Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 19

После окончания работ с лебёдкой я, естественно, сразу же направился в кузницу. Ребята, уже позабыв об усталости, приводили в порядок прилегающую территорию, чтобы улучшить внешний вид и привлекательность нашей мастерской в глазах случайных прохожих. Меня же ждало более весомое дело. Я так откинулся на стуле, что тот взвыл жалобно, пронзительно, с тем же звуком, что издаёт нож по стеклу. Надо будет исправить, а то негоже. Хотя сапожник без сапог поговорку не зря выдумали.

Передо мной на верстаке лежало то, что ещё вчера было гордостью, прототипом руки, а теперь – просто разложенный по полочкам позор. Погнутая ось запястья напоминала сломанную птичью лапку, лопнувший стальной тросик торчал из «плеча», как обрывок сухой жилы.

В горле застрял ком, но не от расстройства, а от ярости, что жгла изнутри, как раскалённый горн. Моих знаний хватало, чтобы заставить эту штуку танцевать, моя магия могла и скрепить осколки, и сделать металл прочнее. Но вот незадача, имеющегося запаса сил моих на это катастрофически не хватало. Сейчас внутри зияла пустота, весь свой заряд пришлось потратить на лебёдку Новикова. Лишь на самом дне, где-то в глубине моего источника, оставались ещё жалкие крохи. Медитация помогала восстанавливаться, но на это уходило чертовски много времени, которым я не располагал. Хорошо хоть глина позволяет гораздо более экономнее расходовать энергию, понимает меня «с полуслова».

– Концепция рабочая, – выдохнул я сквозь зубы. Собственный голос показался странным, словно чужим. – Система работает, вот только материалы пока предают, всё требует доработки.

Я обтёр пальцы о тряпицу. Грязь, масло, металлическая пыль, всё, что было в руках за день въелось в кожу. Серый вечерний свет из окна не освещал, а лишь обозначал очертания предметов. Я закрыл глаза на секунду, когда в этот же самый момент за грудиной что-то ёкнуло, коротко и болезненно, будто лопнула струна в расстроенном инструменте. Мой резервуар напоминал выгруженную дочиста угольную тачку, осталось лишь сухое, пыльное дно. Любое резкое движение воли отзывалось не болью, а пустотой и тошнотворной слабостью, как после долгой лихорадки.

Я провёл ладонью по лицу сверху-вниз, пытаясь стереть следы усталости.

Внезапный грохот снаружи разорвал тяжёлую тишину кузницы. Сперва донеслись приглушённые, но яростные голоса и хлюпанье множества ног по раскисшей земле. Затем послышалось тяжёлое, натужное волочение чего-то массивного по каменным плитам. Дверь с треском распахнулась, словно её открыли ударом ноги.

В проём, окутанные паром от разгорячённых тел, ввалились четверо. Григорий шёл спиной вперёд, его лицо побагровело от натуги, а жилы на шее вздулись синими канатами. Митя и Женя, согнувшись в три погибели, тащили два грязных шеста, поддетых под непосильную ношу. Сиплый семенил сбоку, делая вид, что помогает, хотя его поддержка была скорее символической, духовной.

Их груз, покрытый коркой грязи, ржавчины и болотной тины, напоминал ископаемое чудовище, извлечённое со дна древнего пруда. С глухим, сотрясающим пол грохотом они водрузили это нечто в центр кузницы, туда, где ещё недавно витала тень моей неудачи.

– Нашли! – выдохнул Григорий, опираясь на колени. Даже не пытаясь отдышаться, он продолжал. – На… на свалке, за Малиновым оврагом…

– Не на свалке, а на краю оврага, ближе к обрыву! – поправил, прокашлявшись, Женя. В его глазах пылал азарт кладоискателя. – Один кочегар сказал, что эта штуковина лет десять, не меньше, тут валяется! Хлам, говорит!

– А я глянул, – Григорий выпрямился, с гордостью хлопнув по ржавому корпусу. Звук вышел глухим, словно по броне. – И говорю, что хлам он для слепого. А для нас ценная вещь. Пресс, Лёха! Гидравлический, ручной! Для отжима, для ковки, для всего!

