Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7

Пробуждение произошло не резким толчком, а плавно, словно всплытие со дна тёмного озера. Последние отголоски сна: спутанные образы падающих чернильниц, искажённое яростью лицо Эдика и холодящая душу тень Меньшикова – развеялись, уступив место утренней ясности.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Но не к звукам дома, они-то были привычны и довольно предсказуемы: храп Кузьмы, отдающийся эхом по коридору, скрип половиц под ногами Раисы внизу. Нет, нет, я прислушивался к самому себе.

Моё тело было иным. Вчерашняя боль в ключице и мышцах отступила, превратившись в лёгкую тугую ломоту, как после долгой тренировки. Я сконцентрировался, послав тот самый диагностический импульс внутрь, к месту ушиба. Ощущения хоть и оставались смазанными, но я явственно почувствовал: трещина в ключице практически затянулась. Пусть и не до конца, но процесс шёл с неестественной, ошеломительной скоростью. Я был будто катализатором для самого себя, и это открытие бодрило сильнее крепкого кофе.

Я поднялся с кровати и подошёл к умывальнику, плеснул прохладной воды себе на лицо. Вода стекала по коже, смывая остатки сна, и я ловил свое отражение в старом дешёвом потрескавшемся зеркале. В глазах горел уже не огонь ярости, а холодный свет воли. Страх никуда не делся, ведь он был рациональным спутником любого разумного существа. Но он не правил мной, лишь немного подстёгивал.

На столе лежала книга «О свойствах материй и внушении воли». Я провёл пальцем по шершавому корешку. Теперь она становилась для меня картой событий и продвижения, и я уже начинал прокладывать с её помощью свои маршруты.

Я быстро оделся, каждое моё движение было тщательно выверено. Мозг, освобождённый от груза боли и неопределённости, работал с скоростью пулемёта, выстраивая план дальнейших действий.

Первый приоритет: переход в механический цех. Для меня это было не просто смена работы, но и доступ к технологиям, к инструментам, к знаниям. Как легальный плацдарм для моих экспериментов, где Борис Петрович выполнял роль ключа. Сегодня я должен пройти через Мальцева любой ценой.

Второй приоритет: моя собственная инфраструктура. Для этого мне нужна встреча с Гришкой. Глина – это плоть будущих големов, а лаборатория станет их колыбелью. Без этого все теории и знания ничего не стоят, их просто негде и не на чем будет отрабатывать.

Третий приоритет: безопасность. Надеюсь, Меньшиков усвоил урок. В противном случае я добавлю к своему перечню проблем ещё одну. И кто знает, куда приведут меня эти уличные разборки. Но с этим вопросом пока подождём, время покажет.

Я вышел из комнаты, щелкнув замком. Даже без обратной ментальной связи со своими оловянными воинами я был уверен, что в этот самый момент их коллективное сознание сомкнулось, охраняя моё убежище.

* * *

Контора Лаврентия Матвеевича Мальцева пахла дешёвым табаком, кофе и местечковыми барскими замашками. Я вошёл, закрыв за собой дверь, и занял позицию перед его столом, как солдат на плацу. Он не поднял глаз, делая вид, что с головой погружён в какие-то ведомости. Я не сомневался, что это был спектакль, рассчитанный на унижение. Только на меня это не действует.

Минуту-другую тишину в комнате нарушал лишь скрип его пера и тяжёлое, слегка хриплое дыхание. Ну ничего, я подожду, понависаю над душой. И вскоре моё «нависание» принесло свои плоды.

– Ну-с, Данилов, – наконец изрёк он, откладывая перо и смотря на меня поверх очков. Его взгляд был нарочито уставшим, словно он со вчерашнего дня здесь сидит. – Слышал, ты тут у Бориса Петровича на примете оказался. В механический цех ему, видишь ли, приглянулся.

– Да, Лаврентий Матвеевич. Начальник цеха Борис Петрович предложил перевестись. Считаю, что смогу принести больше пользы там.

– Пользы? – он фыркнул, и в этом коротком звуке прозвучала целая симфония презрения. – А кто, по-твоему, пользу-то здесь определяет? Ты? Борис Петрович? Польза – это когда уголь вовремя в топки закидывают, а не когда мальчишки с чертежами балуются! У меня и так народу в угольном дворе не хватает! Кадры, понимаешь ли, с неба не сыпятся!

Его голос становился громче, уже переходя на визг. Он встал, опёршись руками о стол, и наклонился ко мне, пытаясь подавить массой и положением. Но и я не из пластилина слеплен, что раздражало его ещё больше, чем если бы я раболепствовал. Вот только такой вариант не для меня.

