Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9

После механического цеха гончарная слободка встретила нас как другой мир. Воздух здесь был густым и влажным, пропахшим сырой землей, обожжённой глиной и древесным дымом. Под ногами хрустели осколки керамики, выброшенные за ненадобностью – горлышки от разбитых или бракованных кувшинов, донышки мисок, покрытые потрескавшейся глазурью, весь этот ненужный хлам местами придавал разбитой дороге хоть какую-то прочность. Вдоль заборов громоздились груды битого кирпича и щебня, а из-за покосившихся ворот доносились звуки работы: стук молотка, скрип дерева и изредка – отборный мат, как катализатор успеха нового эксперимента.

Гришка, шедший впереди, ловко обходил самые грязные участки, и его поношенные штиблеты всегда уверенно находили твёрдую землю.

– Колчин тут как своего рода патриарх, – бросил он через плечо, понизив голос. – Все его знают, все его боятся. Говорят, лет двадцать назад он одного заезжего купца чуть ли не скалкой по башке отделал, когда тот начал торговаться слишком нагло.

Я кивал, внимательно оглядываясь. Это место было настоящим царством ремесла, нетронутым фабричной стандартизацией. Каждая мастерская была уникальна, со своим характером, угадывающимся в разбросанных инструментах и незаконченных изделиях.

– А глина у него и правда хорошая? – уточнил я.

– Лучшей в округе слывёт, – подтвердил Гришка. – Но он её зря не отдает. Только под заказ или в обмен на услугу. Вот этот его пресс… он с ним уже месяц бьётся. Механики городские разводили руками одни, другие денег с него хотят немерено. Вот он и сидит на своём золоте, как дракон.

Мы свернули в тупиковый проулок, где запах глины и дыма стал почти удушающим. В конце него стояла низкая, почерневшая от копоти мастерская с покатой, почти до земли, крышей. Дверь была распахнута, и из неё лился скудный свет и доносились те самые отборные ругательства, о которых предупреждал Гришка.

– Ну, профессор, держись, – сказал мне Гришка, остановился и жестом указал на открытую дверь. – Твой выход. Я тут подожду. Если что, кричи – вломлюсь, вытащу. Надеюсь.

Я усмехнулся. Силовое решение здесь не сработало бы, нужно было говорить на языке старика. А он, судя по «живому» описанию Григория, понимал только действительных мастеров.

Мастерская была настоящим средоточием хаоса. Воздух стоял густой, наполненный мельчайшей взвесью обожжённой глины, от которой першило в горле. Повсюду на полках, на полу, на верстаках, громоздились глиняные творения на разных стадиях готовности – от бесформенных комьев до почти готовых кувшинов. В углу тлела печь, от которой тянуло сухим жаром.

И в центре этого царства материи стоял его владыка – дед Колчин. Лет шестидесяти, седые волосы стояли дыбом, словно он только что хватался за них в ярости. Весь он, от засаленного фартука до сапог, был покрыт серо-бурой глиной, местами засохшей комьями. Он не просто пинал пресс, а изливал на железного слугу всю свою накопленную злость.

Я сделал шаг вперёд, входя в полосу света, падающего из двери.

– Дедушка Колчин? – окликнул его я, останавливаясь в нескольких шагах, чтобы не спровоцировать его своим внезапным появлением.

Старик резко обернулся. Его лицо, испещрённое морщинами и покрытое сероватой глиняной пылью, выражало истинное, ничем не разбавленное бешенство. Потом его взгляд скользнул мимо меня в сторону двери.

– Опять ты, шпана? – прорычал он, узнав Гришку, маячившего у входа. – Говорил же, не мешай работать! Убирайся, пока по рогам не получил!

Затем его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Я был для него просто ещё одним мальчишкой.

Но это должно было измениться. Прямо сейчас.

– Дедушка Колчин, мы по делу! – сказал я уверенно, сделав ещё один шаг вперёд, но оставаясь на почтительной дистанции, Гришка тоже подошёл чуть поближе.