– Шестерни внутри с палец толщиной каждая! – вставил Митя, с благоговением глядя на массивный маховик с треснувшей рукоятью. – Целая механика.

– Тяжёлый, зараза, – констатировал Женя, вытирая пот грязным рукавом. – Еле дотащили. Но… вещь, да?

Они замерли вокруг находки, дыша, как загнанные лошади, и вопросительно уставились на меня. В их взглядах не было вопроса, там читалась только робкая мечта об одобрении, признание их смекалки и силы. Они принесли не просто железо, они принесли новую возможность. И теперь ждали моего вердикта.

Тяжёлая пауза повисла в воздухе. Слышно было, как с печной заслонки сыплется сажа, как каркает ворона за окном, как колотится сердце у ребят. Они, кажется, даже не моргали. Григорий сжал кулаки, готовый к отпору. Митя застыл в ожидании приговора. Сиплый прищурился, пытаясь угадать мои мысли.

Я медленно поднялся со стула. Подошёл к находке, обходя её молча, ощущая на себе их напряжённые взгляды. Это и правда был пресс, довольно старинный, мощный, правда, как следует побитый временем. Чугунная станина, покрытая бородавками ржавчины. Маховик, который не повернул бы и десяток человек. Система рычагов, где все шарниры срослись в единую неподвижную массу. Это была не просто вещь, это была задача. Вызов, брошенный мне ими.

Остановившись перед ребятами, я встретил их выжидающие взгляды.

– Починим, – произнёс я наконец. – Но не так, как обычно это происходит.

Я видел, как дёрнулась бровь у Григория. У Женьки промелькнуло разочарование, он явно ждал бурного восторга.

– Вы будете чинить его сами, – продолжил я, и слова мои упали в тишину, как камни в воду. – Я лишь наблюдатель. И ваша задача не просто очистить ржавчину. Ваша цель – понять, почему он «умер». И заставить его «ожить». Без моих подсказок, без моей помощи, только сами.

Я обвёл ребят взглядом, оценив их вытянувшиеся физиономии, потом продолжил:

– Вы теперь одно целое. Вот ваш противник, и победить его можно только вместе. Понятно?

Это был не вердикт о ценности находки, этот момент я благополучно обошёл. Это было новое испытание для них. И они его сами раздобыли, протащив этот груз, считай, через полгорода.

Они кивнули, пусть и каждый по отдельности. Григорий резко и уверенно, Митя после короткого раздумья, Женя с некоторым вызовом, Сиплый едва заметно. Кивки были, но понимания пока не было. Оно должно было прийти через сложную тяжёлую работу усилиями всей команды.

– Ну что, – не особо уверенно произнёс Григорий, сделав шаг в сторону станка. – Раз такое дело, значит начинаем!

Гришка не просто давил, он слушал наподобие того, как делал это я. Он весь словно стал гигантским, но чутким ухом, ловящим малейший отклик в массе подвергшегося коррозии металла. Каждое микроскопическое, или даже воображаемое движение болта он чувствовал не только руками, а напряжением всех мышц. Он уловил ритм сопротивления, неравномерный, срывающийся. Болт не просто заклинило, его перекосило. И Гришка, сам того не осознавая, начал подстраиваться: чуть смещать точку приложения силы, менять угол, играть с направлением движения, как опытный взломщик сходится со сложным и необычным замком.

– Женька, – его голос прозвучал резко. – Не чисти, брось. Капни масла! Туда, туда, где Митька показал.

Женька, уже успевший отскрести половину узла до бледного, но чистого металла, замер. Раньше он бы огрызнулся или сделал назло наоборот. Сейчас он лишь кивнул, коротко и резко, и кончик маслёнки дрогнул у стыка. Ещё одна капля густой, тёмной жидкости впиталась в щель, исчезла, будто проглоченная испытывающим дикую жажду старым агрегатом.

– Сиплый, – не отрываясь от своего танца, бросил Гришка. – Глянь на стандартную схему. Там, где рычаг крепится к коромыслу, должен быть стопор или клинышек?

Сиплый, уже доставший из груды бумаг на полке старый справочник, сидел и, щурясь, сравнивал. Увы, у старого переплётчика в принципе не водилось технической литературы, подозреваю, что и эти добытые мной книги были бы в итоге использованы не по прямому назначению.

