Текст книги "Искатель, 2018 №7"
Автор книги: Сергей Иосич
Соавторы: Игорь Москвин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Улицы города были пусты, только на некоторых перекрестках горели костры для обогрева прохожих – давнее распоряжение обер-полицмейстера. Дрова закладывались в круглые решетки из железных прутьев. Почти у каждого костра находился городовой, который распоряжался, чтобы хозяева близлежащих домов выделяли дрова для обогрева бродяжного люда. Около полицейского жались к кострам несколько замерзших человек в рваной одежде, в шапках или с завязанными платком ушами. Дворовые голодные собаки с поджатыми хвостами вздрагивали от каждого движения людей и отскакивали в темноту при любом признаке опасности. Иногда у таких костров стояли сани, извозчики подходили обогреться в ожидании седоков. В нынешнюю зиму, когда большие морозы опустились на город, костры горели круглые сутки, даже чайные были открыты днем и ночью. По улицам несколько раз за ночь разъезжали конные патрули городовых или солдат. Они смотрели, не замерзает ли кто на улице: пьяный, заснувший извозчик или бедняк, у которого нет пары копеек на ночлежный дом.
В Невском переулке, подняв высокий воротник и спрятав руки в теплые перчатки, расхаживал, притаптывая снег, пристав Московской части 1-го участка подполковник Василий Евсеевич Тимофеев, приехавший тотчас же после получения сведения об убийстве неизвестного хорошо одетого господина. Полицейский угрюмым видом показывал свое недовольство ночным вмешательством в спокойный сон.
Путилин вышел из тесных саней. Фонарь на столбе, в котором за не очень чистым стеклом стояла керосиновая лампа, давал больше сумрака, чем света. Начал разминать затекшие от неудобного сидения ноги.
– Здравия, Иван Дмитриевич, – услышал он простуженный голос пристава, огласившего улицу сухим кашлем.
– Думаю, Василий Евсеевич, здоровья не помешало бы вам, – ответил Путилин на приветствие.
– Вы правы, – Василий Евсеевич приложил к лицу платок, – немножко прихватило. Морозы доконали. С нашими горожанами даже поболеть по-человечески невозможно, происшествие чуть ли не каждый день.
– Вот бы на время болезни начальника сыскной полиции преступления отменить. – Путилин подошел ближе и негромко добавил: – Я, честно говоря, болел бы до отставки.
Пристав засмеялся хриплым, сквозь кашель, натужным смехом.
– Кто там у нас? – Путилин кивнул на убитого, черным мешком лежащего у стены дома.
– Судя по одежде, человек небедный, но меня занимает вопрос: что он делал в этом переулке, рядом с каналом, славящимся людьми отнюдь не примерного поведения?
– Попробуем разгадать эту загадку. Позволите мне взглянуть?
– Да-да, сегодня я вам не помощник, уж извините.
– Василий Евсеевич, перестаньте. Лучше пройдите в теплое место, чтобы окончательно не слечь. Хворь лечить надо, а не давать ей тело на растерзание.
– Хорошо, – произнес пристав, – если я понадоблюсь, пошлите за мной городового.
– Идите, Василий Евсеевич, я после полудня буду у вас и проинформирую об убитом и мерах, предпринимаемых мной.
– Вы думаете, он был не один? – Пристав имел в виду преступника.
– Пока не знаю.
– Тогда разрешите откланяться?
– Лечитесь, Василий Евсеевич.
Сколько Иван Дмитриевич на своем веку повидал и убитых, и покалеченных, но всякий раз не мог со спокойным сердцем смотреть на деяния рук человеческих.
– Кто нашел убитого? – спросил Иван Дмитриевич, не поворачивая головы, все равно в свете едва живого фонаря виднелись только темные силуэты.
– Я, ваше высокородие, городовой Петров!
– Подойди ближе. – Когда тот приблизился, Путилин вновь сказал в темноту: – И принесите сюда света.
Городовой вытянулся, словно на параде.
– Как тебя по батюшке?
– Иван Иваныч.
– Так, Иван Иваныч, рассказывай, как его, – Путилин указал на черный куль, – нашел.
