Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17

В кузницу на этот раз вошёл не нищий сосед и не старик с котелком. Вошёл Клиент, именно так, с большой буквы. Его значимость ощущалась сразу, причём не столько по дорогому, но практичному сюртуку и щегольским сапогам, сколько по волне уверенности в себе, что буквально всколыхнула запылённый воздух мастерской. За ним двое рабочих вкатили на крепкой тележке небольшой, но сложный на вид механический пресс для упаковки товара. Он был испачкан мукой и какими-то пряностями, а один из его рычагов свисал неестественным образом.

– Слышал от знакомых, тут парень руки золотые имеет, – заявил наш важный гость, окидывая кузницу оценивающим, но не презрительным взглядом. Его глаза, маленькие и острые, как у куницы, на мгновение остановились на мне, затем перескочили к Гришке с ребятами, замершим в почтительном столбняке, и снова вернулись ко мне. – Сможешь оживить агрегат? Зови меня просто Карпович, так все здесь зовут. У меня на Житном рынке лавка.

Я подошёл к прессу, отстранив нахлынувшие мысли о том, что это мой первый экзамен перед настоящим миром купечества. Включился инженер. Я провернул ручной привод, прислушался не к скрипу, а к его тембру. Положил ладонь на корпус, ощущая вибрации. Потом взял монтировку и проверил люфты в узлах. Диагноз сложился сам собой в голове.

– Ведущая ось погнута, – отчеканил я, не глядя на Карповича. – Шестерня храпового механизма сточила зубья. Подшипники изношены. И, – я указал на провисающий рычаг, – треснула тяга.

Я поднял на него взгляд.

– Сделаю. Материалы у меня есть, но на ремонт не меньше недели.

Я назвал цену. Она была в пять раз выше того, что мы взяли за все предыдущие заказы вместе взятые. Гришка за моей спиной аж тихонько присвистнул. Карпович, не моргнув глазом, медленно кивнул.

– Дорого, парень. Но, думаю, что честно. Вижу, что в теме. Ладно. На неделю и договорились. Но только чтоб работало, как новое, иначе не награжу, а взыщу.

Он протянул мне руку для рукопожатия. Его ладонь была твёрдой, мозолистой, несмотря на купеческий вид владельца. Я почувствовал в этом рукопожатии вес настоящей сделки.

Я специально выставил такой срок, потому что хотел проверить, чему научились ребята за это время. Пресс был разобран в кратчайшие сроки под моим строгим присмотром, и все его потроха теперь покоились на полках, каждая деталь под своим номером. Такой купец мог создать хорошую репутацию для нашего предприятия, поэтому пришлось провести самую полную дефектовку.

Гришка с ребятами, получив чёткие инструкции, работали как швейцарские часы. Один точил втулки, другой зачищал движущиеся части, третий таскал воду и уголь. Я же взял на себя самое сложное – ковку новой оси и шестерни.

Раскалённый металл послушно гнулся под ударами молота, принимая идеальную форму. И в момент, когда сталь была ещё горяча аж до вишнёвого свечения, я, прикрыв её своим телом от посторонних глаз, провёл ладонью чуть выше заготовки. Не касаясь раскалённой поверхности, я послал в неё тонкий, почти невесомый поток магической энергии, именуемой волей в том трактате, но в этот раз не для оживления, а для упрочнения. Я буквально заставил кристаллическую решётку оси стать прочнее, избавляясь от микроскопических пустот. Не грубым напором, а словно шёпотом, вплетая свою волю в звон металла.

Когда деталь остыла, она была не просто новой. Она была идеальной. Той самой осью, которую этот пресс должен был иметь с момента своего рождения.

Карпович, как и было договорено, пришёл ровно через неделю. Он молча наблюдал, как мы выкатываем пресс на тележке наружу и стягиваем с него рогожу. Я кивнул Гришке, и тот, сглотнув, взялся за рукоять и плавно провернул её.

Агрегат не просто заработал, он буквально ожил. Без постороннего скрежета, без лишнего шума. Я был уверен, что сейчас он работал плавнее и тише, чем делал это с завода.

Карпович подошёл и положил руку на корпус. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнул огонёк одобрения.

Он молча отсчитал из толстого бумажника полную сумму. Потом, помедлив, достал ещё несколько не самых малых купюр и, не считая, сунул их в руку ошарашенному Гришке.