Митька, не разгибаясь, пополз вдоль основания, его пальцы скользили по чугуну, смахивая грязь и окалину. Через секунду он замер.

– Есть, – выдохнул он. – Не вмятина, но гладко. Стёрто, будто били неоднократно.

– Значит, штифт погнут, – голос Гришки сразу стал холодным. – Он и клинит. Его не сорвать, его надо… как-то «уговорить» выйти прямо. Женька, грей, но немного, аккуратно, паяльной лампой, но только место вокруг штифта. Быстро и точечно. Металл расширится неравномерно, даст нам возможность. Не знаю как, но надо!

Они не спрашивали меня, действовали сами, а я лишь наблюдал, чтобы иметь возможность вовремя предостеречь от роковой ошибки. Женька уже тащил нашу гордость – новенькую паяльную лампу, современнейшее изобретение. Его движения были лишены прежней суеты, теперь он был сосредоточен, словно хирург. Синее пламя рычащим языком лизнуло ржавый бок пресса. Вскоре металл начал нагреваться, запахло раскалённым маслом, пылью и ожиданием.

– Теперь всё, – прошипел Гришка. В его голосе впервые зазвучало нечто, граничащее с азартом. – Держи ключ, но не бить, а тянуть в такт. Раз… и…

Он не закончил. Вместо этого, вдохнув полной грудью, его спина и плечи напряглись в тугой, жилистый комок. Женька и Митька вцепились в длинную рукоять ключа, наброшенного на грань маховика. Сиплый упёрся ладонями в станину рядом, не столько чтобы помочь, сколько чтобы быть частью этого единого порыва. Четыре тела, четыре воли, четыре разных ритма слились в один единый пульсирующий поток.

Тишину разорвал звук. Но не тот, скрежещущий и беспомощный, что был совсем недавно. Это был низкий, глубокий, многослойный стон. В нём был хруст ломающейся ржавчины, скрип перекосившегося металла, и… чистый, звонкий голос сдвигающегося с места вала. Он шёл из самых недр пресса, будто пробудившийся великан поворачивался на каменном ложе.

Болт дрогнул. Не сорвался, не поддался, но дрогнул. На миллиметр. Может, на полмиллиметра. Но этого уже было достаточно. Это была уже победа, не силы над железом, а порядка над хаосом.

– Держи такт, – сквозь стиснутые зубы выдавил Гришка. Лицо его было багровым, на висках бились синие жилы, но в глазах горел холодный, ясный свет. – Не рвать, а вести.

И они повели. Больше не дёргали, а вели. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, повинуясь не физическому закону рычага, а новому, только что рождённому между ними закону синхронности. Каждый чувствовал напряжение в мышцах соседа, слышал его прерывистое дыхание, ловил кивок.

С каждым оборотом стон металла менялся. Из хрипа он превращался в скрежет, потом в тяжёлый, рычащий скрип, и наконец в чистый, низкий гул вращающегося хоть и насильно, но всё же вращающегося механизма. Когда болт, покрытый свинцово-серой окалиной и свежими, серебристыми задирами, вышел из гнезда на добрых пять сантиметров, Гришка не скомандовал «стоп». Он просто ослабил давление. И все, как по незримому сигналу, сделали то же самое.

Они отступили на шаг, расцепили пальцы, онемевшие от напряжения. Наступила тишина. Но не та, гробовая, что была после провала. Это была тишина после грозы, звонкая, полная отзвуков только что отгремевшего усилия.

Они стояли вокруг пресса, дыша на всю кузницу, как паровозы. Пот ручьями стекал с их лиц, смешиваясь с сажей и маслом. Ладони у всех были красными, стёртыми местами в кровь, а пальцы не разжимались до конца, застыв крючками.

И тогда Гришка поднял голову. Посмотрел на освобождённый болт, торчащий из станины, как вырванный зуб. Потом перевёл взгляд на Женьку, на Митьку, на Сиплого. И рассмеялся, громко, коротко и хрипло. Просто открыл рот, и из груди вырвался сиплый звук, больше похожий на стон, но по свету в его глазах было ясно, что это не отчаяние, а смех победителя.