– Ты думаешь, раз ты из барчуков, тебе всё позволено? Захотел – в уголь полез, захотел – в механику? Нет, голубчик! Порядок есть порядок! Твоё место – там, где я скажу! И пока я тут приказчик, ты будешь вкалывать на общих основаниях! Понял меня?

Я не отступил ни на шаг. Его дыхание, пахнущее луком и перегаром, било мне прямо в лицо. Внутри всё закипало, но я старательно гасил этот порыв внутри себя. Яркие эмоции сейчас были бы ему на руку. Главное оружие – невозмутимость.

– Лаврентий Матвеевич, – мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что он невольно вздрогнул. – Я не прошу у вас разрешения. Я информирую вас о решении начальника цеха Бориса Петровича. И, насколько мне известно, уставом фабрики не запрещено переводить рабочих между цехами по согласованию с их руководством.

– Устав⁈ – он взревел, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница, отчего он сам вздрогнул, а я и не шелохнулся. – Я тебе покажу устав! Я тебя в шею отсюда выгоню! Ты мне тут умничать ещё будешь, щенок⁈

В этот момент дверь в контору открылась без стука. В проёме стоял Борис Петрович. Он был спокоен, но его глаза, холодные и острые, как скальпель, скользнули по Мальцеву, а затем по мне.

– Шумишь, Лаврентий Матвеевич? – произнес он ровным, глуховатым голосом. – На всю контору слышно.

Мальцев, побагровев, резко развернулся к нему.

– Борис Петрович! Я как раз вашего протеже воспитываю! Объясняю, что на фабрике дисциплина превыше всего!

– Дисциплина, да, – кивнул Борис Петрович, делая шаг внутрь. – А ещё эффективность и здравый смысл. Парень соображает, рукастый, глазастый. В угольном дворе он свои мозги простудит. А у меня на сложном станке вчера Федот Игнатьевич чуть руку себе не оторвал, вот какая незадача. Так что я своего решения не меняю.

– А я не согласен! – упёрся Мальцев, складывая руки на груди.

– Да справились уже и без вашего согласия, Лаврентий Матвеевич, – ядовито подчеркнул Борис Петрович, – я уже подписал документы у директора, был у него давеча. Иван Кузьмич санкционировал перевод, так что Данилов с сегодняшнего дня теперь мой непосредственный сотрудник.

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Мальцев стоял, и по его лицу было видно, как в нём борется ярость, страх перед высшим начальством и бессилие. Он проиграл, и он это понял, но просто сдаться и уступить – не входило в его принципы.

– Так… так вы за моей спиной… – он с трудом выдавливал из себя слова, его губы побелели от напряжения и гнева.

– Не за спиной, а строго по инструкции, – совершенно спокойно поправил его Борис Петрович, а затем повернулся ко мне. – Данилов, свободен. Иди переодевайся и через пять минут жду в цеху. Познакомишься с коллективом, а потом и с оборудованием.

– Есть, – коротко ответил я, чувствуя, как камень падает с души.

Я вышел из конторы, оставив этих двух человек в напряжённом молчании. За спиной я услышал сдавленный, полный ненависти шепот Мальцева:

– Это тебе даром не пройдет, Борис Петрович… Щенок этот… Я ему…

Дверь захлопнулась, обрезав тираду раздражённого приказчика. Я сделал глубокий вдох. Воздух, пахнущий углём и мазутом, никогда еще не казался мне таким свежим. Первая битва была выиграна. Но война с мелким и мстительным чинушей скорее всего только начиналась.

Переодевшись в только что выданную мне совершенно иную новёхонькую форму мастеровых и переступив порог механического цеха, я почувствовал, будто попал в другой мир. Резкий контраст с угольным адом был ошеломляющим. Воздух, вместо удушающей угольной пыли, был насыщен плотным, тяжёлым ароматом машинного масла, горячего металла и едва уловимой электростатической свежести. Грохот был иным – не хаотичным рокотом, а строгой симфонией: ритмичный стук молотов, ровный гул трансмиссий, пронзительный визг резца, снимающего стружку с вращающейся болванки, и шипение пара где-то в глубине.

Борис Петрович, не замедляя шага, вёл меня между рядами станков. Его фигура, казалось, была неотъемлемой частью этого царства точности и стали.

