Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 13

Я пришёл в себя от приступа сухого, рвущего глотку кашля. Сознание вернулось ко мне нехотя, словно продираясь сквозь зыбучие пески. Первым пришло осязание. Жёсткие, пыльные доски пола чердака вдавились в мою щёку. Затем уже всё тело отозвалось глухой, свинцовой болью в каждой мышце, суставе, связке. Голова раскалывалась, в виски отдавались тяжёлые удары, совпадающие с пульсом. Во рту стоял мерзкий привкус пыли и железа.

Я лежал, не двигаясь, проводя ментальную инвентаризацию урона. Внутри была пустота. Не усталость, а именно выжженная, холодная пустота, как в котле паровоза, из которого только что выпустили всё давление. Попытка сконцентрироваться вызвала лёгкую тошноту. Мысли плыли вязко и медленно, словно густой мазут.

И тут же, из этого мазута, всплыло яркое, обжигающее воспоминание. Тень в углу комнаты. Нарисованные в моём воображении искажённые ужасом лица наёмников.

– Сработало, – констатировал я сам для себя, но сама мысль была какой-то пустой и безрадостной. А следом, накрывая её, пришла вторая, строгая и чёткая: «Но какой ценой?»

Я перешёл эту черту. Раньше магия была инструментом: паяльником, молотком, ключом. А сегодня… сегодня я использовал её как дубину, как оружие устрашения, ломающее пусть не кости, а дух. С другой стороны, выбор был не велик, а из двух зол выбирают меньшее.

Сдавленно кряхтя, я заставил себя оттолкнуться от пола и сесть. Мир поплыл перед глазами. Я опёрся спиной о дощатую стену, чувствуя, как грубо обработанная поверхность цепляется за рубаху. Взгляд упал на запылённое слуховое окно. Сквозь грязное стекло пробивался свет убывающей луны.

– Надо убираться отсюда, и поскорее!

Мысли натыкались на вязкую пустоту, замедлялись и тонули в ней.

И тогда, из этой пустоты, как вспышка магния у фотографа, вырвалось окончательное воспоминание. Не обрывки, а цельный, чёткий кадр, вставший перед внутренним взором.

Тот самый миг. Высокий, со шрамом, и его коренастый напарник. Их испуганные голоса, искажённые не просто страхом, а животным, первобытным ужасом перед тем, что не укладывалось в их понимание реальности. Я не просто напугал их. Я впечатал в их сознание один-единственный, простой и неоспоримый импульс: 'БЕГИТЕ ИЛИ УМРЁТЕ!!!

И они побежали. Сломя голову, воя от ужаса, роняя оружие.

– Сработало, – повторил я себе снова, и теперь эти слова обросли смыслом.

Я медленно повернул голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Взгляд упал на мои руки, лежащие на коленях. Обычные руки. Пальцы, способные и на тончайшую настройку механизма, и на то, чтобы внушить другому человеку панический, всепоглощающий страх.

Горький привкус во рту стал ещё сильнее, моему организму сейчас было плохо.

Просто осознавать проблему было мало, требовалось срочно начинать действовать. Лежать здесь и упиваться последствиями собственной победы и не позаботиться о самом себе значило проиграть. Эта отточенная мысль, как резец, прочертила в уставшем мозгу четкую линию.

Запыленное окно в конце чердака стало светлее. Серебристый лунный свет расчертил ночной город резкими тенями, кому-то доставляя сказочные сны, а кому-то лютые кошмары. Забыв о вчерашних радостях и печалях, город спал. А я, как последний бродяга, торчу на чужом чердаке, весь в пыли и с лицом, не обещающим ничего хорошего.

– Теперь мне потребуется долгое восстановление, – беззвучно произнёс я, сделав первый, самый трудный шаг к выходу.

Я уже почти добрался до люка, когда скрипнула нижняя ступенька. Резко остановившись, я прислушался, тело автоматически напряглось, готовясь к худшему. В проёме показалась знакомая фигура.

