Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

Дверь в прихожую дома Гороховых затворилась за мной с глухим стуком, отрезая от прохладной вечерней свободы. Внутри дома пахло простой едой, воском и тем особым запахом затхлого благополучия, который висел здесь всегда. На кухне что-то обсуждали, не громко, но довольно эмоционально.

Я застыл на мгновение, давая глазам привыкнуть к тусклому свету керосиновой лампы. Каждый мускул ныл, но больше всего пылала ключица, на которую обрушился удар Меньшикова. Хорошо хоть, лицо почти не задели. Небольшой синяк на скуле – мелочь.

Пока я снимал запачканный грязью и ржавчиной сюртук, из кухни вышла Фёкла, неся тазик с помоями. Увидев меня, она остановилась как вкопанная, и ее круглые глаза стали еще круглее.

– Батюшки-святы! Алексей Митрофаныч! Да на вас лица нет! И одёжа-то вся, да вы где-то упали, родной?

– Не совсем, Фёкла Петровна, – мой голос прозвучал немного хрипло, но я заставил его быть ровным. – Просто вечерняя Тула оказалась не слишком гостеприимной, а дороги в проулках не совсем ровные. Ничего страшного.

Я двинулся к лестнице, а Фёкла проводила меня взглядом, полным искренней, хоть и простоватой тревоги. Ещё один штрих к портрету – в этом доме я был для неё «несчастным барчуком», и сегодняшний вид лишь укреплял это убеждение.

Поднявшись на свой чердак, я щёлкнул замком. Только здесь, в своем убогом убежище, я позволил себе расслабиться. Вернее, сменить вид напряжения. Физическую боль на ментальное сосредоточение.

Зажег лампу. Оранжевый свет робко очертил знакомые контуры: кровать, стол, шкаф. Я подошёл к умывальнику и плеснул прохладной воды на лицо. Вода смыла пот и грязь, но не могла снять усталость. Я стоял, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное лицо, небольшой тёмно-багровый синяк на скуле, запавшие глаза. Но в этих глазах горели не страх и отчаяние, а холодный, аналитический огонь.

Сейчас нужно было понять масштаб ущерба. Трястись от каждого движения уж точно не вариант.

Я медленно, стараясь не провоцировать боль, лёг на кровать. Дыхание было прерывистым, глубокий вдох отзывался резью в ключице. Закрыв глаза, я попытался отрешиться от ноющих сигналов тела. Если я могу чувствовать структуру металла, его усталость, его трещины… почему бы не попробовать с собственной костью? В конце концов, это тоже материя. Более сложная, организованная, но всё же материя.

Это была безумная идея. Но все мои удачные прорывы в этом мире начинались с совершенно безумных идей.

Я начал с дыхания. Выровнял его, войдя в медленный и размеренный ритм. Затем перенёс фокус внимания внутрь, на источник той самой ментальной силы, что оживляла солдатиков и заставляла дрожать гвозди. Я представил её не как сферу света, а как тонкий, упругий луч – скальпель сознания.

И повёл этим лучом вдоль ключицы, туда, где боль была острее всего.

Ощущения были смутными, размытыми. Это не было зрение. Скорее… тактильное эхо. Я чувствовал плотную, упругую структуру мышц, затем – твёрдую, живую поверхность кости. И на ней тончайшую линию-трещинку. Она была неглубокой, но именно она, подобно сколу на втулке тачки, вызывала эту острую боль при движении. Перелома не было. Была микротравма, которую организм залечил бы сам за неделю-другую. Но у меня не было этого времени, мне нужно здесь и сейчас.

Принцип я использовал тот же. Не чинить силой, не сращивать магией, чего я просто не умею, по крайней мере пока, а лишь уговорить, ускорить.

Я изменил характер импульса. Сделал его не острым и диагностическим, а тёплым, наполняющим, непрерывным. Я не представлял, как срастается кость – мои познания в биологии были слишком поверхностными для этого. Но я представлял себе общий принцип. Я направлял поток воли в ту самую трещину, не пытаясь её «склеить», а создавая идеальные условия для того, чтобы тело сделало это само, но в десятки раз быстрее. Я был не целителем, но катализатором.