– Парни, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение. – Да вы настоящие мастера! Любо-дорого смотреть! Молодцы.

Он развернулся и ушёл, оставив нас в оцепенении. А потом Гришка, глядя на деньги в своей дрожащей руке, медленно, с невероятным достоинством, поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было всё: и триумф, и гордость, и осознание того, что мы только что перешли некую невидимую черту. Мы перестали быть подмастерьями. Мы стали Мастерской.

* * *

Я любил эту тишину поздним вечером, когда наконец оставался в кузне один. Воздух, густой от запахов остывающего металла и сырой земли, замирал в живом свете керосиновых ламп. Было что-то невероятно медитативное в этой тиши и одиночестве, да и некоторые эксперименты следует делать без лишних глаз за спиной.

Я отодвинул в сторону чертёж точильного станка, сейчас было не до работы над его улучшением, меня ждут очень серьёзные и важные дела.

Дойдя до двери, я запер её на дополнительный засов, специально выточенный на днях, и погасил все лампы, кроме одной. Её колеблющийся свет выхватывал из тьмы массивный гранитный верстак и закреплённый на станине остов. Первичный каркас торса, основа скелета будущего слуги, смотрел на меня полупустыми «рёбрами» из толстой проволоки. Всё лишнее – те первые, корявые попытки собрать конечности, я давно отложил в дальний угол. Слишком уж они были похожи на кошмар инженера или на детские поделки.

Последние дни я только и делал, что думал. Мысли крутились вокруг одной проблемы: как собрать руку, полноценную конечность, и не превратиться в пустую скорлупу после пяти минут её работы. Моя магия… Я чувствовал её как смутную силу где-то за грудиной, но её границы были размыты, как дальний берег реки в утренний туман.

Каждый раз после серьёзного дела, как с теми наёмниками, к примеру, я оставался выжатым, опустошённым, будто из меня вытянули душу, выпив через соломинку. Как и у любого ресурса, у моей магической силы тоже должен быть свой лимит, но я никак не мог его определить. Как ни пытался, все мои попытки визуализировать мой собственный источник силы ни к чему не привели, а значит, в этом мире прежние мои «инструменты» не работали. Я отчётливо понимал, что, по сути, перепрыгнул с корабля на бал, минуя все ступени ученичества, и теперь расплачивался непониманием собственных возможностей и их пределов.

Но меня успокаивало одно: раз существуют книги вроде той, что нашёл на чердаке, значит, в этом мире магия точно не сказка. Значит, были и есть те, кто её понимает, использует, контролирует. Их нужно просто поискать и найти. Но это потом. Сейчас же мне отчаянно нужен был страж. Существо из стали, глины и магии, которому я мог бы доверить охрану мастерской, и, возможно, свою собственную спину. Механоид, голем.

Но вот дилемма, эта особая глина, такая податливая и пластичная, самая подходящая для начинающего големостроителя, всё одно отнимала достаточно много усилий для управления ею. И то, я пользовался отдельными импульсами, в данном же случае «подключение» должно было быть постоянным, да и взаимодействовать следовало с огромным (ну во всяком случае для меня сейчас) объёмом материала. Того самого, остатки которого таяли на глазах с пугающей скоростью.

Новая зарубка в памяти: следует заявиться в гости к старику-гончару. Авось Колчин по доброте душевной ещё подкинет, а нет, так в обмен на очередную услугу или звонкую монету, согласится расстаться с некоторым более серьёзным количеством своего «особого» запаса. Но даже в этом случае моего магического потенциала не хватит для полноценной анимации. Нужна дополнительная помощь, поддержка, даже если это лишь временные «костыли».

Костыли? А ведь это мысль. Даже старый фабричный мастер Федот Игнатьевич сказал, что чем проще, тем лучше. Утрированно, конечно, но общий смысл передан верно. А что, если взять за основу не абстрактную схему, а готовый, отточенный миллионами лет эволюции чертёж? Природа – самый гениальный инженер. И зачем повторно изобретать то, что она уже придумала?

Я взялся за дело со всё нарастающим энтузиазмом. «Кости» плеча и предплечья я выгнул из стальных труб подходящего диаметра. Соединил их суставами, сваренными с ювелирной, почти хирургической точностью – шарнир плеча, головка локтя. Они повторяли мою собственную анатомию, только грубее, проще, без лишних степеней свободы, присущих оригиналу.