Гришка стоял, слегка сгорбившись, его лицо было бледным в серых сумерках. В глазах читалось странное сочетание – облегчение от того, что я на ногах, и новый, почти суеверный оттенок уважения, которого раньше я у него не замечал.

– Живой? – его голос прозвучал хрипло и негромко. Он медленно поднялся на чердак, окинул взглядом мою запылённую фигуру. – Я уж думал, ты тут того… Богу душу отдал. Опасаться стали… после всего, что там произошло.

Я кивнул, всё ещё экономя силы.

– Они сбежали, – коротко доложил Гришка, подойдя ближе. – Сопли пузырями. Кричали, что тут «нечисто», что тут демоны. – Он мотнул головой в сторону переулка. – Уже, наверное, из города смылись. Местные уже шепчутся. Говорят, и в правду место проклятое.

В его голосе тоже сквозила тень того самого суеверного страха. Моя психологическая атака сработала даже лучше, чем я ожидал.

Гришка замолчал, его взгляд стал тяжёлым и грустным.

– Меньшиков теперь тебя не просто возненавидит, – его голос прозвучал тише, но оттого только весомее. – Он тебя испугается ещё больше прежнего. А испуганный зверь, как ты знаешь, кусается больнее и подлее. Будь готов, Алексей. Он не спустит это так просто.

В его словах не было паники, лишь трезвая оценка угрозы, которую я не мог игнорировать. Он был прав. Война только начиналась.

Я кивнул, понимая его лучше, чем если бы он произнёс целую речь. Мои собственные мысли полностью пришли в себя и теперь текли в том же ключе, расчётливо и холодно.

– Спасибо, Гришка. За всё, – мой голос прозвучал сипло и низко, но в нём слышалась сталь. Я сделал паузу, переводя дух. – Давай встретимся вечером, в кузнице. Обсудим, что нам делать дальше.

Он коротко, по-деловому кивнул. Никаких лишних слов. Угроза была осознана, план действий на ближайшие дни определён.

* * *

Я крался по тёмному коридору, как тень, прижимаясь к стенам и замирая от каждого скрипа половиц под моими же ногами. Ещё несколько метров и я у своей комнаты. Но уже почти на пороге, в призрачном лунном свете, падающем из окна, стояла она.

Татьяна. Бледная, как полотно, с синевой под глазами, говорящей не столько о бессоннице, сколько о сильном волнении, переживании. Она сжала в руках краешек своего платья, а её пальцы слегка дрожали.

– Я не спала, – её шёпот был едва слышен, но в нём звучала струна настоящего, неподдельного страха. – Всё боялась, что с тобой что-то случилось.

Её широко раскрытые глаза смотрели на меня с такой смесью облегчения и тревоги, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Это был не просто интерес или симпатия. Это была преданность.

Я коротко кивнул, всё ещё ощущая свинцовую усталость, но её искренняя тревога заставила меня сделать усилие.

– Всё теперь будет хорошо. Пока, во всяком случае, – мои слова прозвучали тихо, но твёрдо. Я видел, как она напряглась, ожидая большего, и я решил дать ей хоть что-то, чтобы укрепить её веру. – Твоя поддержка многое для меня значит. Спасибо.

Таня выдохнула, и её плечи чуть опустились, но страх в глазах не ушёл полностью.

– Мой брат, Эдик, – она снова понизила голос до шёпота, оглянувшись. – Он как призрак ходит по дому. Не ест, не говорит. А Раиса на кухне Фёкле нашёптывала, что в твоей комнате «нечисто». Они боятся тебя, Алексей. Все боятся.

Я посмотрел на неё, на эту хрупкую девочку в слишком взрослом для её лет страхе, и почувствовал нечто большее, чем просто благодарность.

Её взгляд встретился с моим. Исчезла неуверенность, испарился детский страх. В её глазах зажёгся твёрдый, осознанный огонь. Она не просто симпатизировала затюканному родственнику. Она выбрала сторону. Сознательно. И была готова за неё держаться.