– Ваше…
– Иван Иваныч, обращайся ко мне «Иван Дмитрич», – устало выдавил из себя начальник уголовного сыска.
– Я, ваше… Иван Дмитрич, – поправил Петров себя, не дав хода уставному обращению, – в нынешний мороз обхожу порученные мне улицы раз в час.
– Каким маршрутом ты ходишь? – перебил его Путилин.
– На перекрестке Нового и Кузнечного горит костер, так там я греюсь, потом до Литовского канала, по набережной до Невского проспекта, по нему до Нового, а там и до Кузнечного.
– Что угораздило зайти в переулок?
– Дак, я бы мимо прошел, но меня, словно под руку кто толкнул. Повернул, прошелся десяток саженей, вижу, что-то темное, навроде мешка, валяется. Вот и решил поближе посмотреть.
– Раньше при обходах заходил?
– Поверите, сюда никогда. Тут всего-то пять домов, три по левой стороне улицы, два подругой, и проверять-то нечего. Всегда тишина и покой. Видите, темень какая. Люди боятся ночной порой здесь ходить, стороной обходят.
– А сам-то?
– Что – сам? Служба такая.
Путилин знал, что улицы на этом участке изобилуют притонами и приезжими бандитами.
Убитый лежал, уткнувшись лицом в мостовую, из спины торчала причудливая рукоять. Удар нанесли под левую лопатку мастерски, одно движение – и человек не чувствует, как его душа отправляется в неизведанные дотоле места. Одет убитый был в дорогое пальто с меховой подкладкой. Шапка валялась рядом, припечатанная к мостовой чьим-то сапогом. Внимание Путилина привлекла ровная палка в аршин длиной, лежавшая в стороне от убитого. Поднял ее. Только тогда понял – рукоять, торчащая из спины, как нельзя кстати подходит к круглому длинному предмету, что сжимал в руке. Преступник ходил с тростью, которая являлась оружием. Хоть что-то – надо попытаться найти хозяина. Если, конечно, это диковинное оружие изготовлено в столице и не является слишком; старым, привезенным из чужих краев.
Проверил карманы, но кроме горсти монет, серебряного портсигара с вензелем (хозяина?), золотого брегета с массивной цепью – больше ничего не было. Ни намека на имя, ни единой бумажки, ни завалявшейся визитной карточки. Хотя нет, а портсигар? Он ныне становился вторым кончиком из клубочка.
То, что придется устанавливать фамилию убитого, – один из моментов сыскной работы. Лежащий на очищенном от снега тротуаре – не нищий без роду и племени, вполне обеспеченный человек.
– Ваше высокородие, – обратился к Ивану Дмитриевичу околоточный, приложив руку к шапке.
– Слушаю, – не сразу ответил Путилин, погруженный в смутные мысли.
– Ваше высокородие, куда убиенного везти? В Обуховскую?
На минуту начальник сыска задумался, можно, конечно, везти в Обуховскую, там доктора опытные, знающие, но в анатомическом Васильевской части обратят более пристальное внимание на убиенного, подметят самое незначительное.
– На Васильевский, – подытожил размышления Путилин.
– Разрешите исполнять?
– Да. – И добавил: – Пожалуй, больше ничего нового здесь не найти.
Когда убитого увезли, Путилин остался стоять под фонарем. Улица маленькая, пять домов в несколько этажей.
Откуда он мог идти? С Невского ли? Вполне может быть. С Владимирского? Далековато. С Нового? Но там нет привлекательных для небедно одетого человека увеселительных заведений, хотя вполне мог идти от приятелей. Но почему не взял извозчика?
Иван Дмитриевич поднял взгляд к небу, дома черными стенами уходили вверх и там сливались с темнотой. Сколько жил в столице, но так и не смог привыкнуть к погоде града Святого Петра. Тяжелые тучи неделями висят над городом, словно непременная деталь пейзажа. Изредка мелкие снежинки закружатся в воздухе, давая в подарок ветру колючие иголки, бросаемые затем прямо в лицо.
