Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Я остановился, не желая их спугнуть. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами. До них, очевидно, уже дошли слухи о «новом кузнеце», и они, как и все в округе, не знали, чего от меня ждать, доброты или грубости. Я видел, как их взгляды скользят по моей одежде, по рукам, по лицу, пытаясь прочитать ответ.

Наконец, самый смелый, коренастый мальчуган с вихром тёмных волос, отделился от группы и, сделав два робких шага вперёд, протянул мне то, что он сжимал в руке.

– Дядя… кузнец… – пропищал он, голос его дрожал от волнения. – Это… это же можно починить?

В его ладони лежала незамысловатая, но явно любимая игрушка – деревянная вертушка-пропеллер на палочке. Одна из её лопастей была переломлена пополам и висела на тонкой щепке, делая всю конструкцию бесполезной.

Я взял игрушку. Дерево было гладким, отполированным многочисленными прикосновениями маленьких пальчиков. Я почувствовал, как замирает дыхание не только этого мальчика, но и всей его группы детишек. Их судьба, их вера в чудо или в разочарование, висела на волоске.

– Сейчас посмотрим, – сказал я тихо, не смотря на них, чтобы не смущать их ещё больше.

Я открыл дверь и шагнул в кузницу. Ребята не пошли за мной, остались стоять у входа, вытянув шеи, хотя дверь я оставил распахнутой. Внутри ещё пахло свежей штукатуркой и деревом. Я подошёл к верстаку, где в беспорядке лежали обрезки проволоки и щепки. Мне не понадобился горн или молот. Потребовался лишь небольшой обрывок мягкой тонкой проволоки и щепка потоньше.

Я действовал быстро и уверенно. Приставил сломанную лопасть на место, аккуратно прижал её подготовленной щепкой-шиной и в несколько витков надёжно, но не туго, обмотал проволокой. Весь процесс занял меньше минуты. Я подул на место «операции», сдувая несуществующую пыль, и провернул пропеллер. Он сделал неуверенный виток, потом второй, и на третьем уже весело зажужжал, его новая лопасть работала наравне со старой.

Я вышел обратно к детям и протянул игрушку мальчику. Тот взял её с недоверием, повертел в руках, а потом его лицо озарила такая яркая, безудержная радость, перед которой меркли все мои инженерные триумфы и магические победы.

– Крутится! – восторженно крикнул он, и его восторг моментально передался остальным. Дети столпились вокруг него, наперебой трогая вертушку, их страх исчез без следа, сменившись ликованием.

Тут же, из-за спин мальчишек, вынырнула девочка лет восьми, с двумя аккуратными косичками и огромными, серьёзными глазами. Она молча, с важным видом, сунула мне в руку что-то маленькое и липкое. Я разжал ладонь. Там лежала слегка примятая, засахаренная ягодка клубники, блестящая, как крошечный рубин.

– Это вам, – торжественно произнесла она. – За вертушку.

Я посмотрел на эту ягоду, потом на сияющие лица детей. И впервые за долгое время я почувствовал, как по моему лицу расплывается не сдержанная улыбка стратега, а самая что ни на есть настоящая, широкая и тёплая улыбка. Не было расчёта, не было желания построить репутацию. Была просто радость.

– Спасибо, – сказал я искренне. – Очень вкусная плата.

С визгом и смехом, размахивая исправной вертушкой, как знаменем, детвора помчалась прочь по переулку, их быстрые ноги поднимали облачка пыли. А счастливые крики долго ещё были слышны в вечерней тишине.

Я отправил ягоду в рот. Она была кисло-сладкой, чуть терпкой, и на удивление, вкусной. Это был вкус настоящей, простой жизни. И он стоил того, чтобы за него бороться.

Глава 16

Утреннее солнце пробивалось сквозь новые стёкла кузницы, превращая летающую в воздухе взвесь ржавчины и древесного угля в золотую пыль. Я поставил на массивный гранитный верстак главного героя сегодняшнего дня. Это был добытый на свалке, старый, проржавевший насквозь дверной замок, больше похожий на кусок древнего окаменевшего экскремента.