Я ещё раз поблагодарил её за искреннюю поддержку, пожелал спокойной ночи и наконец добрался до своей комнаты на чердаке. Дверь с тихим щелчком закрылась за мной, и я на мгновение прислонился к ней спиной, прислушиваясь к тишине.

Солдатики, замершие на сундуке, разом повернули ко мне свои оловянные головы. Жестами они мне показали, что нарушения их территории не было. Что уже само по себе хорошо. Наконец-то обитающие в этом странном доме «доброжелатели» решили оставить меня в покое.

Мой взгляд скользнул к щели в полу и к старому плинтусу у кровати. Деньги, книга, всё было на своих местах, нетронуто. Я провёл рукой по шершавой стене, и напряжение последних часов начало медленно отступать, сменяясь чувством относительной безопасности.

Эта комната, с её пылью и скрипучими половицами, была больше, чем просто убежищем. Она была моей личной маленькой крепостью. Во всяком случае пока.

* * *

Дверь в механический цех открылась с привычным скрипом, выбивавшемся на фоне общего заводского гула. И на мгновение, буквально на одно мгновение, в огромном, наполненном звоном металла и шипением пара пространстве что-то замерло. Нет, полная тишина не наступила, нет. Станки продолжали гудеть, приводные ремни скрипели. Но несколько пар глаз скользнули по мне и задержались на секунду дольше обычного.

Я шагнул внутрь, и жизнь цеха тут же вернулась в своё русло, но её течение изменилось. От группы сборщиков у токарных станков Семён, крепкого телосложения, кивнул и медленно, одобрительно хмыкнул, а его бычьи глаза оценивающе скользнули по мне. Рядом Степан, его бородатый напарник, коротко бросил в мою сторону: «Будь здрав». После истории с конвейером я стал тем, на кого можно положиться в огне и в воде. Своим парнем.

Я двинулся к своему столу, и на пути ко мне попался молодой паренёк, чьё лицо я припоминал смутно, из литейного цеха, кажется. Он засеменил рядом, почтительно посторонился и пробормотал: «Здравия желаю, Алексей Митрофаныч». Обращение по имени-отчеству от незнакомого парня прозвучало несколько странно, но чертовски приятно.

Федот Игнатьевич, старый мастер, стоял у станка, спиной ко мне, будто целиком поглощённый проверкой работы его механизма. Но когда я поравнялся с ним, он, на мгновение обернувшись, кивнул на мой новый стол. На нём стояла новенькая стальная кружка с дымящимся, черным как сама ночь, чаем. Молча, без слов. Просто кивнул и продолжил своё дело. Этот жест, от него, был красноречивее любой речи. Он не просто признал моё мастерство, он принял меня в свой узкий, суровый круг. Круг тех, кому нет необходимости что-то объяснять.

Петька налетел на меня, едва я успел сделать глоток обжигающего крепкого чая. Его глаза горели, а руки нервно теребили засаленную тряпку.

– Лёха! Алексей Митрофаныч! – он заговорил, захлёбываясь. – Все в цеху только и говорят! Как вы это сделали? Как вы услышали, что там, внутри, у редуктора? Старожилы говорят, таких ушей ни у кого не было! Вы ж даже не разбирали его!

Он смотрел на меня как на чудотворца. И мне пришлось в пару секунд сочинять рациональное объяснение для этого иррационального прорыва.

Я неспешно поставил кружку на верстак, выгадывая еще несколько мгновений для «полировки» моей версии событий.

– Уши тут не причём, Пётр. Руки и голова. – Я показал ему свои пальцы. – Когда ты регулярно работаешь с металлом, ты начинаешь чувствовать его не только кожей. Вибрация передаётся по костям. Поставь руку на станину, и ты услышишь, как стучит мотор, где заедает передача.

Я видел, что он не до конца понимает меня, но жадно ловит каждое слово, как секретное магическое заклинание.