Женька, видя это, фыркнул и вытер лицо таким же грязным рукавом, оставив очередную полосу. Но в уголках его глаз собрались лучики, первые за сегодня признаки не злости, а чего-то, похожего на радость. Митька просто опустился на ящик, спрятал лицо в трясущихся ладонях, но его плечи не дёргались от рыданий. Они просто вибрировали от сброшенного напряжения.

Даже Сиплый, переведя дух, поднял глаза и, поймав мой взгляд, подмигнул тяжёлыми, усталыми веками. Они не обнимались, не кричали «Ура!». Они просто стояли и дышали одним воздухом, одной победой, одним, впервые обретённым пониманием: они вместе могут всё.

Я смотрел на них, и видел рождение самого главного своего механизма, нержавеющего, несгибаемого, моей команды.

И только теперь, когда их общий дух закалился в этом первом огне, можно было показать им, для чего, на самом деле, мы всё это затеяли. Я медленно поднялся со стула. Звук моего движения заставил их всех разом повернуть головы. В их взглядах не было вопроса. Скорее был уже готовый ответ. Они уже были готовы к следующему приказу. К следующей высоте.

– Ну раз со станком всё более-менее прояснилось, – сказал я, и мой голос в тишине прозвучал непривычно громко, – можно и за главное браться. Знакомьтесь, это Феликс.

И все их взгляды, как по команде, дружно, синхронно, переместились с меня в тёмный угол кузницы, где в ожидании стоял каркас будущего стража.

В воздухе повисла пауза, короткая, но ёмкая. Каждый из них уже понимал больше, чем я мог сказать словами. Они чувствовали, что это только начало. Впереди их ждало настоящее дело. Теперь именно то, ради чего они собрались вместе.

Гришка первым нарушил молчание. Он шагнул вперёд, его движения были уверенными, даже несколько торжественными.

– Ну что, братцы, – произнёс он, и в его голосе звучала новая, незнакомая прежде твёрдость, – поглядим, что там за Феликс такой.

Женька усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней язвительности, только готовность и азарт.

– А чего глядеть-то, – бросил он, – давай за дело.

Митька кивнул, и в его глазах читалась спокойная решимость.

– Главное, – сказал парень тихо, – чтобы в этот раз без спешки.

Сиплый, который до этого момента хранил молчание, вдруг заговорил:

– А я, братцы, вот что скажу. Дело-то не простое, но и мы теперь не те, что были. Сдюжим!

Теперь Феликс, а вернее его остов, до этого момента стоявший в углу как молчаливый свидетель их борьбы, словно ожил в их глазах. Он больше не был просто каркасом будущего механизма, он стал их следующей целью, их общим вызовом.

– Ну что, начнём? – спросил я, и в моём голосе прозвучала нотка предвкушения.

Они переглянулись, и в этих взглядах читалось не просто согласие, а готовность. Готовность к новому испытанию, к новым вызовам.

– А то! – ответил за всех Гришка, в голосе которого звучала гордость. – Раз уж взялись, то доведём до конца. Вместе.

Они двинулись к Феликсу, и в их походке появилась новая уверенность. Уверенность людей, познавших силу единства.

Я смотрел им вслед, чувствуя, как внутри разливается гордость. Не за себя, а за них. За то, что они смогли преодолеть свои эго, страхи и сомнения. За то, что стали тем, чем я всегда хотел их видеть – настоящей командой.

Тишина кузницы наполнилась новыми звуками. Не грохотом и скрежетом, а размеренным, слаженным движением. Движением людей, знающих, чего они хотят и как этого достичь.

Гришка остановился перед каркасом Феликса, провёл рукой по холодным металлическим рёбрам конструкции.

– Ну что, старина, – пробормотал он, словно обращаясь к живому существу. – Посмотрим, что ты за птица.

Женька, уже успевший немного остыть, подошёл ближе, в его глазах загорелся профессиональный интерес.

– А схема у него есть? – спросил он, обходя конструкцию кругом. – Или опять без бумажек обойдёмся?