Перед верстаком выстроилась моя «команда»: Гришка, Митька, Женька и Сиплый. Стояли по струнке, стараясь придать своим лихим физиономиям выражение деловой серьёзности. Получалось так себе, если честно.

– Запомните первое и самое главное правило, – начал я, стараясь голос оставлять ровным и спокойным. В тишине мастерской было достаточно и этого. – Прежде чем бить, крушить или пытаться собрать обратно, сначала надо понять, что находится внутри и как оно должно работать. Диагностика не менее важна, чем сам ремонт, а, зачастую, и важнее.

Я взял в руки молоток и зубило. Один точный удар – и корпус замка с сухим треском раскололся, обнажив свою начинку: проржавевшие пружины, залипшую в мусоре шестерёнку, стопорную пластину.

– Смотрите, – я подцепил кончиком шила спиральку. – Это пружина секрета. Она должна сжиматься, когда вы вставляете ключ. А вот эта, покрупнее – пружина засова. А это – хвостовик, он передаёт движение…

Я водил шилом по внутренностям механизма, объясняя назначение каждой, даже самой мелкой, детали. Парни, к моему удивлению, слушали, раскрыв рты. Они впервые видели не просто груду железа, а целую систему, живущую по своим, понятным лишь ей законам. Для их мышления, привыкшего к уличному хаосу, это было, пожалуй, откровением.

– Ладно, хватит теории, – я отложил шило в сторону. – Теперь ваша очередь. Разбираем, чистим, потом пытаемся собрать. Если что-то сломается или пойдёт вкось, пока не страшно, это наш учебный полигон.

Они набросились на детали замка с энтузиазмом, граничащим с варварством. Послышался скрежет металла, возгласы «держи, чёрт!» и «ой, извини!». Пальцы у них были толстые, неуклюжие, но я не вмешивался, лишь изредка поправляя: «Не тяни, нажимай на фиксатор», «Эта шестерёнка ставится под углом», «Сначала пружину, потом пластину».

Постепенно хаос начал обретать структуру. Лица парней сосредоточились, движения стали точнее. Они пачкали руки в ржавчине и машинном масле, во все стороны летел вековой мусор, но по мере того, как детали очищались и занимали свои места, в воздухе повисло новое чувство – уже не бандитской вольницы, а общего, осмысленного труда.

И вот последняя пружина встала на место. Гришка, сжав губы, аккуратно вставил в скважину замка ключ. Поворот ключа, и с глухим щелчком засов ушёл внутрь. Ещё поворот и он вернулся.

– Работает! – Сиплый выдохнул это слово с таким благоговением, будто наблюдал за религиозным таинством.

Я улыбнулся, глядя парню в глаза.

– Работает, – сказал я, одобрительно кивая. – Запомните это чувство. Чувство, когда из кучи хлама вы создали работающую вещь, оно дорогого стоит.

Но эйфория, как это часто бывает, оказалась кратковременной. Пока я был на фабрике, мои подопечные, окрылённые первым впечатляющим успехом, решили блеснуть свежеприобретёнными навыками. К ним в кузницу заглянул хозяин лавки с соседней улицы, и пожаловался на капризный амбарный замок. Парни, вспомнив мой урок, с важным видом взялись за работу.

Вернувшись вечером, я застал картину маслом: лавочник, красный от ярости, тыкал пальцем в разложенные на верстаке детали сложного механического замка.

– Что вы с ним сделали, черти окаянные⁈ Он у меня и до вас хрипел, а теперь его и собрать-то нельзя! Что мне прикажете теперь делать, ироды?

Мои «инженеры» стояли понурившись. На верстаке лежали явно «лишние» детали, а несколько критически важных просто отсутствовали. Они пытались действовать по памяти, но память подвела, а смекалки не хватило, чтобы сообразить, что к чему.

– Он сам развалился! – попытался оправдаться Митька, но под моим взглядом тут же смолк.

Конфликт повис в воздухе. Парни чувствовали себя не просто виноватыми, они чувствовали себя опозоренными. Их первая самостоятельная попытка работы обернулась провалом.

Я отвёл лавочника в сторону, извинился и пообещал всё исправить в кратчайшие сроки. Тот, ворча, но, немного успокоившись, удалился. В кузнице воцарилась гробовая тишина. Я обошёл верстак, разглядывая их «творчество».