– А с редуктором… – я продолжил, подбирая аналогию. – Представь большой чугунный горшок, полный болтов. Тряхнёшь его и по звуку поймёшь, целый ли там один большой болт или уже намешано осколков. Я просто… потренировался слушать такие горшки. С детства у отца на мануфактуре пропадал.

Петька смотрел на меня с благоговейным ужасом и восторгом.

– Так это ж… это ж надо всё нутром чувствовать⁈ – прошептал он.

– Нутром, Пётр, – подтвердил я, с облегчением отмечая, что он купился на эту полуправду. – И знанием. Без чёткого понимания, что и где должно быть, никакое нутро не поможет. Хочешь, бери листок и я тебе набросаю, как выглядят основные детали в станке, чтобы ты хоть как-то начинал ориентироваться. Очень я любил с отцовыми ремонтниками якшаться, показали.

Я видел, как его энтузиазм мгновенно переключился с чудесной диагностики на наглядные схемы и сухие цифры. Кризис был предотвращён. На этот раз.

Борис Петрович появился в проёме двери своей конторки как раз тогда, когда я заканчивал рисовать станок в разборе. Мастер смены не кричал и не звал, он просто встретился со мной взглядом и коротко кивнул, жестом приглашая пройти.

Его кабинет был таким же, как и он сам – строгим, функциональным, без намёка на роскошь. Сейчас в нём пахло махоркой и машинным маслом.

– Садись, Алексей Митрофанович, – его голос был ровным, но в обращении по имени-отчеству сквозило новое, непривычное уважение. Он откашлялся. – Та твоя работа вчера спасла положение. Директор, между прочим, тоже в курсе. Выполнение военного заказа спасти, это тебе не шутка.

Он отодвинул в сторону папку с чертежами и достал из ящика стола несколько ассигнаций. Посмотрев торжественно на меня, положил их передо мной на стол.

– Премия. За проявленную инициативу и результат! Сам распорядился! – Борис Петрович указал пальцем в сторону потолка и откинулся на спинку стула. Его взгляд снова стал пристальным, деловым. – А теперь о главном. К следующей неделе жду от тебя эскизы. Нужно модернизировать подачу охлаждающей жидкости на старом фрезерном станке. Сдюжишь? И это всё не просто так, сам видишь, у нас работяг ценят.

Вопрос прозвучал не как проверка, а как обращение к специалисту, от которого ждут решения. Задача была сложной, но чётко поставленной. Всё в этом разговоре говорило об одном: я больше не ученик. Я стал ценным кадром.

Новый рабочий день был нов для меня во всех проявлениях. Никакого угля и лопаты с тачкой, да чёрной пыли в лёгких, лишь рабочий стол, чертежи фрезерного станка, чистая бумага и чертёжные инструменты, которые я успел-таки освоить, ещё обучаясь в гимназии. В изучение проблемы и поиски непростого решения я ушёл с головой, весь шум и лязг цеха от меня словно отдалились, затаились в дальнем углу, чтобы не мешать.

* * *

Усталый, но теперь совсем по-другому, я мерял шагами булыжную мостовую и улыбался приятному тёплому вечеру, плавно опускавшемуся на уставшую за день Тулу. После нескольких часов в душном механическом цеху, где я мысленно выгрызал решение по системе охлаждения, мозг начал настойчиво требовать подпитки. Без лишних раздумий я свернул в пекарню, где в витрине всегда лежали румяные булочки с повидлом.

Но на сей раз вместо соблазнительного аромата свежей выпечки меня встретил едкий запах гари и растерянные возгласы. Дверь в подсобку была распахнута, оттуда осторожно клубился лёгкий дымок, а сам пекарь, дородный мужчина с запылённым фартуком и отчаянным лицом, метался между огромной печью и странным, на мой взгляд, механизмом с жестяным жёлобом, видимо, конвейером для подачи заготовок.

– Всё, пропала партия! – он почти рыдал, обращаясь к своему подмастерью. – Опять этот окаянный редуктор! Третий раз за месяц клинит!