– Схема есть, – ответил я, доставая с полки свёрнутый в трубку чертёж. – Только она не простая. Тут думать придётся.

Митька аккуратно развернул бумагу, его тонкие пальцы бережно разгладили складки.

– Ого, – выдохнул он, вглядываясь в переплетение линий и обозначений. – Это же…

– Точно, – перебил его Сиплый, заглядывая через плечо. – Это же почти как тот механизм, что на складе видели. Только в десять раз сложнее.

– Вот именно, – кивнул я. – Поэтому работать будем так же слаженно, как с лебёдкой. Каждый знает свою роль?

Я обвёл взглядом команду. Они стояли полукругом перед чертежом, склонив головы, словно заговорщики. В их позах, в их движениях появилась новая уверенность, новая сила.

– Гришка, – начал я, – тебе поручается основная сборка. Твоя задача держать общий ритм и следить за прочностью конструкции, надёжностью соединений.

Гришка кивнул, его лицо выражало полную готовность.

– Женька, – продолжил я, – твоя стихия тяжёлая работа. Тебе поручается монтаж основных узлов и подгонка деталей.

Женька хмыкнул, но в его усмешке не было прежнего вызова.

– Митька, – я повернулся к самому молодому мастеру, – твоя задача точность. Ты будешь отвечать за настройку механизмов и контроль качества сборки.

Митька выпрямился, его глаза загорелись энтузиазмом.

– А мне что? – спросил Сиплый, по привычке засунув руки в карманы.

– Сиплый, – продолжил я, и в моём голосе прозвучала особая нотка, – тебе поручается координация. Твоя задача следить за процессом в целом, подсказывать, где и что нужно исправить.

Сиплый приосанился, и в его глазах впервые за всё время появилась настоящая заинтересованность и чувство ответственности.

– Понял, начальник, – ответил он, и в его голосе не было привычной настороженности или недоверия. – Будем держать руку на пульсе.

Я обвёл взглядом команду. Каждый из них уже начал осознавать свою роль в общем деле. Они больше не были разрозненными фигурами, а стали частями единого механизма.

– Прежде чем начнём, – сказал я, – хочу напомнить главное правило: мы работаем не просто над механизмом, мы создаём нечто большее. То, что потребует от каждого из вас всего мастерства, всей смекалки и терпения.

Митька достал из ящика инструменты, аккуратно разложив их на верстаке. Его движения были точными и выверенными.

– Начнём с каркаса, – предложил он. – Нужно проверить все соединения.

Женька, всё ещё немного напряжённый после недавнего конфликта, кивнул:

– Давай. Только без спешки. Как с прессом, сначала понять, а только потом делать.

Гришка подошёл к чертежу и ещё раз пробежался по нему глазами.

– Смотрите сюда, – сказал он, указывая на схему. – Вот основные узлы. Их нужно собрать в первую очередь.

Они склонились над чертежом, и в этот момент я увидел то, чего так долго ждал, настоящую командную работу. Не просто выполнение отдельных задач, а единое стремление к общей цели.

Тишина кузницы наполнилась новыми звуками: тихим гулом разговоров, позвякиванием инструментов, размеренным дыханием работающих людей. Каждый знал, что делать, и делал это с полной отдачей.

Сиплый, который раньше казался самым ненадёжным звеном, теперь внимательно следил за процессом, делая пометки в своём блокноте.

– Так, – бормотал он себе под нос, – здесь нужен рычаг, а здесь тросик.

Митька тем временем проверял точность соединений.

– А здесь, кажись, люфт, – заметил он, указывая на одно из соединений. – Нужно подправить маленько.

Женька, вооружившись молотком, уже готовился к работе, но теперь действовал обдуманно, а не импульсивно.

– Сделаем, – ответил он, и в его голосе не было прежней агрессии.

Часы тикали, работа шла своим чередом. Каждый из них вносил свой вклад, и с каждым движением, с каждым правильно выполненным соединением Феликс становился на один шаг ближе к жизни.

Гришка, как самый опытный, координировал общий процесс, следя за тем, чтобы все работали слаженно, помогал в сложные моменты, поддерживал, помогал затягивать.

– Так, ребята, пора переходить к основному механизму! – сказал он, и осёкся, осознав, что сборка была практически закончена, а что делать дальше, он не знал.