Это требовало невероятной концентрации. В висках застучало, по телу проступил холодный пот. Я чувствовал, как едва начавшая восстанавливаться магическая сила уходит, словно вода в песок. Но я также чувствовал… отклик. Едва уловимый, на грани реальности. Словно где-то в глубине тканей что-то отозвалось на мой призыв, какие-то процессы заработали в ускоренном темпе.

Прошло, может быть, десять минут, может быть полчаса. Я не следил за временем. Когда я наконец пришёл в сознание и открыл глаза, то почувствовал себя выжатым, как лимон. Голова была снова тяжёлой и пустой, как после всех моих манипуляций в том переулке.

Но я сделал осторожный, пробный вдох. Глубокий.

Боль отозвалась – да, всё ещё ноющая. Но того острого, режущего спазма, что был раньше, его не стало. Я осторожно провёл пальцами по ключице. Чувствительность сохранилась, но пылающий очаг боли погас, превратившись в простой синяк.

Я медленно сел на кровати. Усталость была всепоглощающей, но сквозь неё пробивалось новое, трезвое осознание.

Я только что… провёл самодиагностику. И ускорил регенерацию. Это было не магией жизни и смерти из сказок. Это была прикладная, инженерная магия, применённая к биологическому механизму. Принцип рычага. Я не создавал энергию из ничего, а перенаправлял и усиливал то, что уже было.

В блокноте, куда я заносил свои наблюдения о магии, нужно было сделать новую запись. Гипотеза: воля может влиять не только на неорганическую материю, но и на биологические процессы, выступая катализатором. Ограничения и побочные эффекты пока неизвестны.

Я потушил лампу и лёг в темноте, прислушиваясь к своему телу. Оно всё ещё болело, но теперь это была боль управляемая, знакомая. Как после тяжёлой тренировки.

Завтра предстоял новый день. Новая работа. Новые столкновения. Но теперь у меня было ещё одно оружие. И понимание, что границы моих возможностей – это лишь те рамки, которые я сам пока что не нашёл способа, как переступить.

Внезапно возникшая дикая жажда заставила меня подняться. Эффект от ментального «ремонта» дал вполне ожидаемую отдачу – тело, лишённое запасов магической энергии, требовало компенсации. Я вышел из комнаты, намереваясь пробраться на кухню за водой, как вдруг тень в конце коридора шевельнулась.

Я замер, мгновенно собранный, рука сама потянулась к тому месту на поясе, где когда-то, в прошлой жизни, висел добротный клинок. Но там было пусто, да и виновником моей настороженности был не Эдик или дворовые.

Из тени вышла Таня Горохова, дочь моего дяди и, по совместительству, моя троюродная сестра. Это самый лояльный ко мне человечек из всего семейства Гороховых. Она была в простом домашнем платье, без кринолина и кружев, и в руках держала книгу, прижимая её к груди, словно щит. Лунный свет из окна падал на её бледное лицо, делая его ещё более хрупким. Но в её глазах, широко распахнутых, не было ни каприза, ни барской снисходительности. Только тревога и жгучее любопытство.

– Алексей? – её голос был тише самого тихого шёпота.

Я кивнул, не двигаясь с места.

– Таня, не спится? – спросил я, улыбнувшись и слегка расслабившись.

Она подошла ко мне ближе, и её взгляд выхватил из полумрака как синеву на моей щеке, так и мою осторожную, немного скованную позу.

– Ты… Ты же весь избит, – прошептала она, и в её голосе прозвучало это не как наблюдение, а почти как укор. – Что случилось? Это… – она запнулась, словно боялась произнести имя. – Это Эдик?

Я коротко и тихо рассмеялся. Смех вышел сухим и колким.

– Твой брат? Нет. Он бьёт исподтишка. Обыскивает комнаты, когда никого нет. Это было бы ниже его достоинства – встречаться лицом к лицу. Нет, это был кое-кто, чьи амбиции оказались больше его способностей.

Я видел, как она переваривает мои слова. Её пальцы сжали переплет книги так сильно, что побелели костяшки.