Мой инженерный мозг, несмотря на усталость, мгновенно переключился с булочек на проблему. Я подошёл ближе.

– Разрешите взглянуть? – сказал я не особо громко, но так, чтобы перекрыть его панически возгласы.

Пекарь обернулся, увидел меня, по его меркам – довольно молодого парня, и махнул рукой в безнадёжной досаде.

– Куда уж тебе, сынок… Тут мастера вызывать надо, а они…

Но я уже не слушал. Мой взгляд скользнул по механизму. Примитивная, но грубая конструкция. Тот самый редуктор был её сердцем. Я присел на корточки, заглянул в смотровое окошко. Внутри, в застывшей смазке, было видно, как ведущая шестерня проскальзывает, не цепляя ведомую. Смещение оси, люфт. Проблема на пять минут, если знать, что делать.

– У вас есть ключ на десять и пассатижи? – перебил я его причитания.

Он замер, уставившись на меня. Что-то в моём тоне, но не сама просьба, а скорее тон, которым это было произнесено, заставило его замолчать. Он молча сунул мне в руки потрёпанный ящик с инструментом.

Я не стал использовать магию. Здесь всё решали трезвый расчёт и физика. Ослабил четыре гайки, сдвинул корпус редуктора на пару миллиметров, чтобы шестерни вошли в плотный зацеп, с силой прижал и зафиксировал. Проверил люфт – нету. Вращение плавное.

– Пробуйте, – сказал я, отходя и вытирая руки о тряпку.

Пекарь, не веря глазам, рванул к печи и дёрнул за рычаг. Механизм взвыл, жёлоб дрогнул, и первая будущая булка, как по волшебству, плавно поплыла в жерло печи. За ней вторая, третья…

Тишину в пекарне разорвал его счастливый радостный возглас. Он развернулся, и по его щекам, запылённым мукой и сажей, текли самые настоящие слёзы облегчения.

– Спас! Партию спас! Да я… да я тебе… – он захлёбывался от благодарности, хватая меня за плечи. – Семён! Неси лучших булочек с вишней! Да всех! Бери, сынок, бери всё! И всегда заходи, всегда тебе бесплатно, клянусь!

Он сунул мне в руки огромный, ещё тёплый бумажный кулёк, набитый душистыми булочками и кренделями.

– Зови меня Степаном, – выдохнул он, наконец успокоившись. – Ты мой благодетель. Если что опять случится с техникой, то я только к тебе. Ты просто волшебник!

Я улыбнулся, глядя на его сияющее лицо. Это была чистая, незамутнённая радость человека, которому вернули кусок его мира. И в этой радости было что-то очень простое и в то же время ценное.

Я шёл по улице довольный собой и обретением нового знакомства, возможно полезного. Да ещё какого полезного, пирожки были просто объеденье! Такого жующего и улыбающегося меня и встретил, не доходя до кузни, Гришка со своими парнями. Я без слов протянул им куль с душистой выпечкой. Глаза у ребят загорелись, а руки тут же потянулись за выпечкой. Судя по счастливым лицам, такое им перепадало крайне редко. Ну ничего, они помогают мне, а я помогу им изменить их жизнь до неузнаваемости.

– Хорош перекус, – хмыкнул Гришка, смакуя пирожок со смородиной. – Пошли, расскажешь нам, что там ты хотел в кузне поменять. Теперь у всех голова соображать будет лучше.

* * *

В мою временную обитель в доме горячо любимых родственников я возвращался уже поздним вечером. Ноги сами понесли меня прочь от парадного подъезда через двор, к конюшне. К Фёдору. Этот человек стал для меня живым воплощением той самой простоты, оазисом искренности в выжженной пустыне лицемерия.

Дверь в конюшню отворилась с тихим скрипом. Резкий уличный воздух сменился густым, тёплым и удивительно сложным букетом запахов, от сухого сена, вощёной кожи, древесного дыма от печки-буржуйки, до запаха лошадей. Это была насыщенная, живая аура, осязаемая почти физически.