Старик наконец прекратил избиение механизма и медленно, с хрустом в шее, повернулся к нам. Его глаза, светло-серые, почти прозрачные на фоне запачканного лица, были удивительно живыми и острыми. Они просверлили Гришку, а затем остановились на мне. Взгляд был тяжёлым, оценивающим и полным глубочайшего скепсиса.

– По делу? – он хрипло рассмеялся, и смех его был похож на скрежет камня по камню. – У тебя, щенок, какое может быть дело до меня? Опять кирпичи из-под забора тырить? – это он говорил Гришке, но смотрел на меня, будто я был заказчиком этой провальной авантюры.

Я понимал, что стандартные подходы, такие как вежливость, уговоры, здесь не сработают. Этот человек жил в мире фактов и силы, будь то сила мускулов или сила мастерства. Нужно было говорить на его языке.

Я сделал ещё шаг вперёд, наступая на рассыпанную по полу засохшую глину. Мой взгляд скользнул по прессу, массивному, старому, с рычажным приводом и сложной системой шестерен. Проблема была налицо, вернее, на слух – при последнем пинке старик задел рычаг, и он с сухим, болезненным щелчком прокрутился вхолостую.

– Ваш пресс сломан, – сказал я просто, без предисловий. – И вы не можете его починить.

В мастерской наступила тишина, столь же густая, как и глиняная взвесь в воздухе. Гришка замер чуть позади меня и насторожился. Старик Колчин перестал дышать. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах застыло нечто среднее между изумлением и яростью от подобной наглости.

– Он у меня, бестолковое ты чадо, уже месяц как сломан! – прошипел он, и его пальцы, испачканные глиной, сжались в кулаки. – И я об этом знаю без твоих никчёмных подсказок! Ты к чему это сказал? Показать, какой ты умный?

Я невозмутимо покачал головой, не отводя твёрдого взгляда.

– Нет. Я к тому, что могу его починить. Сегодня. И совершенно бесплатно. Ну почти.

Глаза старика сузились до щелочек. В них загорелся опасный, хищный огонёк. Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и с ног до головы окинул меня новым, более пристальным и придирчивым взглядом. В этом взгляде было уже меньше злости и больше холодного, ремесленного интереса.

– Ты… ты кто вообще такой? – его голос потерял истошные нотки и стал низким, ворчливым, но заинтересованным.

– Тот, кто чинит сломанные вещи, – ответил я. – И тому, кто даст мне нужную глину, я дарю одно починенное изделие на выбор. Ваш пресс, например, можно включить в счёт оплаты.

Я видел, как в его голове идут сложные вычисления. Недоверие боролось с отчаянием, а гордость с практической необходимостью. Он снова посмотрел на пресс, на его беспомощно откинутый рычаг, потом на мои руки – чистые, без видимых следов тяжёлого труда, но всё одно не мягкие барские.

– Глину… – протянул он наконец. – И какую тебе глину надобно, парень?

– Ту, что глубже обычной залегает, – сказал я, вспоминая строчки из книги. – Синеватую.

Его глаза округлились. На этот раз в них не было ни злости, ни расчёта, а только лишь чистое, неподдельное удивление. Он понял, что имеет дело не с наглым мальчишкой, а с кем-то, кто знает то, чего знать не должен.

Старик молча отошёл в сторону, открыв мне дорогу к прессу. Его молчание было красноречивее любых слов, в нём читалось: «Ну-ка, покажи, на что способен, умник».

Я подошёл к машине. Это был старый, но надёжный рычажный пресс. Сила передавалась через систему шестерён, которые должны были превращать движение рычага в мощное вертикальное давление. Сейчас эта система была мертва. Я положил ладонь на холодный металл станины, массивного основания пресса. Закрыл глаза на секунду, отсекая внешний мир: ворчание Колчина, тяжёлое дыхание Гришки, доносящийся с улицы шум других мастерских.