– На улице? – спросила она, и её взгляд стал ещё пронзительнее. – Сегодня? Но кто? В Туле все друг друга знают… Кто посмел бы тронуть… – она снова запнулась, не решаясь сказать «родственника Гороховых».

– Тронуть того, на кого всем плевать? – я закончил за неё фразу, и в моём голосе не было обиды, лишь констатация факта. – О, такие находятся всегда. Особенно, если им кажется, что ты наступил на их гордость.

Я сделал шаг вперёд, намеренно пройдя через луч лунного света, чтобы она лучше разглядела мое лицо – не жалкое, а спокойное, хоть и уставшее. Я видел, как её взгляд скользнул по синяку, по ссадине на шее.

– Их было несколько? – выдохнула она.

– Трое, если быть точным, – ответил я, и в этом не было хвастовства, лишь уточнение, от которого по её лицу пробежала тень ужаса. – Но, кажется, я оставил у них не менее яркие впечатления.

Она молчала несколько секунд, и в тишине коридора было слышно только наше дыхание. Она собиралась с мыслями, видимо перебирая в голове возможных кандидатов.

– Это… – она проглотила комок в горле. – Это не кузнец ли Гаврилов? Он вечно пьяный и буянит… Или… может, сын купца Ермолаева? Он вспыльчивый…

– Нет! – Я покачал головой, не отрывая от неё взгляда. – Это был не пьяный дебош и не бытовая ссора. Это была целенаправленная засада. Кто-то, кто считает, что имеет право карать и миловать. Кому само моё существование здесь, в этом городе, оказалось, как заноза в горле.

Я видел, как в её глазах что-то щёлкнуло. Она поняла. Её губы беззвучно сложились в фамилию, которую она боялась произнести вслух.

– Меньшиков? – наконец вырвалось у неё, и это был уже не вопрос, а приговор.

Я не ответил. Просто смотрел. Моё молчание было красноречивее любого подтверждения.

Она отшатнулась, будто от удара. – Но… Аркадий… он… он опасный. Батюшка говорит, что его отец… – она замолчала, понимая, что говорит лишнее.

– Я знаю, – тихо сказал я. – И он теперь знает, что я не просто заноза. Я – гвоздь. И выковыривать меня ему будет чертовски больно.

В её глазах читалась настоящая паника. Не за себя, а за меня. И это было неожиданно.

– Он не оставит этого, Алексей! Он мстительный! Он…

– Пусть мстит, – я перебил её, и в моём голосе впервые за весь разговор прозвучала сталь. – У него есть его методы. У меня свои. И, как он сегодня сам убедился, мои методы оказались эффективнее.

Я снова сделал шаг, на этот раз чтобы пройти мимо неё. Наша беседа подходила к концу.

– Алексей, подожди, – она схватила меня за рукав. Лёгкое прикосновение, но полное отчаянной искренности. – Будь осторожен. Пожалуйста. Если что… если ты что-то узнаешь… или тебе понадобится помощь… я… я могу попробовать. Я слышу, о чем говорят отец и матушка. Иногда.

Я остановился и внимательно посмотрел на неё. Эта девочка, забитая и запуганная в своём же доме, предлагала мне помощь. Рискуя всем. Это был не просто жест сочувствия. Это был выбор стороны.

– Спасибо, Таня, – я сказал, и эти слова были пронизаны уважением. – Я запомню.

Я кивнул ей и пошел дальше по коридору, оставив её стоять в лунном свете с книгой в руках и с новыми, тревожными мыслями в голове. У меня появился союзник. Слабый, несмелый, но находящийся в самом сердце недружелюбного лагеря. И иногда один такой союзник стоит целого отряда.

Вернувшись в комнату с кувшином воды, я ощущал себя не просто уставшим, а буквально выпотрошенным. И физически, и ментально. Но сон не приходил. Слишком много новых данных требовало обработки, слишком много элементов нужно было сложить в единую картину.

Я зажёг лампу и снова открыл изрядно обветшалый труд «О свойствах материй и внушении воли». Теперь чтение было иным. Не слепым погружением в теорию, а целенаправленным поиском. Мой палец скользил по пожелтевшим страницам, выуживая ключевые фразы.