Глава 20

В кузнице снова воцарилась тишина, но теперь она была совсем иной. Её заполняло тяжёлое присутствие спящего стража.

Умиротворяющую атмосферу прорезал непривычный звук, это был не скрип двери, а тяжёлый, влажный, раздирающий кашель за порогом. А за ним послышался глухой, неровный стук костыля о камень дорожки. Два удара. Пауза. Ещё один.

Я даже не стал задумываться, кого принесло. Знакомые шаги, припадающие, с волочащейся ногой, с резкими ударами костыля по земле, этот кашель, такой «знакомец» в моём окружении всего один.

Хромой пришёл, и я даже знаю зачем.

Снова пробежал холодок по спине, но не от страха, а от бешенства. Та незримая, зыбкая связь, ещё мгновение назад висевшая между мной и големом, хрупкая, но такая значимая, оборвалась под тяжёлым стуком костыля. Воздух вытеснило дыханием Хромого: перегар, махорка, сырость подворотен и запах чего-то кислого.

Я резко развернулся на каблуках.

Хромой загораживал дверной проём, впуская за собой слякоть и серый вечер. Его глаза, узкие, как прорези, сразу впились в меня, потом рывком пробежали по кузнице: станки, инструменты, Гришка, застывший как столб, и массивная, неживая тень Феликса в углу. Мускул на его обветренной скуле дёрнулся. Он подобрался всем телом, будто старый волк, учуявший в своём логове запах молодого и сильного.

– Данилов, – произнёс он хрипло, без привета, будто отхаркивая моё имя. – Болтают, твои дела в гору пошли. Заводы, пароходы чуть ли не строишь.

– Дешёвая болтовня, – мой голос звучал ровно и холодно. – Но кое-что крутим. Ты за арендной платой?

– А за чем же ещё? – Он прошёл внутрь. Костыль глухо ударял по полу. Глаза продолжали сканировать, высматривая прибыль из каждого угла. – Месяц на исходе, пора бы, наконец, расчёт увидеть.

Я кивнул Гришке, сам не сводя глаз со старого кузнеца. Парень молча, с каменным лицом, достал из ящика заранее приготовленную именно с этой целью пачку ассигнаций, часть денег Новикова, перевязанных бечёвкой. Положил на верстак с сочным, глухим звуком. Сама стопка наличности стала доказательством предположения Хромого.

Он протянул руку, толстые пальцы с силой сжали купюры. Не считая, а лишь коротко взвесив деньги на ладони, он спрятал их во внутренний карман затёртого пиджака. Его лицо озарилось, но не улыбкой, нет, скорее это напоминало волчий оскал. Того самого зверя, который почуял добычу.

– Ого! – удивлённо прохрипел он, и звук этот был похож на скрип ржавой двери. – Не прогадал, выходит, старый пёс. Место тебе впрок пошло. Хорошо кормит.

Он замолчал. Взгляд же его снова застыл на мне, стал тяжелее, будто наливался расплавленным свинцом.

– Дела растут, соответственно глаз вокруг прибавляется. Не только моих, пёсьих. У тебя тут… – он мотнул головой в сторону улицы, – товар на виду. Блестит. Может, крышу нужно сделать? Не от дождя, знамо дело. От лишних глаз, да ночных визитов. За отдельную плату, конечно же. Защита надёжная. Моя.

Это его предложение повисло в воздухе. То была не забота, нет. Скорее это был тест на покорность. И попытка накинуть удавку на горло, пока не поздно.

Я встретил его взгляд, не моргая.

– Моя репутация и мои друзья – вот моя охрана, Егорыч, – сказал я, чеканя каждое слово. – Качественная работа, клиенты вроде Новикова. Это лучшая крыша, не протекает. И не требует ежемесячных отчислений. Надеюсь, достаточно понятно ответил?

Возникшая пауза ударила по ушам. Хромой, казалось, даже бровью не повёл. Он видел уже не юношескую наглость. Он сразу понял тот холодный, тонкий расчёт, о котором я сказал. И не мог не понять, из-под контроля уходит не просто арендатор. Здесь растёт новая сила, новый хищник.