– Народ, внимание! – его голос, привыкший перекрывать шум, прозвучал на весь цех. Работа на ближайших станках замедлилась, на нас обернулись несколько человек. – Это Алексей Данилов. Перевёлся к нам из угольного двора. Парень сообразительный, руки на месте. Присматривайте да помогайте по мере сил.

Взгляды, скользнувшие по мне, были разными: от открытого любопытства до скептической оценки. Борис Петрович махнул рукой, подзывая двух человек.

– Федот Игнатьевич, – он указал на коренастого, плечистого мужчину лет пятидесяти с седыми усами и внимательными, цепкими глазами, в которых читался немой вопрос: «И что этот щенок тут забыл?». – Он у нас по токарным работам главный. У него и учиться будешь. А это, – мастер кивнул на худощавого парня моего возраста с умными, быстрыми глазами и руками, испачканными в мазуте, – Петька, подмастерье. Покажет, где что лежит, да введёт в курс дела.

– Ну, здравствуй, – буркнул Федот Игнатьевич, оценивающе осматривая меня с ног до головы. – С угля, говоришь? Ну, давай посмотрим, какие у тебя там руки, для грязи приспособленные или для точной работы.

Петька, напротив, улыбнулся открыто и кивнул:

– Не бойся, Федот Игнатьевич с виду строгий, а душа у него… – но договорить он не успел.

– Душа у меня на месте, а вот язык твой, Петька, на замке должен быть! – строго отрезал старый мастер. – Иди-ка лучше, проверь тот упавший станок, что вчера чуть руку мне не оторвал. До сих пор дрожь в пальцах.

Петька тут же помрачнел и направился к одному из токарных станков, стоявшему чуть в стороне. Он выглядел новее других, но сейчас был отключен, и у его «внутренностей» виднелись следы недавнего ремонта.

Я почувствовал знакомое щемящее чувство – ту самую тягу к разгадке, к починке. Это был инстинкт инженера. И новый инструмент для его удовлетворения имелся – магия.

– Разрешите взглянуть? – обратился я к Федоту Игнатьевичу.

Тот хмыкнул:

– Чего смотреть? Люфт в поперечных салазках, я уже всё проверил. Подтянули, вроде бы все нормально. Капризная машина, однако.

Я всё же настоял на своём и подошёл к станку. Петька отошёл чуть в сторонку, давая мне место. Я положил руку на массивную станину, сделав вид, что изучаю механизм. Но на самом деле я закрыл на секунду глаза и послал тонкий, диагностический импульс, подобный тому, что использовал для своей кости и для тачки. Я не искал очевидных вещей. Я искал «боль» металла, его внутреннее напряжение, ту микроскопическую «усталость».

И я почувствовал. Но не в салазках, как все думали, а гораздо глубже. В самом валу шпинделя – основной вращающейся оси. Там, где-то в его теле, была крошечная, невидимая глазу зона аномального напряжения. Словно миниатюрная трещинка, не дошедшая до поверхности. Она была причиной едва уловимой вибрации, которая и вызывала тот самый «каприз» и, в конечном счете, люфт.

Я открыл глаза.

– Федот Игнатьевич, а шпиндель вы проверяли? На биение.

– Шпиндель? Нет! – старый мастер нахмурился. – Да и с чего бы ему биться? Он же новый.

– Визуально – да, – я провёл рукой над осью. – Но, если прислушаться… есть едва слышный дребезг на высоких оборотах. И люфт мог быть следствием не прямого износа салазок, а резонанса от неуравновешенного шпинделя. Микротрещина, возможно. Её сразу и не увидишь.

Федот Игнатьевич смотрел на меня с новым выражением. Скепсис постепенно вытеснялся профессиональным интересом.

– Микротрещина? – он подошел ближе, его цепкие пальцы поводили по гладкой поверхности вала. – Глазами не увидишь. А ты сам тогда откуда догадался?

Я, естественно, не мог сказать правду. Поэтому пришлось импровизировать.

– В угольном дворе тачки тоже скрипят по-разному. Научился слушать металл. И здесь… звук нечистый. Словно сердцебиение с перебоями.

Петька смотрел на меня, раскрыв рот. Федот Игнатьевич несколько секунд молча изучал станок, затем медленно кивнул.

– Ладно… Проверим. Петька! – токарь нахмурился и обернулся к своему помощнику. – Сними шпиндель, отнесём в контрольный отдел, пусть проверяют. Если ты прав, парень… – он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. – … значит, Борис Петрович не зря тебя с угля выдернул. А если нет – мыть тебе полы в цеху месяц.