«…ибо материя грубая, как камень, глуха к тонким вибрациям эфира, но материя пластичная, коей является глина влажная, или воск размягченный, есть наилучший проводник…»

«…воля, дабы обрести плоть, должна найти сосуд, способный принять форму оной…»

«…сила сего искусства не в могуществе единого порыва, но в устойчивости и постоянстве наполнения…»

Глина. Упоминаний о ней было много. Но какая именно? Я вскочил и начал лихорадочно рыться в своих скудных запасах, пока не нашёл обрывок газеты и карандаш. Я начал делать пометки, выписывая характеристики.

«Жирная… пластичная… с минимальными примесями песка… способная долго сохранять влагу…» Это была не обычная серая глина, что валялась на каждом пустыре. Нужно было что-то особенное. Гончарная. Или та, что залегает глубже, в определённых геологических слоях. Попрошу-ка я Гришку раздобыть мне именно такую глину. Нужно только дать ему чёткие указания, иначе принесёт первую попавшуюся.

Я откинулся на стуле, закрыв глаза. Мысленно я уже видел эту глину. Чувствовал её прохладную, податливую текстуру в руках. Но тут же моё воображение наткнулось на стену. Где? Где я буду с ней работать?

Комната? Смешно. Малейший запах, пыль, следы на полу – и мои родственнички получат веский повод для очередного разгрома. Да и пространства здесь хватит разве что на то, чтобы слепить ночной горшок. Мне нужна мастерская, а точнее, лаборатория.

Заброшенный дом, сарай, ангар. Мысли метались в поисках решения. Всё это должно было находиться недалеко, в относительной доступности, и при этом быть надежно укрытым от посторонних глаз. Гришка с его ребятами могут помочь с этим вопросом, они ведь тут каждый угол и каждый куст знают. Но сначала нужно понять, что именно искать.

Я снова погрузился в книгу, но теперь искал не только про глину. Я искал намёки на то, как другие маги (если, конечно, автор был магом) организовывали свои рабочие пространства. Упоминаний о лабораториях не было, но мелькали фразы о «месте силы», «уединённой келье», где ничто не мешает концентрации.

Концентрация… Я посмотрел на своих солдатиков, стоящих на полке. Они были моими первыми «подопытными», моими стражами. Мысль, рождённая ранее, оформилась в чёткий приказ.

Я собрал их взглядом, ощущая их немое, готовое внимание. «Задача: наблюдение. Объект: эта комната. Цель: любое вторжение в моё отсутствие. Реакция: немедленное оповещение.»

Я не просто отдал команду. Я «впечатал» в их оловянные сущности простейший алгоритм: «Чужой – Тревога». Я чувствовал, как их внутренняя, уже сложная структура откликается, принимая новую директиву. Это было похоже на настройку механизма. Только механизм был живым, вернее, псевдоживым.

Удовлетворённый, я потушил лампу и лёг в постель. В голове, словно на чертёжной доске, вырисовывались контуры плана:

1. Глина. Четкое техническое задание для Гришки. Искать у гончаров, на стройках новых фундаментов, возможно, в оврагах у реки.

2. Лаборатория. Поручение Гришке на втором этапе – найти заброшенное, уединённое место. Сарай на окраине, старую баню, пустующую лавку.

3. Безопасность. Солдатики – первая линия обороны. Нужно думать и о более серьёзной защите. Магической? Или придется полагаться на смекалку и помощь Гришки?

4. Меньшиков. Он – переменная, которую нельзя просчитать. Нужно быть готовым к его ответному ходу. Всегда.

Темнота за окном постепенно начинала сереть. Предрассветные сумерки. До этого момента я не сомкнул глаз, но и не чувствовал себя разбитым. Усталость была, но её перекрывало внутреннее возбуждение. Я не был больше пассивной жертвой обстоятельств. Я стал активным агентом перемен. И первый шаг к созданию своей империи начинался с куска глины и четырёх стен, где меня никто не смог бы найти и помешать моим изысканиям.

Засыпая перед самым рассветом, я уже мысленно составлял список материалов для Гришки. И представлял себе дверь в собственное, тайное владение. Дверь, которая закроется за мной, отрезав от всего этого мира Гороховых, Меньшиковых и всей их удушающей, мелкой возни.