Я не искал что-то определённое, а слушал машину. Вернее, слушал её молчание, в котором всё ещё эхом отзывалась последняя, роковая работа. Моё восприятие скользнуло по механизму, как щуп по поверхности металла.

Первое, что я «увидел» – это сломанные зубья на главной ведущей шестерне. Они не просто отломились, а выкрошились, что говорило о запредельной нагрузке. Второе – вал, на котором сидела эта шестерня, был искривлён. Не сильно, но достаточно, чтобы создать дисбаланс и вибрацию. Третье – шпонка, маленькая металлическая пластинка, соединяющая вал с маховиком, была разбита в труху.

– Шестерня, вал, шпонка, – перечислил я, открывая глаза. – Это видно невооружённым глазом. И любой механик бы на этом остановился.

Колчин фыркнул, словно говоря: «Ну конечно, я же не слепой!».

Но я не отводил руку от станины. Я чувствовал нечто большее. Глухой, едва заметный «сигнал» шёл из самого сердца машины, от места, где массивная станина крепилась к фундаменту. Это было похоже на тихий стон.

– Но главная проблема не здесь, – я перевёл взгляд на Колчина. – Она в самой станине. Трещина. Глубиной, наверное, с мой палец. Пресс разваливается изнутри, отсюда и пошли все остальные беды.

Старик резко выпрямился, его глаза снова вспыхнули недоверием.

– Какая ещё трещина? Я два дня её осматривал! Ты мне голову то не дури!

Я не стал спорить. Вместо этого я взял с верстака небольшой молоток и коротко, но точно ударил по тому месту станины, которое мне указало внутреннее чутьё. Звук был не звонким и чистым, а глухим, дребезжащим, это был звук больного металла.

Затем я провёл рукой по поверхности, собирая пальцами невидимую пыль, и показал Колчину.

– Вот здесь. Она не сквозная, вот её и не видно. Но она есть. И если мы поменяем шестерню и всё остальное, но не устраним этот дефект, через неделю-две всё повторится.

Я видел, как его уверенность пошатнулась. Он подошёл ближе, вглядываясь в указанное мной место, водил своими грубыми, исцарапанными пальцами по гладкому, на первый взгляд, металлу.

– Не может быть… – прошептал он. – Но… звук…

Он отступил на шаг и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде не было ни злости, ни скепсиса. Был холодный, профессиональный интерес, смешанный с тенью уважения.

– Ладно, умник, – хрипло сказал он. – Допустим, ты прав. И что ты предлагаешь? Залить её расплавленным железом? Или весь пресс на свалку?

Я улыбнулся. Самое интересное только начиналось.

– Я предлагаю не чинить эту трещину. Я предлагаю сделать так, чтобы эта проблема не имела значения.

Слова «не имела значения» повисли в воздухе, как вызов. Колчин смотрел на меня так, будто я только что предложил заставить пресс парить в воздухе силой мысли.

– Объясняй, – бросил он коротко, в то время как его пальцы нервно постукивали по краю верстака. – И без твоих заумных штучек. Объясни, как трещина в станине может не иметь значения.

Я подошёл к прессу и провёл рукой по его корпусу, показывая траекторию.

– Вся нагрузка идёт вот по этому пути. Трещина здесь, и она как плотина на реке. Мы можем пытаться латать дыру в плотине, а можем просто прорыть новый канал и пустить реку в обход, чтобы плотину не размыло окончательно.

Я отошёл к груде металлолома в углу мастерской и начал в ней копаться. Старик следил за мной с нескрываемым подозрением. Через минуту я вытащил две массивные, слегка ржавые металлические пластины от какого-то приспособления.

– Вот наш новый канал, – я поставил пластины на верстак с глухим стуком. – Мы не будем чинить трещину. Мы создадим новую, усиленную конструкцию вокруг неё. Установим эти пластины с двух сторон станины, стянем их болтами. Они примут на себя основную нагрузку, а трещина останется в покое и не будет расширяться. Это как наложить шину на сломанную кость, когда кость срастается сама, а шина лишь не даст ей сдвинуться.