Связки и сухожилия… Вот здесь пришлось импровизировать. Мягкая медная проволока, тонкая и гибкая, стала их идеальной заменой. Я оплёл ею места креплений, а затем, сжав зубы, спаял их между собой. Мысленно, с титаническим усилием, я заставил атомарные решётки глины, меди и стали в точках контакта проникнуть друг в друга, создав монолитную, неразрывную связь. Теперь «мышца» из глины не могла оторваться от трубчатой во всех смыслах «кости». Они в определённой точке теперь стали единым целым.

Отлично. Увы, на плечевой и локтевой суставы у меня ушло всё, что я ранее заготовил. Сам я покрылся испариной, перед глазами летали мушки, участилось дыхание, сил приложено немало, но сделано это точно не зря.

Лучезапястный сустав пришлось собирать из того, что было: две стальные пластины, ось между ними, по принципу дверной петли. Он гнулся только вперёд и назад. Кисть и вовсе представляла собой унылый захват – две толстые проволочные «когтеобразные» дуги, облепленные глиной. Именно глина – основной приёмник моей магической энергии, моей воли.

– Для начального эксперимента сойдёт, – пробормотал я себе под нос, мысленно отмечая, что это станет первым, что я усовершенствую, когда доберусь до создания полноценной кисти. В ту же «очередь ожидания» отправились и все мелкие суставчики кисти, представленной сейчас примитивной клешнёй.

Я обессиленно откинулся на спинку табурета, растирая виски. Тяжеловато пришлось, но источник ещё не опустел, я это чувствую.

Основа механизма была готова, она уже чувствовала меня, отвечала на мои импульсы, но в нём не было силы, мощи. И тут я вспомнил не только совет Федота Игнатьевича, но и его подарок, несколько витков отличной пружинной стали.

Пружина, вот что станет искусственным мускулом! Не для тонких движений, нет. Для силовых решений, требующих сокрушительного действия. Я смонтировал её внутри «предплечья», соединив с локтевым шарниром через систему рычагов. Это был принцип арбалета: с усилием, с затратой магии и сил, взвести… и затем мгновенно высвободить накопленную энергию для мощного удара.

Я плавно провёл ладонью по холодной глине, ощущая под пальцами её плотную, упругую структуру. Затем положил обе руки на конструкцию – одну на плечевой шарнир, другую на подобие кисти. Закрыл глаза, исключая из сознания внешний мир. Вспомнил слова Колчина: «Глина, она ведь как живая. Слушается только того, кто с ней на ты».

Сначала была пустота, глухая тишина собственного сосредоточения. Потом появилась едва уловимая вибрация, будто кто-то тронул струну в глубинах моего сознания. Я поймал её и словно потянул. Внутри, за грудиной, что-то дрогнуло и потеплело, именно туда, в тот смутно ощущаемый резервуар, я мысленно погрузил руку и начал черпать то, что там ещё оставалось.

Глина под ладонью отвечала. Она поглощала мои силы, как сухая земля воду. Я чувствовал каждую её частицу, связанную с медными «сухожилиями» и стальным каркасом. Эта сеть стала будто продолжением моей нервной системы. Грубым, онемевшим, но продолжением.

– Сожми! – приказал я вслух, и моя озвученная мысль, как сгусток энергии, побежала по каналам.

Кисть, если её можно было так называть, отзывалась мучительно медленно. Две глиняные дуги, удерживаемые проволочным каркасом, начали сходиться, поскрипывая. Движение было не живого существа, а точно гидравлического пресса, грубого и неумолимого. Когда «пальцы» коснулись друг друга, я уже чувствовал первую, лёгкую волну усталости, будто протащил по песку тяжелую поклажу. Это был не физический упадок сил, это было истощение того самого, ещё не до конца понятного мне ресурса. Цена магического контроля.

– Держи, – усилил я мысль, когда в этой клешне оказалась рукоять молота. Кисть замерла. И тут я почувствовал преимущество механики: чтобы удерживать, не нужно было тратить свои внутренние силы. Глина застыла в заданной форме, а нагрузку несли стальные рычаги и суставы. Магия лишь задала положение, всё остальное делала наука. Это был прорыв.

Теперь самое главное.