* * *

Утренняя смена на фабрике встретила меня привычным грохотом и чадом. Но сегодня этот хаос был почти благодатен. Он заглушал внутренний шум, требовал полной концентрации на простых, физических действиях. Я схватил лопату и присоединился к Глебу и Степану у угольной горы.

Не прошло и пяти минут, как Глеб, с силой вгоняя лопату в чёрную массу, бросил на меня оценивающий взгляд.

– Лёх, а тебя-то что помяло? – его голос, привыкший перекрывать грохот, прозвучал как выстрел пушки. – Вчера вечером вроде целый был.

Степан, не прекращая работы, повернул голову, и его бородатая физиономия расплылась в ехидной ухмылке.

– Ага, в уголке, поди, не поделили чего с местными голубками? Да нешто они так царапаются?

Я не стал сразу отвечать, сделав вид, что сосредоточен на особенно крупном куске угля. Разбил его лопатой точным, резким ударом.

– Голубки тут ни при чём, – ответил я, отбросив осколки в тачку. – Вечером дорогу не поделил с подгулявшим купчиком со свитой.

– В смысле, не поделил? – не отставал Глеб, с интересом разглядывая мой синяк. – И их, выходит, больше было?

– Трое, – коротко бросил я, перекидывая очередную порцию угля. – Но, кажется, я им свой взгляд на дорожный этикет объяснил. Весьма доступно.

Степан перестал копать, упёрся в лопату и свистнул.

– Трое? И ты… отделался этим? – он ткнул пальцем в воздух в направлении моего лица. – Да ты, браток, везучий. Или не везучий, а… – он не договорил, но в его глазах читалось уважение, смешанное с ноткой недоверия.

– Со свитами такие истории обычно не заканчиваются одним разом, – мрачно заметил Глеб. – Будь осторожен, паря. Богатые тоже плачут, но потом за свои слёзы дорого берут.

– Знаю, – я кивнул, чувствуя, как под взглядами товарищей боль в ключице притупилась, уступив место странному чувству братства. – Но всё равно спасибо, что предупредили.

В этот момент по двору прошествовала знакомая фигура. Борис Петрович. Его цепкий взгляд, привыкший выискивать неполадки, мгновенно зацепился за меня. Он подошёл не спеша, скрестив руки на груди.

– Данилов. Тебе к лицу идёт, – констатировал он без предисловий. Его взгляд был тяжёлым и изучающим.

– От вас ничего не скроешь, Борис Петрович, – я усмехнулся и выпрямился, отложив лопату.

– Лаврентий Матвеевич вроде должен вернуться из поездки, – продолжил начальник цеха, не отводя глаз. – Ближе к концу рабочего дня, часа в четыре, зайдёшь в контору. Поговорим о переводе.

В воздухе повисла пауза. Глеб и Степан замерли, делая вид, что не слушают, но их позы выдали полную вовлечённость в мой диалог.

– Понял, – кивнул я. – Спасибо.

Борис Петрович ещё секунду постоял, словно взвешивая что-то.

– Смотри у меня, – сказал он на прощание, и в его голосе прозвучал не укор, а скорее предупреждение, смешанное с одобрением. – В мехцехе драчунов не любят. Там голова нужна. И руки, растущие из правильного места.

Он развернулся и ушёл. Как только он скрылся из виду, Глеб хлопнул меня по спине так, что я невольно крякнул.

– Слышал, Лёха? В механики тебя! А потом, глядишь, вообще барчуком станешь, в белом халате ходить будешь! – он засмеялся, но в его смехе не было зависти, лишь гордость за коллегу.

– Только смотри, про нас не забудь, – подхватил Степан. – Коли что сломается у нас – ты наш человек, ты и почини!

Я улыбнулся. Впервые за сегодняшнее утро открыто и искренне.

– Не забуду, – пообещал я. И это была не пустая вежливость.