Шел шестой час пополуночи, когда начальник сыска, отряхнув с обуви снег, поднялся в свой кабинет. Напротив входа висел портрет царя в полный рост. Государь неотступно строгим взором следил за тем, с каким усердием несет Путилин доверенное ему искоренение нарушителей закона в столице.
Будто ведя с ним немую беседу, Иван Дмитриевич пожал плечами и развел в стороны руки, словно оправдывался за ночное происшествие.
Сел в кресло, из которого не видел укоризненного нарисованного взгляда. Потом пододвинул к себе лист бумаги, чернильный прибор, в котором открыл крышку чернильницы, и застыл в нерешительности. Перед глазами стояла картина из Невского переулка: темная груда, словно мешок, из которого выросли ноги в дорогой обуви, и руки, раскинутые в стороны. Казалось, человек силился обнять землю. И конечно же, причудливая рукоять. Нет ни малейшей зацепки, а в голове вертятся слова из какого-то романа: «Ночь опустила траурные крыла на грешную землю». Опустила, добавил бы Иван Дмитриевич, и унесла с собою еще одну молодую жизнь.
Если в первые минуты не приходит ничего путного, знал Путилин, стоит на некоторое время отвлечься, чтобы потом вернуться со свежей головой и новыми путями к решению задачи.
К чему идем? Страшно читать отчеты по полицейским участкам о совершенных злодеяниях, а еще страшнее становится читать газеты, в которых много кровавых подробностей житейских драм, словно не только литератор, но и читатель получает удовольствие от прочитанного. «И мальчики кровавые в глазах», – прав Александр Сергеевич, предвидел падение моральных устоев не только в своих строках. А может, это старость незаметно подбирается ко мне», – подумалось Путилину, с чувством брюзжания по поводу и без оного.
Итак, по дознанию. Стоило обратить внимание на личность убитого, но неизвестна. Выяснится – скоро или нет, но выяснится. Придется городовых и околоточных, несущих службу на ближайших к месту убийства улицах, отправить в анатомический, чтобы они смогли опознать. Может быть, жил недалеко от места убийства, а может, приходил к кому по-приятельски. Далее, посетить ближайшие увеселительные и питейные заведения, обратить внимание на почтенные ресторации, наверное, от Николаевской, нет, пожалуй, от Владимирского до Гончарной и от Разъезжей до Малой Итальянской.
Начальник сыска надеялся, что вскрытие добавит свою лепту в расследование: как нанесена смертельная рана? Торопливой рукой или расчетливо поставленным ударом? Был ли пьян на минуту убийства неизвестный? Да, еще трость, очень приметная. Надо заняться и этой стороной медали. Если изготовлена недавно, то есть шанс, ведь кто-то же заказал ее? На таких изделиях мастера, не только за границей, но и свои, предпочитают оставлять знак, клеймо, показывая тем самым мастерство перед сотоварищами по ремеслу.
Пробуждение было внезапным, словно кто-то изнутри заставил открыть глаза. Сумрачный свет проникал в комнату сквозь неплотно закрытые шторы и морозные узоры на стекле. Проснувшийся человек заложил руки за голову и устремил взгляд в потолок, который белой простыней навис над комнатой.
Его кинуло в холодный пот при мысли о ночном убийстве. Что все-таки произошло? И этот пышноусый незнакомец. Кто он? Откуда взялся? Может быть, случайность? Тогда почему незнакомец не обшарил карманы, а сразу же сбежал? Страх? Но зачем убивать?
Человек потянулся за стаканом воды, который всегда ставил на ночь, выпил маленький глоток.
Зачем мне его бумажник? Зачем залез в карман? Покосился на толстый черный бумажник, лежащий около стакана. Стало как-то не по себе, вроде бы ты ни при чем, а чувствуешь вину за поступок другого человека.
Слово «поступок» обожгло. Лежащий укусил указательный палец, чтобы невзначай не закричать от страха. Как же можно назвать поступком лишение жизни даже такого гадкого человека, как Левовский? – снова пронеслось в голове у лежащего. Как быть? Поехать к Марье Николаевне? Что ей сказать? Беспечно вести себя после происшедшего нет мочи. Да и куда деть бумажник? Он покосился на траурный предмет. Казалось, он сам притягивает взгляд. Но было боязно, взять его в руки, словно сможет оставить на ладонях несмываемые кровавые следы.