Всё внимание я перенёс на узел, где таилась сжатая пружина. Удерживая кисть сжатой, я начал медленно, с громадным умственным усилием сгибать «руку» в локтевом суставе. Внутри конструкции сопротивление нарастало, пружина сжималась всё сильнее, её энергия копилась. Мысленно я взводил курок. В висках застучало, в глазах снова поплыли тёмные мушки. Это стоило вдесятеро дороже простого удержания.

Наконец, пружина была зафиксирована во взведённом состоянии. Я медленно выдохнул с лёгким облегчением, момент наивысшего напряжения был позади. Теперь система напоминала арбалет с натянутой тетивой. Так она могла ждать сколь угодно долго.

Целью я выбрал толстый, сучковатый чурбак, оставленный при уборке в углу, на всякий случай. Я навёл на него неуклюжую конечность, отрегулировав положение плеча. Всё было готово.

Удар рождался не в мышцах, а в сознании.

– Бей!

Мысленный приказ был крошечной искрой, упавшей в пороховую бочку.

Механическая рука буквально взорвалась движением. Стальное предплечье, ведомое идеальной механикой рычагов, рванулось вперёд со скоростью, немыслимой для простой силы мускулов. Глиняная культя, которую так и не вышло сжать в подобие кулака из-за её несовершенства, прочертила в воздухе короткую, яростную дугу и врезалась в чурбак.

Звук был глухим, полновесным, точь-в-точь как удар добротной кувалдой. Увесистое полено не просто упало, его отшвырнуло от верстака, оно перевернулось в воздухе и с тяжёлым стуком грохнулось на пол, откатившись к стене.

Триумф!

Увы, но он длился меньше секунды. Сразу за ударом послышался отвратительный, визгливый скрежет.

Это «кричало» запястье. Примитивная петля из двух пластин не смягчила отдачу, и теперь ось, погнувшись, заскрипела в перекошенных гнёздах. А следом раздался глухой, металлический стон из плечевого шарнира. Тросики-связки натянулись струнами, и один из них, самый нагруженный, лопнул с тихим, печальным щелчком.

Механизм замер, искалеченный собственной силой.

Я разомкнул связь с глиной. Навалившаяся усталость была уже знакомой, та самая «магическая пустота», но теперь смешанная с горьким послевкусием неудачи. Хотя нет, не неудачи. Урока.

Я подошёл к прототипу, коснулся погнутой оси запястья, оборванного тросика. Сердце билось часто-часто, но в голове была необычайная ясность.

– Спасибо, Федот Игнатьевич, – мысленно обратился я к старику. – Твой совет довольно прост, и, в свою очередь, гениален. А вот над надёжностью конструкции следует ещё поработать.

Я стоял и смотрел на своё творение, застыв в лунном свете, падающем из окна. Безмолвный восторг от осознания открывшейся перспективы был сильнее любой усталости.

Но радость от успеха с конечностью быстро схлынула, уступив место трезвому, холодному анализу. Я сидел в тишине кузницы, и эта самая тишина вдруг показалась зыбкой и ненадёжной. Воспоминание о наёмниках Меньшикова, пусть и обращённых в бегство, было ещё свежо.

Пассивного наблюдения бойцов Хромого (если оно действительно есть) и одной битой железными полосами дубовой двери было мало. Слишком мало. Враг, будь то новый подручный Меньшикова или кто-то, подосланный ещё кем-то, не станет любезно стучать. Он придёт тихо. И чтобы он не застал меня врасплох за работой, чтобы у меня было время среагировать, подготовиться, встретить его не растерянным учеником, а хозяином своей крепости, мне нужна была своя система защиты. Не просто замок, а некая система раннего предупреждения.

Я снова взялся за глину. На сей раз не для сложных концепций, а для ювелирной работы. Я лепил плоские тонкие диски, тоньше ладони. Делал их шероховатыми, имитируя поверхность под фактуру земли, пыли, старого дерева. Внутрь каждого я не вкладывал движение. Вместо этого я «настраивал» их, как настраивают струну, на определённую частоту вибрации. Концепция была проста и элегантна в этой простоте: «Вибрация от шага живого существа должна создать ментальный сигнал – тревога».

Это были своего рода сейсмодатчики, магические сигнализаторы на пути у незваного гостя. Я чувствовал, как глина затвердевает под пальцами, впитывая этот простой алгоритм, становясь продолжением моих собственных нервных окончаний.