– Ну что, – сказал я наконец, и все невольно вздрогнули. – Давайте разберём, где вы накосячили.

Я даже не думал кричать или хоть немного повышать голос. Мой жизненный опыт подсказывал, что от этого будет только хуже.

– Здесь, – ткнул я пальцем в узел с отсутствующей деталью, – вы не догадались, что фиксатор нужно снять особым образом. Здесь не спросили и полезли напролом. А в общем-то проявили обыкновенную человеческую гордыню, взявшись за работу, в которой ещё не разбираетесь. А ведь мы договаривались действовать иначе в такой ситуации.

Они молчали, не в силах поднять на меня глаза. Гришка сжал кулаки, ведь ему, как лидеру этой «банды», было горше всех.

– Так, – я отодвинул от себя злополучный замок. – Первый провал ещё не конец света, скорее плата за опыт. Но, чтобы он не повторился, с сегодняшнего дня у нас вводятся правила. Железные.

Я посмотрел на каждого по очереди.

– Первое: сложные, незнакомые заказы только через меня. Если не уверен в своих силах, то откладывай в сторону и жди. Второе: если не знаешь, как поступить, то не гадай, а спроси. Тот, кто спросил, дураком бывает один раз. Те, кто не спросил, остаются ими на всю жизнь. Третье: честность перед заказчиком – наш главный капитал. Не обманываем, не берёмся за то, что не можем сделать, и не скрываем поломок. И четвёртое, самое главное: ошибка – не приговор. Это урок. Усвоили?

Они хором, хоть и не очень уверенно, пробормотали: «Усвоили».

– Не слышу, – сказал я и демонстративно приложил ладонь к уху.

– Усвоили! – рявкнули они уже громче, и в их голосах послышались нотки решимости.

– Отлично, – я позволил себе лёгкую улыбку. – А теперь смотрите, как следовало вам поступить…

После разбора полётов, успешного ремонта и возвращения замка хозяину (причём совершенно бесплатно, отчего ребята снова несколько приуныли), мы принялись продолжать сортировку хлама в кузнице. На подводе мы отправили лишь то, что откровенно не могло быть использовано нами для любых, самых неожиданных целей. Всё, что имело хоть какой-то стоящий вид или не было вековой гнилушкой, парни свалили в один из углов. Неоднократное перекладывание с места на места могло показаться той ещё «кривой оптимизацией», но в то утро время было дорого, а оставлять Гришу для принятия решений пока слишком рано.

На некоторое время в кузнице воцарилась сосредоточенная, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь скрипом железа и отрывистыми командами Гришки. Парни, пристыженные и молчаливые, с удвоенной, даже утроенной энергией взялись за работу. Делали всё молча, без привычных шуток и перебранок, смывая позор провала собственным потом и физическим напряжением.

Ещё тогда я приметил остов до боли знакомого устройства, которое сейчас было извлечено из общей груды под сопение ребят.

– Блин, а что это такое? Тяжелющее! – первым нарушил общее молчание Митька.

Я улыбнулся, смахнув пот со лба тыльной стороной руки. Перед нами стоял старый, точнее очень старый ножной точильный станок. Издали был похож на древнего бронированного жука, уснувшего на десятилетия. Массивный точильный камень из песчаника, размером с большое колесо от тачки, был покрыт толстым слоем пыли и въевшейся окалины. Чугунная станина, узорчатая, с остатками когда-то изящного литья, сейчас была вся в грязи, паутине и ржавых подтёках. Приводные рычаги, похожие на кости доисторического животного, проржавели чуть ли не насквозь, а кожаный приводной ремень висел клочьями. Но все основные части были на месте. Это всё же был не лом, не мусор, а словно пациент, впавший в летаргический сон, но всё ещё живой.

Я присел на корточки, потом встал, по кругу обходя находку. Кончиками пальцев я провёл по шершавой поверхности камня, ощутив под слоем грязи его плотную, однородную структуру. Постучал молотком по станине, и в ответ прозвучал глухой, но цельный, без дребезжания, звук.