Сел и руками потер виски от неожиданно пришедшей мысли. Такой счастливый поворот фортуны в судьбе молодого человека сам по себе не мог упрочить положения для завоевания сердца Марии Николаевны. Ведь для получения руки девушки нужны средства, а их-то и не было, и не предвиделось. Хозяйство пращуров разорено стараниями отеческих забот. А действительный статский советник Николай Васильевич Залесский, директор Департамента железных дорог и чиновник по особым поручениям при начальнике Главного морского штаба, папенька Машеньки, никогда не отдаст руку одной из дочерей начинающему юристу без состояния.
Он не утерпел и вскочил с постели. Хотелось до боли в сердце повидать прелестную девушку, за одну улыбку которой и щебетание готов отдать жизнь.
Нанести визит? Слишком рано. Молодой человек заварил себе чаю. Отхлебывая горячий напиток, не заметил, как налил третью чашку, поглядывая на последнее оставшееся у него богатство – брегет.
Стрелки едва двигались, показывая нетерпеливому человеку медлительность.
Молодой человек долго ходил по комнате, то и дело задевая мебельные углы. Наконец решился и по чистой, надраенной до блеска лестнице спустился на улицу. Поднял голову и долго смотрел на низкие серые тучи, застывшие в неподвижном молчании над городом. Прохожие обходили его стороной, боясь потревожить или нечаянно задеть.
Дворники давно убрали снег с тротуаров. По обнажившемуся деревянному настилу с неприятным скрипом проезжали сани.
Наконец молодой человек очнулся от минутного забытья, поднял потертый бобровый воротник старенького мехового пальто и направился на Литейный проспект пешим ходом. Там, в доме Романа Риттера, папенькой Машеньки была арендована квартира в шесть комнате маленьким балконом.
На извозчика денег не нашлось. Пока шел, шилом жалила мысль: что же рассказать девушке? Порочить ушедшего в небытие Сергея Ивановича не хотелось, но и сказать неправду он не посмеет.
«Зачем иду?» – в сотый раз спрашивал молодой человек и не находил разумного ответа. Ноги продолжали нести к заветной цели.
Вот долгожданный дом.
Он на миг задумался перед дверью квартиры, повернул рукоятку звонка, и где-то в глубине звякнул колокольчик, потом еще раз и еще.
За открытой дверью появилась Лиза, недавно нанятая на работу.
– Проходите! Марья Николаевна в гостиной собираются чай кушать. – Лиза знала, что молодого человека принимали в семье, как сына старинного друга Николая Васильевича. – Разрешите?
Молодой человек протянул снятое пальто.
– Я доложу о вас, Марье Николаевне.
Через минуту Лиза воротилась.
– Прошу, – открыла она дверь в гостиную.
Молодой человек сделал несколько шагов, застыл на пороге. Машенька была обворожительна, кругленькое личико с ямочками на алеющих щеках, волосы, собранные на голове в причудливую высокую прическу, несколько светлых локонов завитками спускались по вискам. Она улыбалась, обнажая белоснежную полоску зубов.
– Я не ожидала, что ты составишь мне компанию, – прожурчал лесным ручьем голос.
Он молчал, позабыв поприветствовать.
– Что стряслось? – Вмиг лицо девушки преобразилось, застыло – то ли от внезапного удивления, то ли от предчувствия беды.
– Я… – выдавил он из себя, потом подошел к столу, дрожащей рукой налил из графина воды и выпил почти одним глотком. После того как поставил стакан на место, продолжил, стараясь не встречаться глазами с взглядом девушки: – Принес скорбное известие, – и вновь замолчал.
– Что стряслось? Говори, говори, не молчи. – Она вцепилась в подлокотники кресла, подавшись хрупкой фигуркой вперед.
– Сегодня ночью произошло несчастье, которое непосредственно коснулось тебя.