Когда я, наконец, закончил, то вышел наружу. Ночь была тихой, лишь где-то вдали пели песни коты. Двигаясь бесшумно, как тень, и сливаясь с темнотой, первый диск я вдавил в сырую землю у самого входа в кузницу, присыпав дополнительно пылью и щепками. Второй – возле груды кирпича под самым западным окном. Третий – впереди столетней плитки, что лежала на тропинке, ведущей из переулка.

Каждый «часовой» был спрятан с тщательностью диверсанта-разведчика, закладывающего фугас. И с каждым установленным датчиком моё ментальное пространство обретало новые, чёткие границы. Я мысленно видел их уже не точками, а линиями, очерчивающими мой периметр.

Вернувшись внутрь, я закрыл глаза, отринув все посторонние мысли. Я настроился не на что-то конкретное, а на ожидание. На пустоту, готовую наполниться сигналом. Минута. Две. Тишина.

И вдруг – он. Чёткий, негромкий, но безошибочный «звонок». Не звук, а чистая вибрация, отзвучавшая в самом центре моего сознания, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, привязанную к моему мозгу. Это был сигнал от диска у входа.

Я открыл глаза и тихо усмехнулся в темноте, глядя в окно. Кусок мяса, лежащий прямо на моём новом изобретении, не мог остаться незамеченным. Вот и сейчас, стоя прямо на датчике, здоровый дворовый пёс, громко чавкая, поедал моё угощение.

– Контур замкнут, – прошептал я сам себе, и слова прозвучали как сакральная формула. – Система-то работает!

Я мысленно послал сигнал отбоя, и «звонок» в голове стих. В кузнице снова была тишина. Но теперь я знал, что моя крепость обрела зрение в глухую ночь. Вот только я всё также упирался в ограничение расстояния, и с этим надо было что-то делать.

* * *

Прошла условленная неделя, но никаких новостей от старого переплётчика я так и не получил, поэтому сразу после смены на заводе я снова стоял перед его подвальчиком. За минувшее время внутри не поменялось ровным счётом ничего, словно само время забыло сюда дорогу. Воздух всё также был густым и сладковатым от запаха выделанной кожи, клея и старой бумаги. Старик снова встретил меня пронзительным, оценивающим взглядом через толстые линзы, правда, выражение его взгляда сразу сменилось на более приятственное. Без лишних слов он беззвучно скользнул вглубь заставленного стеллажами помещения и вернулся, держа в руках мою книгу.

Я едва узнал её. Исчезли потёртости, разрывы, следы плесени. Теперь она покоилась в новом, кожаном переплёте цвета запёкшейся крови. Кожа была мягкой, бархатистой на ощупь, с едва заметным тиснением, повторяющим древний узор с оригинальной обложки. Бумажный блок был аккуратно прошит, страницы выровнены и очищены. Это была не просто реставрация. Это было воскрешение.

– Бесподобно, – вырвалось у меня, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди от благоговения перед этой работой.

Переплётчик лишь кивнул, его взгляд скользнул по корешку с чувством профессионального удовлетворения. На мой вопрос о плате он отмахнулся тонкой, словно веточка рукой:

– Сочтёмся. Деньги, юноша, дело десятое и суетное. Главное – отношение к знанию. А твоё… оно правильное. Я это вижу. И кстати, пора бы уже познакомиться по-людски, – он протянул мне свою сухую, хрупкую на вид, но не по-стариковски крепкую ладонь. – Афанасий Аристархович Бежицкий, прошу любить и жаловать, так сказать.

– Алексей Митрофанович Данилов, – пожал я его руку и слегка склонил голову. – К вашим услугам.

Ободрённый симпатией старика, я решился на большее. Осторожно, тщательно подбирая слова, спросил о других трудах, о чём-то, что могло бы пойти дальше столь прекрасно облагороженных мастером «свойств материй».

Старик поправил очки, и его взгляд стал сразу отстранённым, словно уходящим в глубины памяти.

– Есть один трактат… – произнёс он медленно, растягивая слова. – Очень любопытный. О резонансах. Не о грубом звуке, нет. О резонансах воли и эфира. О том, как одна вибрация может пробудить другую в сотне вёрст… или в сердце камня.

Моё встрепенувшееся, словно ласточка по весне, сердце забилось чаще. Это было именно то, что мне было нужно. Ключ к дистанционному управлению, к преодолению ограничения в жалких двадцать метров!