– Ну что, – сказал я, поднимаясь и встречая взгляды команды. Они смотрели на меня с вопросом, но уже горели интересом. Провал с замком был забыт, его место заняла новая загадка. – Поздравляю. Вы только что откопали нашего нового подопытного. И нашу следующую общую задачу.

Я хлопнул ладонью по массивной станине.

– Его полный ремонт и запуск, вот наш следующий экзамен. Рабочий точильный станок, – я смотрел на их заинтересованные лица, – в разы расширит наши возможности. Мы сможем заточить любой инструмент до бритвенной остроты, править зубила, свёрла, ножи. А это ещё один шаг в сторону нашей независимости.

Я видел, как в их глазах загораются огоньки. Это была уже не абстрактная «цель». Это было нечто осязаемое. Сила, которую можно было потрогать. И шанс наконец реабилитироваться.

– Так что, – заключил я, – убираем этот угол дочиста. И на будущее, всё, что хоть немного похоже на инструмент или запчасть – не выбрасывать, складывать вот здесь. А этот дедушка нам ещё послужит. Оживим его?

В ответ не прозвучало громких «ура». Но по тому, как дружно и энергично они снова взялись за работу, было ясно, что ответ был положительным.

* * *

Обеденный гудок на фабрике прозвучал для меня как избавление. После утра, потраченного на руководство в кузнице, мои мысли на работе были заняты только кинематикой и шарнирами. Мне нужна была подсказка. Не из книги, а от человека, чьи руки знают металл лучше, чем я.

Я нашёл Федота Игнатьевича в его привычном месте, в уголке механического цеха, у старого верстака, испещрённого зарубками, как лицо старого моряка морщинами. Он не спеша разворачивал свой скромный обед, заботливо упакованный в чистую тряпицу. Я подошёл и, не тратя времени на предисловия, задал вопрос, как коллега коллеге:

– Федот Игнатьевич, как бы вы сделали подвижный шарнир, чтобы держал нагрузку, скажем, в полпуда, но при этом был послушным, как палец на руке? – Я сделал легкое движение кистью, демонстрируя необходимую гибкость. – Для… ну, скажем, для третьей руки у станка. Чтобы она могла и держать, и поворачивать.

Старый мастер поднял на меня свои серые, словно отшлифованные стальные детали, глаза. В них мелькнула тень удивления, тут же сменившись профессиональным интересом. Он хмыкнул, отложил в сторону хлеб, и потянулся к обломку мела.

– Третья рука, говоришь? – пробурчал он, расчищая на верстаке площадку. – Гм. Заумничать тут не надо. Механика, она сложное любит, а сама-то весьма проста, как коровы мычание, но для сведущего ума.

Его корявые, испачканные мазутом пальцы с удивительной точностью вывели на серой поверхности верстака схему. Не идеально ровную, как по линейке, но гениальную в своей простоте. Два корпуса, ось, и между ними пружина-фиксатор особой формы.

– Вот, гляди, – он тыкал мелом в ключевые узлы. – Пружинка тут не простая. Она не даёт люфта, но и не душит движение. Нагрузку держит за счёт вот этого угла… а поворачивается вот так: раз! – и он щёлкнул пальцами, – как по маслу. Никаких мудрёностей. Просто и надёжно.

Я смотрел, впитывая каждую линию. Это было именно то, что мне было нужно. Не абстрактная теория, а выверенная годами практики форма.

Федот Игнатьевич помолчал, изучая моё лицо, и, видимо, остался доволен увиденным там пониманием. Потом он, сгорбившись, полез в свой легендарный ящик с «богатствами» – ассорти из старых подшипников, пружин, шестерёнок и прочих сокровищ, которые другой бы давно выбросил, а он бережно хранил.

– Держи, – он протянул мне короткий, но довольно толстый обрезок пружинной стали. – Для твоих проектов. Поучись на досуге. У тебя, я гляжу, голова на плечах есть, – тут он хитро подмигнул. – И руки растут откуда надо.

Я принял подарок и молча кивнул.