– Сергей, – вскрикнула девушка, пытаясь подняться, но ноги не держали, и девушка рухнула, лишившись чувств.
– Помогите, – крикнул в отчаянии молодой человек.
Он не слышал, как гостиная наполнилась слугами.
Через несколько минут Марья пошевелилась, бледность начала исчезать со щек.
– Скажи, что с ним? – первое, что она смогла вымолвить.
– Сегодня ночью… – Он отвел взгляд в сторону, потом выдохнул едва слышно: – Он мертв.
Ее глаза расширились от услышанного. Она не верила или не хотела верить.
– Что с ним? Скажи, не томи.
– Убит.
Она восприняла слова молодого человека как признание.
– Уйди, уйди от меня, – взгляд красноречиво говорил о мыслях; и чувствах. Спустя некоторое время сознание вновь покинуло Марью.
Он не помнил, как схватил шапку и пальто, как выскочил на Литейный, едва не угодив под копыта лошади, которая шарахнулась в сторону. Он не помнил, как пальто оказалось не только надетым, но: и застегнутым на все пуговицы, как шапка водрузилась на голову. Он ничего не видел и ничего не слышал, только ноги несли по городу и открытые глаза Машеньки с удивлением взирали на него, в ушах звенел ее голос «уйди от меня», «уйди от меня», «уйди».
Пойти в полицию. Что я им скажу? Что следил за женихом девушки, в которую влюблен, чтобы доказать, что он недостоин Машеньки? Что у этого отвратительного человека на набережной Литовского канала живет полюбовница, к которой он ходит сразу же после визита к Залесским?
«Не сочтут ли там меня душевнобольным?»
К себе на квартиру идти не было сил. Сидеть в одиночестве: среди четырех стен он побоится. Еще страшнее будет зажечь свет и ненароком увидеть в зеркале или стекле отражение своего лица с безумным взглядом, всклокоченными волосами. Уж лучше угодить в каталажку, провести ночь на тюремной койке среди питерских отбросов, чем услышать от любимой девушки «уйди», брошенное как бродячей собаке, с долей презрения и откровенной брезгливостью.
В карманах наскреб целковый серебром и медью. Размышлять много не стал, зашел в ближайший трактир, даже не взглянул на на-* звание. Устроился в углу, не столько чтобы побеспокоить кого-тс своим присутствием, а скорее всего, чтобы никто не тревожил его.| Сколько выпил, он не мог сказать. Противное хлебное вино через; силу заставлял себя пить, чувствуя, что это и есть нужное лекарство от хандры, любви и боли. Был поздний вечер, когда он побрел на свою, ставшую постылой, квартиру. В голове шумело, и плыло перед глазами. От непривычного ощущения стало легко, казалось, свалились с плеч напасти. Они исчезли где-то там, за дымкою, что окутывала не только взгляд, но и голову, мысли, застывшие слова. Молодой человек шел, не чувствуя под ногами земли. Как он не догадался сразу, что столь неприятная жидкость с отвратительным запахом так обостряет чувства.
Я свободен от всего, хотелось вскрикнуть во все горло, но не хватало сил.
Исследование Путилиным печатного слова прервалось на середине следующей статьи. Довольно-таки тихий, но в то же время настойчивый стук нарушил добровольное заточение.
Не успел Иван Дмитриевич открыть рта, как поначалу в кабинет заглянула голова с нечесаной копной волос, а вслед за ней, как вода сквозь сито, просочился помощник Миша Жуков.
– Иван Дмитрия. – Быстрым шагом помощник пересек кабинет и без позволения плюхнулся на стул. В таких случаях становится очевидным, что Михаил Силантич Жуков прибыли-с с важнейшими вестями и желательно его поскорее выслушать. Ведь нельзя же с ходу бить по рукам.
– Я уделю тебе пять минут, только пять минут, так что докладывай кратко и по сути.
– Мне удалось взять след, чтобы выяснить личность зарезанного, – выдавил Миша на одном вздохе.
– Как? Неужто? – искренне удивился начальник сыска, недоумевая, как помощник мог это выяснить, ведь с минуты убийства прошло всего-то четыре – пять часов. К тому же в Невском Миша не присутствовал.