– Но этот экземпляр, – голос Афанасия Аристарховича стал тише, – принадлежит моему старому… знакомому. Коллекционеру, если можно так выразиться. Человеку весьма своеобразных правил, и я, естественно, не смогу тебе его предоставить.

Отчаиваться было рано. Внимательно осмотревшись в полутёмном помещении, заметил в дальнем углу, под холщовой накидкой, старинный печатный станок. Небольшой, ручной.

– А скопировать? – предложил я. – Сделать оттиск?

Афанасий Аристархович тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону станка, даже не оборачиваясь.

– Мог бы. Да вот только «занемог» мой помощник. Сам я в этом не силён, мастеров искать некогда, да и найди их попробуй. Тут нужны золотые руки, да ещё и не растущие оттуда же, откуда ноги. Да и стоит он так уже очень давно. Послушай, могу предложить тебе самому переписать книгу. А что, тоже вариант, помнится раньше только так и распространялось слово. Но только тут, при мне, уж не обессудь.

Мысль о том, чтобы часами сидеть в этом полуподвале, медленно переписывая таинственный трактат, пока фабрика и кузница требовали моего присутствия, была ледяным душем.

– Утром фабрика, вечером собственная мастерская, – честно сказал я, и в голосе моём прозвучала вся горечь этого признания. – У меня нет на это времени. Но зато есть другое, более интересное для нас обоих предложение.

Больше не произнеся ни слова, я подошёл к станку и сдёрнул с него накидку. Пыль взметнулась золотистыми клубами в скупом луче закатного света, пробивавшегося через полуподвальное окошко. Станок был сложным механизмом из чугуна, латунных рычагов и деревянных кареток. Я обошёл его, скользя пальцами по холодному металлу, слушая его молчаливое послание. Увидел перекошенную направляющую, изношенную шестерню, засорённый чернильный аппарат. Задачка была не из лёгких.

Я повернулся к старику, в глазах которого застыл немой вопрос.

– Давайте я «вылечу» вашего «занемогшего», – сказал я, и в моём голосе вновь зазвучала уверенность инженера, оттеснив разочарование ученика.

Старик смотрел на меня долго и пристально. Казалось, он взвешивал на невидимых весах моё намерение и мою компетентность. Наконец, его тонкие губы тронуло подобие улыбки.

– Если почините, молодой человек, – произнёс он, и слова прозвучали как клятва, – книга ваша. Вернее… её копия, разумеется. Но мой совет: будьте с этой монографией осторожнее, чем с огнём. Некоторые знания обжигают похлеще иного пламени. Причём не только тело, но и разум.

Сердце заколотилось в груди, как пойманная в клетку птаха. Мне предстояло то ещё испытание, но зато меня ожидала награда, которая могла перевернуть всё с головы на ноги, а может и наоборот.

Придя от старика сразу домой, к Гороховым, я быстро разжился съестным и закрылся в своей комнатушке. И, хотя физически я был в каморке на чердаке, но мыслями был далёк от этих поскрипывающих половиц и запаха старого дерева. Перед моим внутренним взором раскрывалась карта моего нового мира.

Фабрика. Прочный тыл, уважение, но в то же время неприязнь и зависть Мальцева, как застарелая заноза в пальце.

Кузница. Плацдарм, источник растущего дохода и команда, которая из банды превращалась в первый прочный костяк будущей империи. Моей империи.

Дом Гороховых. Оплот скрытого напряжения, где «любимый» дядюшка Вячеслав Иванович понял, что контроль утерян. Но там есть ещё и Таня, хорошая девочка, которая на моей стороне.

И Меньшиков. Тень, отступившая в сторону, но не исчезнувшая, а затаившаяся в самом тёмном углу в ожидании удобного момента, чтобы отомстить. Его страх сейчас делал его непредсказуемым, а значит, вдвойне опасным. Он не ударит в лоб. Он ударит в спину. Ударом в репутацию, интригой, подлым намёком.

Враги активизировались на всех фронтах. Паутина сжималась. И я сидел в её центре, понимая, что моих нынешних сил начинающего распускаться инженерного гения и повелителя глины, постепенно растущего авторитета, даже команды Гришки, может не хватить. Нужен был козырь. Не просто защита, а сила, способная нанести ответный сокрушительный удар.