Колчин молча подошёл, взял одну из пластин, ощупал её вес, проверил на прочность. Его мозг, привыкший к прямолинейным решениям, переваривал идею ремонта через перенаправление силы.

– Хитро… – наконец вымолвил он. – А если не выдержит?

– Тогда треснет по-новому, но это маловероятно. Мы распределим нагрузку равномерно. Это даже увеличит общую прочность пресса.

Он ещё немного помолчал, разглядывая то пластины, то меня. В его глазах шла борьба. С одной стороны, было недоверие ко всему новому. С другой – чувства человека, который уже отчаялся починить своё орудие труда.

– Ладно, – сдался он, тяжело вздохнув. – Пробуй. Но! – он внезапно ткнул пальцем мне в грудь. – Всё делаешь здесь, при мне. И если сломаешь что-то ещё… – Угроза повисла в воздухе, не требуя окончания.

– Принято, – кивнул я. – Но и у меня есть условие. Когда я всё починю, то два мешка той самой, синеватой глины. Не той, что на поверхности, а той, что поглубже.

Старик снова уставился на меня с тем же странным интересом.

– Откуда ты, парень, про синюю глину знаешь? Её и не каждый гончар откопать рискнёт… Ладно, чёрт с тобой. Если починишь, два мешка с меня. Но сначала работа!

Он отступил, скрестив руки на груди, заняв позицию строгого надзирателя. Первый барьер был взят. Теперь предстояло самое сложное – не просто убедить словами, а доказать делом.

Я снял с себя сюртук, повесил его на гвоздь и закатал рукава. Воздух в мастерской сгустился, наполнившись ожиданием. Сейчас я буду не просто чинить пресс. Я буду проводить тончайшую хирургическую операцию, где скальпелем мне послужат молоток, зубило и моя воля, а пациентом будет упрямая железная махина.

Я принялся за работу под пристальным, колючим взглядом Колчина. Его молчание было красноречивее любых вопросов, он скорее ждал моего провала, чтобы с горьким торжеством указать на дверь.

Первым делом я взялся за вал. Его нужно было выправить. Любой кузнец его бы нагрел и начал колотить что есть мочи, рискуя перекалить металл или сделать ещё хуже. Я поступил иначе. Закрепив вал, я взял тяжёлый молоток с широким бойком. Я не бил с размаху. Я наносил короткие, точные удары по выпуклой стороне изгиба, заставляя металл «вспоминать» свою первоначальную форму. С каждым ударом я посылал в сталь крошечный, невидимый импульс. Не магию «залечивания», а нечто вроде команды «успокоиться», снять внутреннее напряжение, которое и вызвало искривление. Металл подчинялся, не как живой, а как очень упрямый, но разумный материал. Через десять минут вал, проверенный по контрольной линейке, лежал идеально ровным.

Колчин, наблюдая за этим, перестал брюзжать и притих.

Следующей на очереди была шестерня. Искать новую точно такую же дело не одного дня. Я отправился в его «кладбище» старых механизмов. Мне нужна была шестерня с таким же диаметром, но с чуть большим числом зубьев. На эту роль подошла от какого-то старого сверлильного станка. Я зажал её в тисках и принялся работать напильником, стачивая лишние зубья и подгоняя форму под оставшиеся на валу шлицы. Это была монотонная, почти медитативная работа. Я не просто стачивал металл, я чувствовал его структуру, выбирая путь наименьшего сопротивления для инструмента. Зубья получались чуть более пологими, чем родные, что, как я рассчитал, лишь снизит шум и увеличит плавность хода.

Старик, увидев, что я не собираюсь колдовать, а работаю как обычный слесарь, но с какой-то нездоровой точностью, фыркнул и принёс мне кружку мутного кваса. Я кивнул в благодарность.

Для шпонки я нашёл обломок старого, но качественного напильника. Зажав его в тисках, я придал ему нужную форму, теперь это был не просто прямоугольник, а с едва заметными скосами, чтобы она входила плотнее и распределяла нагрузку лучше штатной.