Пока мы продолжали работу, я, почти на автомате, решил провести небольшой эксперимент. Под предлогом проверки колеса своей тачки, я присел и коснулся пальцами стального обода. Закрыв на мгновение глаза, я послал короткий, диагностический импульс, подобный тому, что использовал ночью на себе. Я не искал трещин. Я пытался почувствовать саму структуру металла, его «усталость». Ощущения были смутными, словно смотришь сквозь толстое мутноватое стекло, но я уловил разницу между холодной, цельной сталью обода и более рыхлой, зернистой структурой дешёвой стали на одной из спиц. Интересно. Значит, можно определять неоднородности материала. Тоже пригодится, пожалуй.

– Эй, мечтатель! – окликнул меня Глеб. – Уголь сам себя не загрузит! Давай, работаем!

Я вскочил, отряхнул руки и с новыми силами вонзил лопату в антрацит. Предстоящий разговор с Мальцевым сулил новые сложности, но, вместе с тем, и иные возможности.

После смены я, как и договаривались, зашёл в кабинет Бориса Петровича, тогда выяснилось, что Мальцев назначил встречу на утро. Ну что ж, невелика разница, пусть будет утро.

Отмывшись под долгожданной струей тёплой воды, я направился не к дому Гороховых, а к старому складу у реки – месту, которое Гришка однажды упоминал как одну из своих «точек». Сумерки сгущались, окрашивая тульские улицы в сизые тона. У стены, частично скрытой зарослями бурьяна, уже кучковалась знакомая компания.

Гришка, прислонившись к кирпичу, что-то живо обсуждал с Митькой и Сиплым. Увидев меня, он прервался и кивком показал следовать за ним вглубь пустого заброшенного переулка, под сень полуразвалившегося сарая.

– Ну, барин, – начал он, обернувшись ко мне, его глаза блестели в полумраке любопытством. – Ходишь целый, слава Богу. Слухами земля полнится. Говорят, вчера Аркашка Меньшиков со своей свитой в грязи лицом вывалялся. Неужто твоих рук дело?

– Можно и так сказать, – ответил я, пожимая плечами. – Он настаивал на беседе. Я не стал отказывать.

Сиплый фыркнул, а Митька смотрел на меня с нескрываемым уважением.

– Да он тебе теперь этого не простит, – предупредил Гришка, становясь серьёзным. – Он как загнанный кабан – теперь ещё злее будет. Будь начеку.

– Я это уже усвоил. Поэтому и пришёл. Мне нужны две вещи. И без твоих ребят мне их не достать.

– Слушаю, – Гришка скрестил руки на груди, принимая деловой вид.

– Первое. Материал. – Я достал из кармана смятый листок с записями. – Особая глина. Жирная, пластичная, с минимумом песка. Не та, что на дороге валяется. Спроси у гончаров, может небольшую партию продадут. Или узнай, где новые фундаменты под дома копают, там верхние слои снимают, может, попадёт что стоящее.

Гришка взял листок, повертел в руках.

– Глина? – в его голосе прозвучало недоумение. – Думал, тебе железка какая-нибудь нужна, или инструмент… Ладно, глина так глина. Разберёмся. А второе?

– Второе сложнее. Мне нужно помещение. Не амбар, куда всякий может зайти. А укромное место. Сарай, заброшенный дом, подвал, неважно. Главное, чтобы было можно работать, не привлекая внимания. И чтобы не слишком далеко от центра.

Наступила пауза. Гришка почесал затылок.

– Помещение… Это посложнее будет. Такие места либо на замке, либо уже кем-то прихвачены. Но поискать можно. – Он посмотрел на меня с хитрой ухмылкой. – А что, барин, за интерес такой? Горшки лепить собрался втайне ото всех? Или золото мыть?

– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил я. – Только ценность будет не в золоте.

– Понятно, – Гришка кивнул, делая вид, что действительно всё понял. – Дело твоё. Но, Алексей, ребята… – он кивнул на Митьку и Сиплого, которые внимательно слушали. – Они не на одном воздухе работать будут. Риск есть, время тратить будут. Чем скрасим?

Вопрос был справедливым и деловым. Я это уважал.

– Сейчас моей благодарностью и тем, что в карманах есть, – я вытащил несколько монет из моих сбережений. – В будущем… Думаю, то, что я буду делать в том помещении, принесет пользу и вам. Может, и не в виде денег. Но в виде… возможностей.