– Репутация, – брезгливо повторил он, и слово прозвучало как плевок в угол. – Она хороша, пока тебя в переулке с ножом не дождутся. Ладно, воля твоя. Но запомни: в Собачьем переулке хозяин я. И когда град пойдёт, твоя репутация может и не намокнет. А вот твоё железо… – мужчина бросил последний, цепкий взгляд на станки и на неподвижную громаду в углу, – его покорёжит. В хлам.

Тут же резко развернулся, и, не прощаясь, вышел. Дверь захлопнулась с таким треском, что с притолоки посыпалась пыль и штукатурка. Костыль застучал, удаляясь, будто отбивая такт его поражению.

Атмосфера в кузнице стала другой. Отравленной, тяжёлой для дыхания. Слова «град» и «нож» застыли серым призраком в воздухе, как запах гари после пожара. Я взглянул на Феликса. На его массивную, бездушную тушу. Угроза явно не была пустой болтовнёй.

Раз его ставка на страх перед старым волком не сыграла, жди удара в спину. Но первый камень в фундамент независимости только что лёг, когда я отказался платить за дополнительную «крышу».

Платить буду только за то, что нужно. А защиту построю сам. Из стали, воли и магии.

Стук костыля затих вдали, растворившись в вечернем шуме. Гнетущее чувство не ушло, оно сжалось в твёрдый, ледяной ком под рёбрами.

Угрозы стоит воспринимать как часть ландшафта, как грязь и ржавчину. Важно не дать им прорасти внутрь, не позволить себя парализовать – вот главная задача.

Взглянул на Гришку. Он стоял у верстака, лицо серое, каменное, а кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Для него слова «крыша» и «ночной визит» звучали не абстракцией. Они пахли вполне реальным порохом и чьей-то кровью.

– Расслабься, – сказал я даже тише, чем хотелось. – Пока это только слова. Воздух пинает. Нас дела ждут, а не паранойя.

Словно в ответ на мои слова у самого входа послышался топот босых ног по камням, сдавленный, визгливый смешок и многоголосый шёпот. Я резко обернулся.

В проёме толпились трое ребятишек. Местная мелюзга. Старший, веснушчатый парнишка лет девяти, с глазами быстрыми, как у галчонка, держал в руках то, что когда-то было очередной вертушкой. Теперь это представляло скорее жалкий набор кривых палок и облезлых тряпок.

Они смотрели не на меня. Сквозь меня. В самую глубь кузницы. На станки, на инструменты, на загадочную тень Феликса в углу. В их глазах был не страх, нет. Любопытство, детское, голодное, не знающее запретов.

Я подошёл к двери медленно, чтобы не спугнуть. Веснушчатый отступил на шаг, но не сбежал, лишь вытянул руку с игрушкой.

– Дядя Лёша, мама сказывает, ты чинить умеешь… – мальчонка проглотил конец фразы, уставившись на мои руки, покрытые чёрными подтёками и царапинами.

Я взял вертушку. Дерево было тёплым от его ладони, живым. Поломка смешная: ось выскочила, и всё. Минута работы. Но дело было не в починке.

– Мама не врёт, – кивнул я, не улыбаясь. – Чиню. Но работа стоит денег. А у тебя, гляжу, медь не звенит.

Мальчик потупился, шаркая босой ногой. Другие заёрзали, готовые к бегству. Я же достал из-за пояса нож и шило быстрым, привычным движением.

– Зато, – начал я говорить, опустившись на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне, – вы же на улице всегда? Глаза-уши на месте? Увидишь что-то особенное, например, новое лицо, подозрительную телегу, чужих с инструментом, то сразу прибежишь, шепнёшь мне. Ну а если починить кому-что, так ты уже знаешь, куда направить. Натуральный обмен. Услуга за услугу. По рукам?

Не ожидая его ответа, я вставил ось на место, зафиксировал, подтянул покривившиеся лопасти. Пальцы двигались быстро, на автомате. Годы, потраченные в другой жизни на сложнейшие модели, теперь помогли легко починить детскую забаву. Медитативно. Почти успокаивающе. Никакой магии. Только чистое, простое ремесло.