И наконец, самое главное. Трещина в станине. Я взялся за те самые массивные пластины. Просверлить для них отверстия под болты у старого пресса было делом рисковым, так как можно было попасть прямо в трещину, усугубив проблему. Я выбрал иной путь. С помощью Гришки, который снова отважился войти внутрь, мы примерили пластины и отметили места для креплений не на самой станине, а на её мощных рёбрах жёсткости, чуть в стороне от опасной зоны.

Пока я работал дрелью, мои пальцы касались металла станины в районе трещины. Я не чинил её, но я сделал нечто иное – я «скрепил» её на молекулярном уровне, создав невидимый силовой каркас, своего рода внутреннюю армирующую сетку. Это не было лечением, это была стабилизация. Трещина оставалась, но теперь она была не слабым местом, а просто шрамом, не влияющим на прочность.

Когда все детали были готовы, мы с Гришкой притянули пластины мощными болтами. Конструкция выглядела грубовато, но была довольно прочной. Я не убрал проблему. Я сделал так, что проблема перестала быть таковой.

– Всё, – я вытер пот со лба пыльным рукавом. – Давайте пробовать.

Колчин, не говоря ни слова, подошёл к прессу, с некоторым сомнением взялся за рычаг и медленно, с натугой, начал на него давить.

Раздался ровный, мощный скрежещущий звук – звук работающего здорового механизма. Поршень плавно и неумолимо пошёл вниз. Он работал. Более того, он работал плавнее и тише, чем прежде.

Старик отпустил рычаг и обернулся ко мне. В его глазах было нечто, чего я у него ещё не видел – чистое, неподдельное уважение.

Ровный гул работающего пресса был музыкой. Не той, что услаждает слух, а той, что говорит о порядке вещей, о правильном решении, о победе разума над хаосом. Он заполнил мастерскую, вытеснив прежние звуки – скрежет, ругань и гнетущее молчание безысходности.

Колчин не ограничился одним движением рычага. Он запустил пресс на полный цикл, загрузив в него комок сырой глины. Поршень, не колеблясь, плавно и мощно опустился, сжав материал в идеально ровный брикет. Звук работы был ровным, без посторонних стуков, визгов или дрожи. Моя импровизированная система распределения нагрузки сделала её ход ещё более уверенным и стабильным.

Старик вынул брикет, ощупал его пальцами, поставил на верстак и отступил на шаг. Он смотрел то на пресс, то на меня. Его скуластое, испещрённое морщинами лицо было кратером, из которого извергалась гамма чувств: недоверие, удивление, и, наконец, неподдельное, почти детское изумление.

– Чёрт возьми… – он произнёс это тихо, с придыханием, словно человек, ставший свидетелем чуда. – Ты… ты не просто починил. Ты его улучшил. Как ты это сделал? Как ты убрал трещину? Я же видел, ты её даже не трогал!

Он подошёл вплотную, вглядываясь в место, где была трещина, водя по нему пальцами, пытаясь нащупать хоть какой-то изъян. Но там был лишь гладкий, холодный металл.

Я вытер руки о тряпку, собираясь с мыслями. Раскрывать магию было нельзя. Но можно было раскрыть логику.

– Я её не убирал, – честно сказал я. – Я просто перераспределил нагрузки. Представьте арку моста. Если в одном кирпиче есть трещина, то мост скоро рухнет. Но если поставить с двух сторон мощные контрфорсы, которые примут на себя вес, то треснувший кирпич будет просто частью кладки, не более. Ваш пресс теперь имеет такие контрфорсы. Трещина никуда не делась. Она просто больше ничего не значит.

Колчин слушал, и его ум, отточенный десятилетиями работы с материей, схватывал суть. Он снова посмотрел на мои распорные пластины, на ровно работающий механизм, и кивнул. Сначала медленно, потом увереннее. Он не до конца понимал «как», но он видел и чувствовал результат.