В слабом свете керосиновой лампы, подвешенной к потолочной балке, виднелась широкая, чуть сгорбленная спина дяди Фёдора. Он сидел на перевёрнутом ящике, с упоением натирая жиром с дёгтем сложенную вчетверо сбрую. В его руках, грубых и узловатых, эта работа выглядела не как труд, а как некий древний, размеренный ритуал. Скрип кожи и ровное, спокойное дыхание лошадей в денниках создавали тихую, умиротворяющую симфонию. Это место было тихой гаванью в бушующем вокруг мире, и каждая его деталь, от блестящей медной пряжки до аккуратно сложенных в углу веников, говорила о порядке и покое.

Я постоял мгновение в дверях, давая глазам привыкнуть к полумраку, а лёгким к этому живому воздуху. Потом сделал шаг вперед, и половицы под ногами мягко подались, не скрипя, а словно вздыхая.

– Дядя Фёдор, – позвал я тихо, чтобы не спугнуть эту благословенную тишину.

Он обернулся не сразу, сначала неторопливо закончив проводить тряпицей по ремню. Его лицо, уже испещрённое морщинами, как высохшая земля, освещённое сверху пламенем лампы, было спокойным и ясным.

– Алексей, – произнёс он, и в его голосе не было ни капли удивления. – Заходите, присаживайтесь. – Он мотнул головой в сторону опрокинутого ведра рядом. – Слышал, вы на той неделе на фабрике всех на уши поставили. Ну и правильно. Нечего им там без толку киснуть.

Я попытался кивнуть, но голова медленно наливалась свинцом, заставив меня непроизвольно опереться на прочную стойку. В висках застучало, а перед глазами поплыли усталые круги. Тело напоминало паровую машину после долгой смены, все механизмы на месте, но пар на исходе, и каждая деталь просится на отдых. Организм настойчиво напоминал о вчерашнем магическом напряжении и о том, что даже крепкие нервы имеют свой предел. Всё, чего хотелось сейчас – это тишины и возможности просто посидеть, ни о чём не думая.

Дядя Фёдор прищурился, его внимательный взгляд скользнул по моему лицу, заметив наметившиеся тёмные круги под глазами. Он что-то беззвучно пробормотал себе под нос, отложил сбрую и, не говоря ни слова, полез за сумой, висевшей рядом.

Он тщательно вытер руки и достал оттуда, завёрнутую в чистую тряпицу, душистую краюху чёрного хлеба, посыпанную крупной солью, протянул её мне.

– Нате-ка, подкрепитесь, – его голос прозвучал на удивление мягко. – Вижу, небось, и не ели ничего. На пустой-то желудок и душа не на месте.

Я взял хлеб. Грубый, ещё немного тёплый, он отдавал дымком печи и простой, честной едой. Соль хрустнула на зубах, а мякиш оказался плотным и чуть влажным, словно вобравшим в себя всю силу русской печи и крестьянских рук.

Я отломил следующий кусок и положил в рот. И в этот миг что-то перевернулось внутри. Не из-за голода, нет, от осознания. Это был жест. Простой, как сама русская земля, и такой же основательный. После вчерашней ночи, после всех опасений, после холодного расчёта и манипуляций, этот кусок чёрного хлеба, поданный без лишних слов, тронул меня глубже всех одобрений мастеров и страха врагов.

Я сидел на перевёрнутом ведре, медленно пережёвывая, глядя на конюха, который уже снова взялся за свою сбрую. И понял: меня окружают не только союзники и враги. Есть ещё просто люди. Люди, хорошие сами по себе, те, кто не смотрит на тебя, задаваясь вопросом, можешь ли ты дать обратную выгоду. И сколько таких людей тихо и мирно живут рядом? Бог весть.

Я медленно встал, развернулся и вышел, унося с собой не только хлеб, но и это тёплое, живое чувство в груди, которое согревало лучше любого огня.