Я улыбнулся и кивнул, соглашаясь на его условия. Риск был, но я был уверен в своем «диагнозе». Это было не просто гадание. Я чувствовал эту трещину. Магия дала мне особое зрение, а инженерные знания помогали интерпретировать увиденное.

Борис Петрович, наблюдавший за всей сценой со стороны, коротко хмыкнул и удалился в свою стеклянную кабинку. Но я успел заметить довольную усмешку в уголках его губ.

Я остался в цеху, в этом новом, захватывающем мире, где проблема была не в том, как сдвинуть гору угля, а в том, как услышать песню спрятанной в стали трещины. И у меня был для этого идеальный слух.

* * *

Сразу после первого плодотворного рабочего дня в механическом цеху я встретился с парнями на заброшенной пристани, там, где запах речной воды успешно перебивал городскую вонь. Гришка сидел на старой потрескавшейся перевёрнутой лодке, его ребята Женька, Митька и Сиплый – перебрасывались камушками у воды. Увидев меня, Гришка поднялся навстречу. Его взгляд был деловым, но было заметно, что они меня уже заждались.

– Ну, барин, по глине есть подвижки, – начал он без предисловий. – Нашёл одного гончара, старого хрыча. У него своя маленькая мастерская на окраине. Говорит, знает про ту самую, жирную, что тебе нужна. Но у него условия есть.

– Какие? – спросил я, садясь на соседний чурбак.

– Во-первых, деньги. Не астрономические, но и не копейки. Во-вторых, он не хочет светиться. Говорит, если кому скажешь, откуда взял, то всё, больше ни грамма не даст. И в-третьих… – Гришка усмехнулся, – ему нужна одна штука. Говорит, у него пресс для глины старый сломался, а новый купить дорого. Червонец просит, ну или починить.

Я мысленно прикинул свои невеликие сбережения. Червонец – это было вполне мне по силам, но расставаться за здорово живёшь с ним я тоже не собирался. Но и глина была критически важна.

– Починить… – задумался я. – А он даст его посмотреть?

– Даст. Я уже смотрел. Там какой-то рычажный механизм, шестерни, всё в ржавчине. Я не механик, но и без этого видно, что дело дрянь.

– Ладно. Деньги за глину я дать могу, а вот насчет починки… посмотреть надо. Договорись о встрече.

– Уже договорился. Завтра вечером. – Гришка явно был уверен в моём согласии. – Теперь по помещению. Варианта три. Первый – старый заброшенный склад у реки. Но там бродяги ночуют, и мусора много. Второй – подвал в заброшенном доме на Пролетарской. Но там сыро, и крыша вот-вот рухнет. Третий… – он сделал паузу, – третий – бывшая кузница в Собачьем переулке. Хозяин помер, наследников нет. Помещение крепкое, с печью. Но там есть заковыка.

– Какая?

– Его местные ребята из другой банды присмотрели. Место сбора там устроили. Наши с ними не враждуют, но и дружбы нет. Если мы придём, будет разговор.

Я обдумывал варианты. Первые два отпадали сразу. Третий был идеален. Кузница! Готовая печь, инструменты, возможно, даже какой-то металлолом. Но чужая территория.

– Договаривайся о встрече с их главным, – сказал я решительно. – Я поговорю.

Гришка с уважением посмотрел на меня.

– Смело. Но учти, они ребята серьёзные. Не то что мы или Меньшиков с его щеголями.

– Я и не собираюсь с ними драться. Я предложу сделку.

– Какую? – оживился Митька, подойдя ближе.

«Попробую сделать им предложение, от которого они не смогут отказаться», – сказал я про себя, но вслух произнёс:

– Это я решу на месте, – сказал я и посмотрел на Гришку. – Ты отведёшь меня туда как своего человека. И как человека, который может решить их проблемы. Деньги? Информация? Защита? На месте узнаем.

Гришка кивнул, но в его взгляде читалась тревога.

– Ладно. Рискнём. Но, Алексей, учти, я тебе доверяю. И ребята мои тебе доверяют. Мы за тебя горой, но и ты нас не подведи. Мы же не наемники. Мы… партнёры.

В его словах прозвучала ключевая цель. Он хотел не просто заработка, а статуса. Он видел во мне лифт, который мог поднять его и его команду на новый уровень.

– Я понимаю, – я встал и вытащил из кармана несколько монет. – Это на мелкие расходы. На глину и на то, чтобы задобрить этих ребят из Собачьего переулка будет отдельно, а пока немного, но что есть. Вам на пироги или ещё что.