Только потом осенило. Две недели тому у Обводного обнаружили убитого, тоже зарезанного ножом. По отчету врача, делавшего вскрытие, убит самым обычным ножом с односторонней заточкой. Найден тот убитый был около семи часов утра. Одет был в рабочую одежду. В подобной ходит почти половина рабочего люда. Ни одной бумажки в карманах, никакого намека на личность убитого, ни одной мало-мальски пригодной ниточки и никаких заявлений о пропаже. Становилось ясно, что обнаруженный – приезжий без отметки в участке, и делалось понятным, что выяснить имя убитого в ближайшее время не удастся. Хотя, как полагается, был фотографирован: вдруг когда-нибудь представится случай найти человека, который опознает. Но Миша в деле проявил упорство, сел и сопоставил протоколы обнаружения тела и вскрытия. Оказалось, что в желудке убитого непереваренный картофель. Жуков поехал к врачу, который пояснил, что этот человек ел не просто вареный картофель, а в похлебке, и не вечером, а за час до своей гибели. Миша уверился, что тот каждое утро заходил в одно и то же заведение, чтобы перед работой набраться сил. Помощник установил несколько харчевен, постоялых дворов, съестных лавок, в которых бедному рабочему люду подавали такую похлебку. И в течение почти двух недель по утрам посещал заведения по причине розыска пропавшего земляка. Что, мол, вместе пришли в город, а приятель взял да сгинул, будто нашел занятие поденежней. Переодевался в кургузый, неопределенного цвета пиджачок, брюки с вытянутыми коленями и в до боли в ушах скрипучие сапоги. Путилин понимал, что помощника мутит от похлебки, но настойчивость вызывала уважение.
– В одной харчевне сказали мне, что захаживал к ним мужичок, схожий по описанию. Даже сказали, что у него одна из пуговиц на пиджаке больше остальных была, как у нашего убитого. За другими подробностями посоветовали обратиться к Фадейке Косому, – он, хитрющими глазами посмотрел на Путилина.
– К Фадейке? – повторил Иван Дмитриевич. – К Косому?
– Так точно.
– Нашел ты мне занятие, – пробурчал начальник, кивая. – Придется самому навестить его. За что он у нас посажен?
– За кражу.
– Ах да! – Путилин сделал вид, что вспомнил малого с косой саженью в плечах (не отсюда ли его прозвище?). Глаза у него голубые, как небесный свод весенней порой, и нет в них каких-то изъянов. А взяли вора по случайности, если можно так сказать. Фадейку Путилин знал лет пять, как он только в столице объявился и именовался Фаддеем Осиповым Кондратьевым. Несмотря на высокий рост и богатырскую крепость, ловок, как самая шустрая кошка. Один раз компания приехавших из деревни крестьян продала с хорошим наваром свои товары. Вечером крестьяне с туго набитыми деньгами кожаными поясами пришли в гостиницу и остались ночевать все в большой комнате. Утром оказалось, что почти все пояса с деньгами исчезли. Вором мог быть только кто-нибудь из самих торговцев. Дверь была заперта на задвижку, а окна – с решетками, и кроме того, они с прибытка решили устроить маленький пир: перед окнами стоял большой стол, заставленный посудой, бутылками и через который в темноте невозможно было перелезть, не произведя сильного шума. Вор-то – не сова. Заподозрили одного из менее надежных сельчан. Обыск продолжался очень долго. В конце концов оказалось, что к ним подкатывал Фадейка, но они грубо ответили, чарку не налили, а он человек злопамятный и нрава мстительного. Проник через решетку, отогнул ее и перелез через стол, не произведя ни малейшего шума. Отогнутые прутья вернул на место, но следы на них оставил, вернее на рубахе, от ржавого железа, – видимо, напружился, когда протискивался сквозь неподобающую его стати щель. Утром не дал деру с добычей, а так и остался в гостинице, наблюдая со стороны, как односельчане выплескивают друг на друга накопившуюся желчь. Атак какой давно находился под пристальным вниманием, помощник пристава решил его проверить, и… в карманах оказалась вся добыча, Фадейка не соизволил даже кожаные пояса выбросить, в которых находились похищенные деньги. Да и отпираться он не стал, только посмеивался добродушной улыбкой, словно отомстил неразумным обидчикам. Сразу же был взят под стражу и посажен в холодную. – Так, так…
– Иван Дмитрич! Может, я сам, – помощник стушевался и умолк.