– Таких «хитростей»… – он покачал седой головой, и в его глазах вспыхнул огонёк, которого я не видел у него прежде, огонёк живого, не угасшего с годами интереса. – Таких «хитростей» я за сорок лет не видел. Ни у механиков из города, ни у инженеров с их чертежами… Ты, парень, либо гений, либо колдун.

Он сказал это не с подозрением, а скорее с уважением к необъяснимому мастерству. И в его тоне прозвучало нечто гораздо более важное, чем простая благодарность – признание равного. Ремесленник признал ремесленника.

– Ладно, – он хлопнул себя по бёдрам, сметая глиняную пыль. – Договор есть договор. Сиди, не зевай.

Он повернулся и зашагал вглубь мастерской, к заветной двери в подсобку, где хранились его самые ценные запасы. Гришка, стоявший у входа, присвистнул.

– Лёх, да ты волшебник… Я думал, он сейчас тебя этим молотком по башке треснет, а он… он тебя чуть ли не за сына готов признать.

Я лишь усмехнулся, разминая усталые пальцы. Это была не магия. Это была просто верная мысль, воплощённая в правильном действии. И это, как я начинал понимать, в данном случае было куда могущественнее любой магии.

Старик вернулся из подсобки с двумя мешками, причём туго набитыми. Он водрузил их передо мной с таким видом, будто вручал государственную казну. Мешки были из плотной холстины, и сквозь ткань проступала прохладная влага.

– Держи, – буркнул он. – Два мешка, как договаривались.

Я развязал веревку и заглянул внутрь. Глина была именно такой, какой я её представлял по описаниям в книге – тёмно-серой, с явственным синеватым отливом, будто в неё добавили растёртый в пыль лазурит. Она была однородной, без примесей песка или камней, и пахла не просто сырой землёй, а чем-то древним и глубоким, как донный ил из самой сердцевины мира. Я сжал в пальцах небольшой комок, он был удивительно пластичным, холодным и бархатистым на ощупь, словно живая плоть.

– Спасибо, – сказал я искренне. – Это именно то, что нужно.

Старик кивнул, наблюдая, как я исследую материал.

– Меси до однородности, – внезапно выдал он, словно отчитывая подмастерье. – И дай «созреть» сутки перед лепкой. В ящике, под влажной тряпкой. Иначе поведёт при сушке, потрескается.

Это были не просто слова. Это был совет мастера, передача знания. Я кивнул, показывая, что услышал и принял к сведению.

И тогда он произнёс нечто совершенно неожиданное. Он посмотрел на меня поверх очков, съехавших на кончик носа, и его голос потерял привычную ворчливую окраску, став почти участливым.

– Заходи, если ещё что понадобится. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в моё сознание. – И если эту глину на что-то серьёзное пускать будешь, то покажи, что получилось.

В этой фразе было всё. Признание. Уважение. И любопытство творца, который чувствует, что его материал попадает в умелые руки и, возможно, превратится во что-то, чего он сам никогда не видел.

Я снова кивнул, на этот раз более солидно.

– Обязательно. Спасибо, дед Колчин.

Он махнул рукой, якобы отмахиваясь от благодарности, но я видел, что ему приятно. Он повернулся и снова уставился на свой пресс, который теперь работал как часы, но в его позе уже не было прежнего отчаяния, а лишь удовлетворение и лёгкое недоумение.

Я взвалил мешок на плечо. Он был тяжёл, но эта тяжесть была приятным грузом возможностей. Гришка, молча наблюдавший за всей сценой, присвистнул, оценивая размеры добычи, и схватил второй мешок.

– Ну что, технарь, – сказал он, когда мы вышли из мастерской, – похоже, ты нашёл себе ещё одного друга. Только смотри, не обожгись. Эти старые мастера, они как эта глина – снаружи мягкие, а когда нужно превращаются в кремень.

Мы вышли на улицу, где вечерние сумерки сменились непроглядной ночью. Я нёс на плече не просто глину, это был ключ к новой силе. И понимание того, что даже самого упрямого дракона можно приручить, если знать, как правильно подойти к его логову.