– Возможностей? – переспросил Сиплый, нахмурившись.

– Да. Например, возможности всегда знать, что твои враги делают за твоей спиной. Или возможности решать проблемы так, что никто не поймет, откуда удар пришел.

Они переглянулись. Идея была для них слишком абстрактной, но мой тон и вчерашняя история с Меньшиковым придавали ей вес.

– Ладно, – решительно сказал Гришка, ловко пряча монеты. – Поверим на слово. Умный ты парень, видно. И не кидаешь. За глиной завтра же начнем рыскать. По помещению разузнаем, но это дольше будет.

– Я понимаю. Спасибо, Григорий.

– Да брось ты «Григорий», – он махнул рукой. – Для своих я Гришка. А выходит, ты уже почти свой. Хоть и с причудами.

Митька вдруг подошел ближе.

– Алексей, а правда, что ты вчера одного из них… ну… заколдовал? – он спросил это шёпотом, с суеверным страхом в глазах. – Говорят, он потом на ногу хромал, а врачи ничего не нашли!

Я не мог не улыбнуться.

– Я просто объяснил ему, что иногда лучше обойти конфликт, чем лезть в него с кулаками. Но как именно объяснил – это уже мои секреты.

Этот ответ, полный тайны, видимо, удовлетворил их больше, чем любое разумное объяснение. Они смотрели на меня теперь не просто как на сильного парня, а как на фигуру, обладающую знанием, недоступным им.

– Ладно, разошлись, – скомандовал Гришка. – За дело, братва. Барину нашему глину для… э… прожекта искать.

Мы вышли из полуразрушенного сарая. Я чувствовал, что заключил свою первую настоящую сделку в этом мире. Не навязанную, не вынужденную, а основанную на взаимном уважении и расчёте. И это было ничуть не менее важно, чем найденная книга. У меня появлялась команда. Маленькая, уличная, неумытая, но своя.

Дом Гороховых встретил меня гробовой тишиной. Словно гигантский хищник, насытившись дневной суетой, затаился в ожидании новой жертвы. Я скользнул внутрь, стараясь не скрипеть половицами.

Моя комната на чердаке была нетронутой. Или почти нетронутой. Я замер на пороге, впуская внутрь себя атмосферу пространства. Воздух пах пылью и старыми книгами. И чем-то еще…

Именно в этот момент мой взгляд упал на подоконник. На нём лежал аккуратный свёрток, перевязанный бечёвкой. Рядом – записка. Я развернул её. Коротко, без подписи, тем же изящным почерком: «Для восстановления сил!»

Таня, девочка-загадка, чья доброта граничила с отчаянием. Я развернул сверток. Внутри лежала краюха еще тёплого ржаного хлеба, кусок запечённой говядины и, что самое ценное, рядом ещё морковь и луковица. Не роскошь, но целое состояние для моего скудного рациона.

Но благодарность моментально сменилась холодной струей адреналина. Пока я изучал сверток, краем глаза я заметил нечто. Один из моих солдатиков, тот, что стоял на страже у щели между половыми досками, был сдвинут с места. Всего на сантиметр, но для их безупречного строя это был сигнал. Он стоял теперь не прямо, а был развернут, его оловянный штык указывал прямо на дверь.

Здесь был кто-то ещё, с недобрым умыслом.

Я не стал метаться по комнате. Я застыл, как охотник, прислушиваясь к эху чужого присутствия. Мой взгляд скользил по знакомым предметам, выискивая малейшую фальшь. И нашёл. Из-под сундука, который заменял мне в комнатке прикроватную тумбу, торчал крошечный обрывок дешёвого кружева. Того самого, что было на манжете Раисы.

Она не просто зашла. Она рылась в моей комнате, правда, отыскать здесь было уже нечего. Эта ехидна решила ещё и сундук приподнять, сил хватило. Сразу после погрома Эдика всё ценное я убрал так далеко, куда местным с их скудоумием проникнуть ну никак не удастся.

Но всё одно, ярость, горячая и безжалостная, подкатила к горлу. С трудом, конечно, но я подавил и её.

Ярость – оружие глупца. Холодный расчёт – оружие инженера.