Через минуту протянул вертушку обратно. Не просто целая. Идеальная, сбалансированная. Мальчик взял её, не веря, взмахнул рукояткой, и игрушка ожила, завертелась с лёгким шелестом, бросила по старым стенам сноп солнечных зайцев.

Лицо его озарилось восторгом. Чистым, как тот самый луч света. На мгновение даже ледяной ком под рёбрами ослабил хватку.

– Спасибо, дядя Лёша! – выпалил он и, не дожидаясь, кивнул своим.

Троица вихрем вылетела на улицу. И сразу раздался ликующий, пронзительный крик, разнёсшийся по переулку: «Смотрите! Он её починил! В кузнице у дяди Лёши! Всё как новое!»

Голоса умчались, растворились в сумеречном воздухе. Я поднялся, отряхивая ладони. Гришка смотрел на меня, а в его глазах плавало чистое, неподдельное недоумение.

– Ни хрена не понял, – только и выдавил он.

– Глаза и уши, – сказал я и повернулся я к нему, ощущая на языке горьковатый привкус железа. – Самые незаметные. Самые быстрые из всех, что могут быть. И лояльные. Не чета тем, кто покупается страхом или медяками. А та, что вырастает из благодарности за починенную вертушку. Они теперь наши герольды. Разнесут по всему переулку, по всем дворам: в кузнице у Алексея есть мастер, который реально помогает, и которого стоит предупредить, если увидишь что-то чужое и злое. Это, – я кивнул в сторону, где затихли детские голоса, – и есть стены. Повыше иного забора. И покрепче.

Пока прояснял свои мотивы Григорию, я подошёл к ящику верстака. Откинул тяжёлую крышку с глухим стуком. На дне, под слоями бумаг, чертежей и остатков общих денег, лежало кое-что ещё. Не инструмент, не материал, но нечто, не менее важное. Оружие другого рода. Достал спрятанный заранее свёрток из грубой, потёртой холстины, туго перевязанный бечёвкой.

В кузнице воцарилась та особая тишина, что наступает после завершённой работы. Лишь затухающие угли в горне потихоньку потрескивали, выбрасывая время от времени рубиновые искры. Гришка, Митька, Женька и Сиплый, закончив уборку, собрались у верстака. Они не толпились, а стояли вполоборота ко мне, и в их молчаливом ожидании чувствовалось не просто любопытство, а скорее торжественная напряжённость, будто перед неким посвящением.

Я церемонно развернул холстину.

Внутри лежали четыре фартука. Не те грубые, пропахшие потом и ржавчиной дерюги, что висели на гвозде для черновой работы. Эти были сшиты из плотной, дублёной кожи тёмно-коричневого, почти шоколадного оттенка, которая на свету отливала глухим матовым блеском. Простые по крою, но добротные, с широкими лямками и глубокими, умно расположенными карманами и петлями для инструмента. И на каждом, на левой стороне груди, была выбита одна и та же эмблема – молот и шестерня. Никаких витиеватых вензелей, громких названий, только этот символ.

Я взял первый фартук. Кожа оказалась на удивление тяжёлой и податливой одновременно; она пахла не улицей и грязью, а трудом, порядком и чем-то основательным, почти домашним. Я протянул его Гришке.

– Это не униформа, – сказал я, и в тишине кузницы мой голос прозвучал не громко, но отчётливо. Довольно торжественно, но без намёка на театральность. – Это знак. Для своих. И для чужих.

Гришка принял подарок. Его пальцы, ранее привычные к скользкой стали отмычек и шершавым рукояткам ножей, медленно провели по гладкой поверхности, нащупали рельеф выбитого символа. Он не спешил надевать. Сначала рассмотрел, взвесил в руках, ощутил его вес, причём не только физический. Потом, также не торопясь, церемонно, перекинул через голову, застегнул пряжку на спине.

Кожаный фартук лёг на него идеально, как доспех, подчеркнув ширину плеч. Он выпрямился и из его осанки ушла привычная уличная сутулость, взгляд стал жестче и увереннее, словно добавилась новая внутренняя опора. Он не проронил ни слова, просто кивнул. Но в этом скупом движении было больше, чем в иных словах.