* * *

Тишину в кузнице нарушало лишь потрескивание фитиля в керосиновой лампе, бросающей на стены гигантские пляшущие тени, да лёгкий гул затухающего горна. Моя команда уже разошлась, уставшая, но довольная. Я сидел в одиночестве и смотрел на тот самый кусок металла, полученный от Федота Игнатьевича.

Это была не лепка из глины, где материал пластичен и податлив. То была борьба с металлом, суровым и аскетичным. Я грел, гнул, отмерял и скручивал. На самом деле мне нужно было не приспособление к станку.

Моей главной задачей было формирование скелета, каркаса моего будущего слуги. В каждом изгибе проволоки я видел будущую кинематику: вот тазобедренный сустав, он должен выдерживать вес, вот плечевой, должен быть с большей степенью свободы, вот кисть, но пока это просто примитивный захват.

Я мысленно вплетал в эту конструкцию пружину от Федота Игнатьевича, создавая прообраз нарисованного им шарнира. И пускай это был лишь остов, лишённый плоти, но он уже нёс в себе саму идею движения, идею службы.

Когда примитивный проволочный каркас был готов, я положил его перед собой. Он был как жутковатым, так и прекрасным в своей геометрической откровенности. Я достал из мешка комок влажной, отзывчивой глины и поместил его в «грудную клетку» конструкции, на место будущего «сердца».

Я не стал анимировать его. Это было бы преждевременно. Вместо этого я закрыл глаза, отринул всё: шум города за стенами, усталость в мышцах, планы и расчёты. Я сосредоточился на голой идее, на чистой воле. И послал короткий, пробный импульс.

Это не был приказ, так, звонок в пустоту.

И, о да! Я почувствовал ответ. Едва уловимый. Не движение, а лёгкая, едва слышная вибрация, прошедшая по проволоке, словно удар по камертону. Глина на мгновение показалась чуть теплее. Связь была установлена. Я открыл глаза. В пляшущем свете коптилки металлический скелет казался замершим в ожидании. В нём ещё не было жизни, но уже был потенциал.

* * *

Утро в кузнице началось не с грохота железа, а с почтительной тишины. Гришка с Митькой, Женьком и Сиплым стояли передо мной, и в их глазах читалась уже не прежняя лихая удаль, а сосредоточенная серьезность. Они застыли в ожидании очередного задания

– Лавка на Овражной, – сказал я, протягивая Гришке смятую бумагу. – Хозяина зовут Степан. Сломался механический запирающий засов на амбаре и оторвало дверную ручку. Не сложно. Но…

– Но правила помним, – твердо отчеканил Гришка, принимая бумагу. – Не уверен – отложи и спроси. Ну и честность перед заказчиком.

Я кивнул. Они двинулись к выходу, и я видел, как их спины выпрямились от распирающей их гордости. Это был не поход на разборку, а выход на задание. И шли они уже не как шпана, а как ремонтная бригада.

Они вернулись через три часа. Я в это время подгонял новую ось для точильного станка, но всё моё внимание было приковано к дверям. Вошли они не с победными возгласами, а молча, но по их осанке, по скрытому блеску в глазах я всё понял.

Гришка положил на верстак несколько монет.

– Сделали, – коротко доложил он. – Ручку поставили новую, смазали там всё. Засов… там его погнуло. Выправили, подшайбили. Двигается как по маслу. Заодно и в повозке у него колеса смазали, всё одно испачкались.

– А что лавочник? – спросил я, поднимая бровь.

Женька фыркнул.

– Да ворчал сначала, думал, что облажаемся. А когда увидел, что всё работает, даже расстроился немного, видимо, что поругаться не пришлось. Заплатил, правда, скуповато.

Но в его голосе не было обиды. Была гордость. Они не сорвали сроки, не сломали ничего, и не опозорились. Для них это был главный выигрыш.

Я взял с верстака монеты. Они были засаленные, ещё тёплые. Я пересчитал и протянул обратно Гришке.

– Заработали – получайте.

Он смотрел на меня, не понимая.

– Это… это же общие деньги. На инструмент, на материалы…

– Инструмент и материалы – это моя забота, – перебил я. – А это ваша первая, честно заработанная, а не сбитая с кого-то, плата. Потратьте на себя. На еду, на новые портки, на что хотите. Вы это заслужили.