Гришка взял деньги без лишних слов, спрятал.

– Спасибо. Завтра встретимся здесь же в это же время. Я всё устрою.

Я уже собирался уходить, но остановился. Мне же нужен был не просто деловой партнер. Мне нужны были верные союзники.

– Гришка, – я повернулся к нему. – Ты спрашивал, что вы получите помимо денег. Скоро ты увидишь. То, что я буду делать в той кузнице, изменит правила игры. И те, кто со мной, будут по ту сторону правил.

Он смотрел на меня, и в его глазах загорелся огонь, но не алчности, а азарта. Огонь человека, который устал от мелких делишек и почуял запах большой взрослой игры.

– Я всегда говорил, что ты не простой барчук, – ухмыльнулся он. – Ладно, до завтра.

Я ушёл с пристани, оставив их троих обсуждать новые планы. Я только что сделал свою самую важную инвестицию – не в глину и не в помещение, а в людей. Надёжных, пусть и уличных, но своих в доску. И чтобы эта инвестиция окупилась, мне нужно было сделать так, чтобы наша связь стала крепче денег. Она должна была стать стальной.

Войдя в свой чердак, я сразу почувствовал неладное. Воздух был неподвижен, но в нём словно висело чужое присутствие. Солдатики своими жестами подтвердили моё предположение – здесь снова кто-то был.

Мой взгляд упал на грубый деревянный сундук, где я хранил свои вещи. Замок был цел, но на крышке, у самой защелки, лежала мелкая, почти незаметная капля воска.

Неужели Эдик был настолько глуп, что снова полез ко мне в комнату?

Я не стал даже проверять сундук. Вместо этого я подошёл к полке с солдатиками. Мои пальцы легли на плечо одного из них. Я закрыл глаза, и на этот раз я не просто отдавал приказ. Я вкладывал в них сценарий. Целую пьесу в одном действии.

«Объект: Эдик. Место: его комната. Цель: демонстрация. Метод: акустический и тактильный террор. Не причинять вреда. Напугать до полусмерти. Закрепить ассоциацию: его комната – опасность. Время: сейчас!»

Я чувствовал, как их коллективный разум обрабатывает задачу, раскладывая её на простые алгоритмы: движение, звук, контакт. Они были готовы.

Я мысленно дал команду на начало. И сам, не производя ни звука, вышел из комнаты и замер в тени на лестнице, ведущей в его покои.

Тишину разорвал оглушительный грохот. Словно десяток железных тарелок упали на пол в его комнате. Послышался его сдавленный вопль. Затем тихий, но отчётливый скрежет металла по дереву. Я знал, что это солдатики водили своими крохотными оловянными мечами по половицам у его кровати, создавая леденящий душу звук.

– Кто здесь⁈ – его голос сорвался на фальцет. – Я тебя предупреждаю!

Ответом ему была абсолютная тишина. Та тишина, что пугает куда сильнее любого шума.

И тут раздался новый звук. Тонкий, ледяной, словно лезвие проводят по стеклу. Это один из солдатиков, забравшись на его туалетный столик, водил изнутри мечом по зеркалу. Я представлял, как Эдик видит в этом зеркале свое перекошенное лицо и более ничего.

– А-а-а! – его крик был полон чистого, животного ужаса.

Затем раздался удар, словно мой родственник резко уселся пятой точкой на пол. Это один из солдатиков, используя пружину от старой кровати, которую они нашли в углу, выстрелил в него мелкой гайкой. Она попала ему точно в лоб. Не больно, но шокирующе и неожиданно.

– Хватит! – завопил он, и я услышал, как он метнулся к двери, дёрнув ручку. Дверь не поддавалась. Солдатики заблокировали замок изнутри, как и ранее в моей комнате.

Судя по всему, он увидел меня через щель в двери.

– Это ты! – просипел он, остервенело стуча кулаками в дверь. – Колдун! Отпусти!

Я не ответил. Я просто медленно поднял руку и показал на него вытянутым указательным пальцем. Жест был беззвучным, но он нёс в себе весь вес моего презрения. Я развернулся и ушёл вниз, к кухне.

Сзади, между тем, доносились его приглушенные рыдания и бессвязные бормотания. Он больше не был хозяином этого дома, он был его узником.

Наконец, дверь в его комнату наконец с грохотом распахнулась. Он вылетел в коридор, бледный, трясущийся, и помчался вниз, крича что-то про духов и колдовство.

Я в это время уже спокойно наливал себе чай на кухне. Фёкла с ужасом смотрела на то меня, то на пробегавшего мимо двери обезумевшего Эдика.