– Нет, Миша, Фадейка – тертый калач, его голыми руками не возьмешь, от тебя он запросто отделается прибаутками. – Путилин видел перед собою крайне недовольное выражение лица помощника. – Ты не обессудь, но допросного опыта у тебя маловато.
– Я согласен, – Мишин голос дрогнул, выдавая желание довести дело до конца, ведь столько он потратил сил, выискивая по крупицам нужные для следствия сведения. – Кондратьев больше вам по зубам.
– Не буду тебя разочаровывать, но найден второй труп, тоже зарезан, хорошо одет, но, к сожалению, без единого документа, а бумажник похищен.
– Где? – только и сумел выдохнуть Жуков.
– В Невском переулке.
– У Литовского?
– Совершенно верно.
– А нож?
– Остался в спине найденного. Ну ладно, Миша, хорошо, поезжай-ка ты на допрос, – озвучил свое решение начальник. – Где Фадейка прохлаждается?
– В Выборгской части.
– Езжай, допроси Кондратьева, надеюсь, орешек окажется тебе по зубам.
Жуков вскочил, словно подброшенный со стула невидимой пружиной.
– Я мигом.
– Миша, – Путилин осадил его пыл, – в нашем деле спешка вредна. Допрос веди не абы как, а так, как я тебя учил: учтиво, сдержанно, чтобы допрашиваемый открылся перед тобою, а не спрятался за стеною «не видел, не знаю, моя хата с краю».
– Иван Дмитрия, – по лицу было видно, с какой серьезностью, помощник отнесся к поручению, – я не намерен подводить вас.
– Вот слова не мальчика, а мужа. Дай Бог тебе, Михаил, удачи! Ступай, – махнул рукой Путилин и, когда тот повернулся, добавил ему в спину: – Позови дежурного чиновника.
Дверь, тихонько скрипнув, затворилась, скрыв от глаз молодого помощника.
Дежурным по сыскному отделению был коллежский асессор Иван Андреевич Волков, состоявший одним из трех чиновников для поручений. Иван Дмитриевич приказал разослать посыльных для вызова: штабс-капитана Орлова, находящегося постоянно при 4-м участке Коломенской части, и надворного советника Ивана Ивановича Соловьева, имеющего местопребывание на Большой Подъяческой. Сам же начальник разложил на столе карту столицы начал размышлять. Путилин знал, что надобно получить протокол вскрытия и фотографии неизвестного, которые в обычном порядке делаются для предъявления родственникам, знакомым и иным личностям для опознания.
– Иван Андреевич, – обратился Путилин к дежурному чиновнику. – попрошу вас, как только прибудет первый из посыльных, отошлите его на Васильевский за протоколом вскрытия.
– Хорошо, Иван Дмитриевич, – произнес Волков.
Ночью Иван Дмитриевич обратил внимание на руки убитого незнакомца. Тогда показалось, а потом просто переросло в уверенность, что найденный служит чиновником в одном из присутственных мест. Ведь у военного на правой руке остаются места натертостей, которые не проходят со временем, если даже он уходит в отставку. У чиновника на руках следы чернил. Рабочий люд в такой одежде не ходит, хотя остается еще один вариант. Правда, довольно-таки сомнительный: убитый – или мошенник, или приехавший из провинции гуляка. Вопросы, вопросы, вопросы…
– Итак, господа, – обратился начальник к сидевшим чиновникам для поручений, – основным пунктом отправления нашего дознания является установление личности убитого. Какие будут соображения?
Минутная тишина показала, что в головах зреют решения, не никто не решается их озвучить.