Они переглядывались, не решаясь взять. Для них, живших по уличным понятиям, где всё колхозное, значит всё моё, это было новым, странным правилом. С личной собственностью и платой за труд.

Наконец, Гришка, сжав губы, взял монеты. Он не стал их делить на глазах у всех, просто сунул в карман. Но по тому, как он это сделал, было ясно, что он разделит их честно. По-братски.

– Спасибо, Алексей, – хрипло сказал он. И в его голосе прозвучало нечто большее, чем благодарность за деньги. Это было признание новых правил жизни. Признание того, что они больше не просто «пацаны с переулка», а люди, чей труд имеет цену.

Они вышли из кузницы, и их тихий, сдержанный разговор за дверью был полон небывалого для них достоинства. Я остался один, глядя на искрящуюся закалённой сталью новую ось. Что ж, первые живые ростки прорвались сквозь асфальт уличных законов.

* * *

После смены, когда цех уже затихал, наполняясь вечерними тенями и эхом шагов уходящих рабочих, ко мне подкрался Петька. Он сделал это так неслышно, но я заметил его краем глаза лишь когда тот был совсем рядом. Лицо его пылало румянцем смущения, а в глазах прыгали зайчики какого-то виноватого восторга.

– Алексей Митрофаныч… – он прошептал, озираясь, словно собирался предложить мне ограбить кассу. Правда, из засаленной спецовки он извлёк не оружие, а аккуратно сложенный, пожелтевший лист бумаги. – Не пойму я эту штуковину… Федот Игнатьич поручил разобраться, а я… я боюсь…

Он развернул лист передо мной. Это был явно старый чертёж какого-то сложного кулачково-храпового механизма, вероятно, от старого станка. Линии были тонкими, штриховка сложной, а пояснительные надписи сделаны замысловатым каллиграфическим почерком. Для неподготовленного взгляда это была китайская грамота. Петька смотрел на неё с благоговейным ужасом.

Я смахнул с верстака металлическую стружку, нашёл обрывок чистой упаковочной бумаги и короткий измученный творческими страданиями карандаш. Усталость после рабочего дня как рукой сняло.

– Садись, – кивнул я. – Смотри сюда. Забудь про все эти завитушки. Вся механика – это всего-навсего палка, рычаг и колёсико.

Огрызок карандаша заскрипел по шершавой бумаге. Я не стал копировать чертёж. Я нарисовал его душу. Два круга – кулачки. Простая зубчатая рейка – храповик. Стрелочки – направления движения. За десять минут я создал примитивную, абсолютно понятную схему, объясняющую принцип: как вращение одного вала через профиль кулачка преобразуется в возвратно-поступательное движение с фиксацией.

– Видишь? – водил я закопчённым пальцем по линиям. – Этот выступ тут нажимает… эта шестерёнка проворачивается только в одну сторону… а пружина тут возвращает всё на место. Никакой магии. Сплошная физика.

Петька сидел, едва дыша. Его взгляд метался между сложным архивным чертежом и моей простой схемой. Я видел, как в его голове щёлкают шестерёнки, как разрозненные знания складываются в единую, понятную картину. И вдруг его лицо озарилось.

– Так вот как оно работает! – выдохнул он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине пустого цеха. – Так всё же просто! Я… я думал, там такие тайны… а это просто! – Он посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое благоговение, которое возникает не перед силой, а перед знанием, способным упростить любую сложность.

Он схватил мой простой чертёж, словно это была священная реликвия, бережно сложил его и спрятал в нагрудный карман.

– Спасибо, Алексей Митрофаныч! Огромное спасибо! Теперь я всё понял!

Петька пулей вылетел из цеха, чтобы засесть за перерисовку и изучение того самого сложного механизма, который уже не казался ему неведомым чудищем.

Я посмотрел ему вслед, вытирая грязные пальцы о тряпку. Усталость вернулась, но тотчас ей на смену пришло глубокое удовлетворение. Я не починил станок, зато исправил чей-то сломанный интерес. А из этого парня в дальнейшем мог получиться неплохой инженер, а значит ещё одни руки, и самое главное, голова, которую можно обучить и на которую, возможно, положиться в будущем.