заведения на предмет присутствия вчерашним вечером этого господина, – он протянул фотографическую карточку, – и узнавать именно у тех, кто вчера обслуживал посетителей.

– Ясно, – ответил за двоих коренастый мужчина средних лете уставшим взглядом.

– Приступайте.

Полевой стороне два дома, прилегавшие к площади, принадлежали барону Фредериксу, а он, как было известно, не терпел в своей собственности присутствия чужих людей, тем более увеселительных заведений. Следующий, трехэтажный, построил купец Лазарев, и первые два этажа были отданы за хорошие деньги под трактир; хотя заведение славилось чистотой и кухней, но богатая публика туда не шла.

– Нет, господин Соловьев, таких у нас не бывает, – хозяин с раннего утра принимал от торговцев привезенные продукты, сомневаясь в честности своих людей, – у нас харчующиеся попроще. Посмотрите на эти лица, разве среди них вы найдете, хотя бы одно благородной крови? – И сам же ответил: – Нет, таковых и не бывает.

– Мне хотелось бы поговорить с половыми.

– Хорошо, я позову.

Но те в самом деле ничего не добавили к сказанному хозяином и не смогли опознать человека, хотя память на лица у них была отменной.

Только в доме Павла Лихачева, где размещалась знаменитая ресторация господина Давыдова, Ивану Ивановичу улыбнулась удача.

– Вчерашним вечером ты обслуживал публику?

– Так точно.

– А вот этого господина помнишь? – Соловьев протянул фотографическую карточку официанту, тот бережно взял в обе руки, поднес ближе к глазам, потом дальше.

– Совершенно верно, помню-с я этого господина, помню-с, – сказал седовласый, в годах, официант, едва бросил взгляд на фотографию. – Они сидели-с вон за тем столиком, – он указал рукою.

– Один? – спросил Иван Иванович.

– Отнюдь, они были-с в компании уланского ротмистра.

– Ротмистра?

– Так точно-с, восьмого уланского полка.

– Хорошо, а почему восьмого?

– Нас в ресторации обязали знать отличия военных.

– Когда они покинули заведение?

– Точно сказать не смогу-с, но после двенадцати. Я их рассчитал, они-с немного посидели, выпили-с напоследок и ушли.

– Этот, с фотографии, был сильно пьян?

– Так точно-с.

– А второй?

– Офицер менее.

– Куда они ушли?

– Не могу-с знать, отсюда улица не видна-с.

– Эти господа не ссорились?

– Никак нет-с, приятельски, с улыбкой, сидели-с.

– Они ранее заходили?

– Только тот, что на карточке, бывали-с иногда здесь.

– С кем?

– Одни.

– Имена не слышал?

– А как же-с, господин ротмистр называл-с его Сергеем.

– Так, а офицера?

– Тот, что на фотографической карточке, называл-с его Ильей.

– Ильей?

– Так точно-с.

– Что можешь еще добавить?

– Может, мне показалось, – понизил голос официант, приблизив голову ближе к уху чиновника по поручениям, – но вон там, у стены, – он кивнул головою, – сидел молодой человек, по виду студент, и мне-с показалось, что он за ними следил, все выглядывал украдкой. Как только они поднялись, он тоже засуетился, расплатился, хотя целый вечер просидел за пустым чаем.

– Разве здесь так заведено?

– Нет, но нам не велено публике перечить.

– А дальше?

– Он выскользнул вслед за ними.

– Как выглядел этот студент?

– Лет-с, эдак, двадцать – двадцать три. Высокий, худощавое вытянутое лицо, без усов, бледен-с, словно солнца избегал, коротко стрижен, – четко отвечал официант, и было заметно, что не в первый раз докладывает полицейским, – в меховом пальто с бобровым воротником, но уже не новым, а поношенным, да и воротник изрядно потерт.

– Он был с тростью?

Расспрашиваемый на миг задумался.

– В точности сказать не могу.

– А у офицера или у того, второго?

– У них точнехонько не было.

– Значит, куда пошли, ты не видел?

– Ей-богу, не видел-с, – он перекрестился.

– Кто из работников мог видеть, куда они пошли?

– Не могу знать-с, если только Иван, тот, что у входа стоит.

– Где он?

– Как обычно, на месте.

Иван добавил к сказанному официантом, что два приятеля, офицер и чиновник, выйдя из ресторации, перешли проспект и направились к Съезжинской улице. Действительно, вслед за ними вышел высокий худосочный молодой человек в поношенном пальто с бобровым потертым воротником и направился в сторону, в которую ушли офицер и этот, с фотографической карточки. Была ли у него трость, он припомнить не смог. Но отметил, что студент ли, не студент находился в крайней степени взволнованности.

Повинуясь внутреннему чутью, которого не след было гнушаться, господин Соловьев обошел все заведения 1-го участка Московской части, но результата не достиг. В одном месте вроде бы узнали, но перепутали с другим посетителем, который приходил много раз в течение месяца, но потом перестал. Уставший, с болью в ногах, чиновник возвращался в отделение для доклада.

Штабс-капитан всегда доводил порученное дело до конца исключительно сам, поэтому в Невский переулок он направился в сопровождении двух агентов, которые только слушали да стояли за спиной. Те пять домов, что составляли переулок, Орлов проверил быстро. Дворники успели наговориться о ночном убийстве. Никто из них не признал предъявленного на фотографической карточке человека, говорили, что в домах, которые им поручены, он не проживал и ни к кому не приходил.

До Владимирского моста, который поднимался над Лиговским каналом, продолжая Кузнечный переулок, стоял только один в пять этажей доходный дом. Остальные – деревянные – представляли собой складские помещения, где купцы хранили товары.

Дворник чуть ли не вдвое сложился, приветствуя неизвестных, когда во двор, который он убирал, вошел высокий красивый офицер в форме штабс-капитана и с ним двое. Орлов опытным взглядом отметил, что повелитель метлы и лопаты не на шутку перепугался. Значит, есть от чего, мелькнуло у него в голове.

– Здравствуйте, ваше благородие!

Василий Михайлович осмотрелся.

– Мне надо с тобой поговорить без лишних глаз.

– Прошу, ваше благородие, в мою обитель.

Дворницкая оказалась небольшой, но уютной.

– Присаживайтесь, – Дворник поставил единственный стул с высокой прямой спинкой Орлову.