– Ничего страшного, Фёкла Петровна, не обращайте внимания, – сказал я тихо, отпивая из кружки. – Нервы у Эдуарда Вячеславовича, видимо, расшатались. Ему бы отдохнуть.

Я поставил на стол пустую кружку и поднялся к себе. Прикрыв за собой дверь, я заметил, что солдатики уже вернулись на свои места, безупречные и безмолвные. Их миссия была выполнена. Не столько силой и угрозами, сколько несложной магией психологического давления.

Эдик больше не был проблемой. По крайней мере я на это надеялся.

Я уже гасил лампу, когда услышал этот звук. Не стук в дверь, а слабый скрежет по оконной раме снаружи, словно царапалась некрупная птица. Но птицы так не царапаются. Сердце пропустило удар, и я мгновенно оказался у окна, отодвинув обветшалую штору.

В лунном свете, цепляясь за старую оконную раму, в окне висело бледное, перекошенное от ужаса лицо Митьки. Его глаза были огромными, в них читался животный страх. Он был один.

Я резко открыл створку, впуская внутрь порцию ночного холодного воздуха.

– Мить? Что случилось?

Он осторожно вполз внутрь, чуть не упав на пол, и схватил меня за рукав. Его пальцы дрожали.

– Алексей… Беда! – он выдохнул, захлебываясь. – Гришка… Гришка сказал… бежать тебе надо, чем раньше, тем лучше!

Я склонился к нему, заглядывая в глаза.

– Да успокойся ты, дыши! Кто? Что случилось?

– Люди Меньшикова… – он проглотил комок, пытаясь говорить понятнее, но видимо долго бежал и сильно запыхался. – С обрезом… Женёк… наш Женёк их увидел… Они в «Кабаке у Стёпы» сидели, а он там посудомойкой… Он подслушал… Они говорили… что ты… что ты должен «исчезнуть». Гришка сказал, они не шутят. У них стволы, да и пьяные они, злые… Гришка говорит, уходи. Прямо сейчас. У нас есть одна халупа на краю города, можно там переночевать…

Информация обрушилась на меня лавиной. Люди Меньшикова. Обрез. Это была уже не угроза, а приговор. И его уже собирались привести в исполнение.

Я посмотрел на Митьку. Этот паренёк, весь трясясь от страха, рисковал всем. Полез на чердак по стене, чтобы предупредить меня. Не за деньги. Не за обещания. А потому, что Гришка велел. Потому, что я стал для них «своим».

Внутри меня всё закипело. Эти отморозки перешли все границы. Они не просто хотели избить, теперь они хотели убить. Они решили, что могут стереть меня, как грязь с сапога.

Я положил руку на плечо Митьки, чувствуя, как он вздрагивает.

– Спасибо, Мить. Ты молодец. Очень храбрый.

– Так ты… ты идёшь? – в его голосе была надежда.

Я медленно покачал головой. Его лицо вытянулось от ужаса.

– Нет, – спокойно и твёрдо сказал я.

– Но… они же тебя убьют! – он чуть не закричал.

– Нет, – повторил я, и в моем голосе зазвенела сталь, от которой он замолк. – Не убьют. Передай Гришке. Я не убегу, останусь. Но мне нужна его помощь. Не убежище нужно, а информация. Пусть он присмотрит за этими ублюдками. Узнает их маршруты, где они бывают, когда остаются одни. И пусть Гришка ждет моего сигнала.

– Какого сигнала? – прошептал Митька.

– Он поймёт.

Я подошёл к окну. Ночь была тёмной, беззвёздной. Где-то там, в этой тьме, ходили люди с обрезом, которым заплатили за мою жизнь. Но сейчас, в этот миг, я чувствовал себя не жертвой, а охотником. Они думали, что выследили меня. Они не знали, что сами попали в прицел.

– Иди, – сказал я Митьке, не оборачиваясь. – И будь осторожен. Скажи Гришке… а-а, ничего, сам скажу.

Митька, не говоря ни слова, выскользнул в окно и растворился в темноте. Я закрыл створку окна и остался стоять в полной тишине своей комнаты. Но это была уже не тишина размышлений, скорее затишье перед бурей. Я больше, чем уверен, в доме Гороховых они меня не тронут, будут выжидать удобного момента.

Я потушил свечу. В кромешной тьме прозвучали мои слова, тихие, но полные непоколебимой решимости:

– Хорошо, Аркадий. Ты хотел войны… Ты её получишь.