– Иван Дмитриевич, – первым нарушил невольное молчание Иван Иванович Соловьев, находящийся четыре последних года в должности чиновника по поручениям. Его Путилин выделял из сыскных агентов. Головой не обижен, и на его счету не одна сотня раскрытых преступлений, а кроме всего прочего, надворный советник обзавелся целым штатом осведомителей, которые серьезно помогали в розысках. – Я согласен с вашими соображениями, но думаю, стоит проверять не только заведения, но и дома. Вы говорите, что фотографии будут готовы, это облегчит поиски. – Он склонился над картой. – Я предлагаю начать с Владимирской площади. С агентами направлюсь к Невскому и по Литейному к Малой Итальянской, далее к Надеждинской и по ней… – он показывал пальцем.
– Хорошо, – кивал начальник. – Ваше мнение, Василий Михайлович?
Штабс-капитан Орлов все не мог приспособиться к статской жизни, военная выучка – это на всю жизнь. Он пожевал длинный ус, что-то прикидывая в голове.
– Как я понял, найденный одет в дорогое партикулярное платье, выпил ли лишнего – пока неизвестно, так?
– Так.
– Убит здесь, – Василий Михайлович показал указательным пальцем место на карте, – в Невском переулке, значит… Как он лежал? – неожиданно спросил штабс-капитан, посмотрев в глаза начальнику. Поначалу Путилин не понял вопроса.
– Головой к каналу, выражение лица спокойное, будто не ожидал смертельного удара. В карманах пусто, но на ограбление не похоже. Заколот тонким лезвием с ручкой от трости, которая валялась рядом. Самое главное, что убийца не стал забирать с собой столь важную улику.
– Может, он заранее готовился и трость похищена у другого человека?
– Вполне возможно.
– Далее, – продолжил Орлов, – предположим, незнакомец шел к Лиговскому каналу. Не совсем спокойное место для прогулок. Изобилует опасными личностями. Если он здесь живет, то наверняка приехал бы на санях, а если шел пешком, то, может быть, здесь живет дама, которую он навешает и не хочет, чтобы об их связи знали посторонние.
– Или он находился недалеко в заведении и решил пройтись, – дополнил Иван Иванович.
– Но как бы там ни было, неизвестный мог идти сюда, – Василий Михайлович указал на карте на дома, стоящие по правую сторону вдоль канала до Владимирского моста.
– Почему эти? – спросил Соловьев.
Путилину стали понятны рассуждения бывшего военного. Эрлов посмотрел на начальника, который кивнул, мол, продолжайте.
– Я думаю, если бы ему были нужны вот эти дома, – он провел зальцем по карте к Невскому проспекту, – то наш найденный прошел бы до Знаменской площади и свернул на канал. Но не стал так делать, значит, ему нужно было в те дома, на которые я указал ранее. По Новому проспекту он шел из-за того, что он лучше освещен и на нем несут службу городовые.
– Понятно.
– Василий Михайлович, тогда я попрошу вас начать проверку указанных домов, а вы, – Путилин посмотрел на Соловьева, – начните с Владимирского. Если соображения верны, то незнакомец мог следовать из заведения господина Палкина, – указал он карте на пересечение Невского проспекта и начала Литейного, – из рестораций господ Давыдова, Чванова, Дюре, – палец проехал по Владимирскому проспекту, – и далее либо по Кузнечному, Свечному или Стремянной на Николаевский и на Новый.
– Не надо исключать и Невский до Нового, – дополнил штабс-капитан.
Путилин кивнул.
– Надеюсь, сегодняшние пути поисков определены.
Дробный стук раздался в дверь.
– Разрешите? – на пороге показался нынешний дежурный чиновник Волков. – Прибыл посыльный с протоколом вскрытия и фотографическими карточками. – Он сделал несколько шагов к толу, протянул начальнику большой серый конверт и завернутую льняную ткань трость.
– Благодарю, Иван Андреевич, – Путилин поднялся.
– Иван Дмитриевич, к четырем часам вас просил прибыть помощник градоначальника господин Козлов.
– Хорошо, – Путилин невольно тяжело засопел.
Невзирая на воскресный день, Александр Александрович уже в присутствии, и теперь начнется незримый контроль за ведением дознания.