Я снова подошёл к солдатикам. Мои пальцы легли на голову одного из них. Я закрыл глаза, отсекая всё лишнее. Я не просто отдавал приказ. Я вкладывал в них новый, сложный алгоритм. Я не просто создавал «сигнализацию». Я создавал «протокол задержания».

«Объект: человек, не я. Вход без моего присутствия. Цель: идентификация и задержание. Метод: создание акустического хаоса, блокировка двери, тактильное воздействие на уровне дискомфорта. Не убивать. Не калечить. Напугать.»

Я представлял это в деталях: грохот падающих предметов, дверь, которую не могут открыть, невидимые уколы в самые чувствительные места. Это была уже не магия анимации, а магия закладывания схем сложного поведения.

И солдатики откликнулись. Не просто послушанием. Я почувствовал, как их примитивное сознание, выращенное мною с годами, обросло новыми навыками. Они поняли. Они были готовы.

И как будто по сигналу, за дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Эдик.

Мое сердце заколотилось. Это была не просто проверка. Это был визит с последующим разбором. Возможно, Раиса что-то сказала. Или Эдик решил, что моя вчерашняя стычка – идеальный повод для очередного унижения.

Дверь распахнулась без стука. Он стоял на пороге, заполняя собой весь дверной проём. Его лицо расплылось в самодовольной ухмылке.

– А, родственничек! – просипел он. – Слышал, тебя вчера отдубасили? Жаль, мало. Может, добавить?

Он сделал шаг внутрь. И в этот момент с полки над дверью позади него с грохотом упала тяжелая статуэтка, которую я специально поставил на самый край. От удара Эдик вздрогнул и обернулся.

– Что за…?

Он не успел договорить. Дверь за его спиной с громким щелчком захлопнулась. Он рванул ручку, но дверь не поддавалась. Я стоял неподвижно, пристально глядя на него. Я не прикасался ни к чему, это сработали солдатики. Один из них, забравшись в механизм засова, сдвинул его своим крошечным телом, используя его как рычаг.

– Ты что, колдун какой-то⁈ – в его голосе прозвучал уже не гнев, а паника. Он снова дёрнул дверь. Но безуспешно.

– Я просто человек, который устал от непрошеных гостей, – тихо сказал я. – И который научился защищать свое пространство.

Вдруг он вскрикнул и отшатнулся, потирая шею.

– Кто меня укусил⁈ Здесь кто-то есть⁈

Это сработал другой солдатик, успевший забраться на балку над дверью и метнувший в него заточенный кусочек металла.

Эдик метнулся в сторону, и тут же на него с полки с грохотом посыпались утварь да безделицы. Хаос был идеальным. Абсолютным. И он был порожден не мной, а моими безмолвными оловянными воинами.

– Выпусти меня! – закричал Эдик, и в его крике слышались уже истерические нотки. – Сию же минуту!

– Условие одно, Эдуард, – нарочито невозмутимо сказал я, всё так же не двигаясь. – Ты уходишь. И забываешь дорогу в мою комнату. Навсегда. В противном случае… – я сделал паузу, давая ему прочувствовать всю неестественность происходящего, – … неприятности будут уже не с дверью и не с моими вещами. Они будут с тобой лично, где бы ты ни был.

Троюродный братец смотрел на меня дикими глазами. Он не понимал, что происходит. Он видел только, что я стою посреди комнаты, а вокруг него сам по себе творится ад.

– Ладно! Ладно! Выпусти!

Я мысленно дал команду. Засов щёлкнул и освободил дверь. Эдик, не помня себя, выскочил в коридор и помчался прочь, не оглядываясь.

Я подошёл к двери и закрыл её уже вручную. Тишина снова воцарилась в комнате.

Я посмотрел на своих солдатиков. Они уже снова стояли в безупречном строю. Ничто не выдавало их недавней активности. Но я знал. Я чувствовал. Они эволюционировали. И наша связь стала ещё крепче.

Я взял со стола краюху хлеба, принесённую Таней, и отломил кусок. Хлеб был остывшим, но всё равно невероятно вкусным.

Игра началась. И я только что сделал свой очередной ход. Не силой кулаков, а силой разума и воли. И это лишь начало.