Дорога обратно в дом Гороховых была похожа на возвращение из другого измерения. Из царства огня, глины и грубой силы в мир притворства, натянутых улыбок и скрытых угроз. Я шёл через тёмные переулки, неся на плече не просто мешок, а трофей, добытый в честном бою с упрямством и недоверием. Гришка, шагавший рядом, наконец нарушил молчание, продиктованное усталостью и сосредоточенностью.

– Ну, Лёха, – начал он, и в его голосе слышалось неподдельное уважение, смешанное с лёгким недоверием к увиденному. – Я, конечно, знал, что ты парень не промах. Но чтобы так… Я думал, ты только книжки умные читаешь, а ты и руками работать умеешь. Да так, что старый Колчин, которого все местные мастеровые боятся, смотрел на тебя, как на бога какого-то.

Я усмехнулся в темноте, перекладывая тяжёлый мешок на другое плечо. Мышцы ныли, но это была приятная усталость.

– Знания без практики просто мёртвый груз. А практика без знаний – слепое тыканье. Нужно и то, и другое. Сегодня мы просто соединили их.

– Ну, у тебя, видно, и то и другое с избытком, – заключил Гришка. – Так что, теперь будем из этой глины солдатиков лепить? – в его тоне чувствовалась шутка, но и любопытство тоже.

– Не только солдатиков, – уклончиво ответил я. – Сначала нужно обустроить надёжное место.

Носить этот клад в дом Гороховых смысла ноль, всё равно что оставить мёд на муравейнике. Раиса или Эдик рано или поздно докопаются.

Мы свернули в глухой двор, где Гришка, проявив чудеса конспирации, отщёлкнул замок на одном из полуразрушенных сараев. Внутри пахло пылью и сухим деревом, но было относительно чисто.

– Здесь, – коротко бросил он. – Мои ребята знают, что сюда соваться не надо. А чужим и в голову не придёт.

Мы спрятали мешки в укромном углу, засыпав их старыми половиками. Я оставил себе лишь небольшой, с кулак, комок глины, который завернул в тряпицу и сунул во внутренний карман. Его должно было хватить для первых, самых важных опытов.

Распрощавшись с Гришкой, я крадучись вернулся в дом. Было уже глубоко за полночь, в коридорах царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь ночным «пением» цикад. Я прислушивался к каждому звуку, но меня не заметили. Дом спал.

В своей комнате на чердаке я на мгновение замер у порога, давая глазам привыкнуть к темноте. Лунный свет, пробивавшийся через небольшое окно, выхватывал из мрака знакомые очертания.

Я зажёг свечу, и дрожащий свет озарил стол. Достав комок глины, я положил его перед собой. Он был холодным, влажным и удивительно бархатистым на ощупь. Я начал разминать его пальцами, чувствуя, как материал постепенно согревается от тепла моих рук, становясь всё более податливым и послушным.

Это был не просто материал, это был проводник. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела. В отличие от камня или металла, глина не сопротивлялась, а словно жаждала принять в себя мою волю.

Руки сами потянулись начать лепить, но я заставил себя остановиться. Передо мной был не кусок пластилина для забав, а ключ к новым возможностям. А я был измотан до предела, тело ныло от усталости, разум затуманивала опустошенность после дня, полного напряжения и концентрации.

Сейчас, в таком состоянии, я мог только всё испортить. первый опыт должен быть чистым, осознанным, и только тогда я смогу отдать ему всего себя.

С огромным усилием воли я убрал глину обратно в тряпицу и спрятал в тайник. Желание творить было сильным, но я подавил его. Мне нужна была небольшая передышка.

Я потушил свечу и лёг в кровать. Сон всё не шёл. На кончиках пальцев ещё жило ощущение влажной податливой глины, а в сознании рождались образы моих будущих творений. Я нашёл свой путь, и завтра, с первыми лучами солнца я сделаю по нему первый шаг.