Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

– Всё под контролем, Алексей, – глухо произнёс Гришка. И в этих четырёх словах была клятва. Не на крови, а на чести мастерской.

Я позволил себе скупую, одобрительную ухмылку.

– Вот и славно. Теперь по домам, завтра начинаете без меня!

Они не бросились врассыпную. Митька первым повернулся к своему верстаку, чтобы поправить уже и так идеально разложенные напильники. Женька потянулся к тяжелому молоту, проверяя его посадку на рукояти. Сиплый бесшумно исчез в тени у двери, на свой невидимый пост. Гришка остался стоять, его взгляд скользнул по кузнице, принимая её под своё начало. Они уже работали, уже были хозяевами.

Я взял свой портфель и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Остановился на пороге, окинул взглядом это царство огня, металла и воли, теперь доверенное им. Моя тыловая база, моя крепость.

– Держись! – Мысленно пожелал я ей, переступая через порог в сгущающиеся сумерки. – Держись, пока я завоёвываю для тебя целый мир.

Ночь опустилась на Тулу плотным, тёплым бархатом, затянув окна моей каморки кромешной тьмой, которую не в силах были пробить редкие фонари на улице. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь ровным ореолом света от зажжённой на краю стола керосиновой лампы. Этот небольшой островок света был центром вселенной в данный момент.

На столе, будто на парадном построении, было разложено всё, что составляло мою новую идентичность. Тёмно-зелёный мундир с отблеском позолоченных пуговиц висел на спинке стула, его строгий, по-своему суровый вид резко контрастировал с обычным сюртуком, суровые, чеканные складки казались неестественными рядом с привычной обыденной одеждой. Фуражка с жёстким козырьком покоилась рядом.

Но главное было не это. Главное лежало на столешнице, в круге света от лампы.

Тёмно-коричневый кожаный портфель, рядом с ним стопка новеньких тетрадей в коленкоровых переплётах, деревянный пенал, и в нём, как хирургические инструменты, лежали стальные перья, инженерный циркуль с игольчатыми ножками, кронциркуль, масштабная линейка. Банка с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь.

И рядом с этим арсеналом студента лежало иное. «Трактат о резонансах», чей тёмный кожаный переплёт казался чужаком среди новичков. И мой блокнот, испещрённый схемами, формулами, планами и тем самым жирным вопросом «ЧТО ДАЛЬШЕ?».

Я стоял перед этим столом, скинув пиджак, в расстёгнутой рубашке. Этот процесс был не просто упаковкой, то был целый ритуал. Переход из одного состояния в другое через заключение договора с самим собой.

Вздохнув, я приступил. Каждое действие было медленным, осмысленным.

Сначала легли тетради. Я проверил, все ли листы чистые, нет ли брака. Уложил их в основной отдел портфеля, к левой стенке. Затем пенал. Открыв, в очередной раз убедился, что перья не погнулись, циркуль сводится без люфта. Закрыл и уложил его поверх тетрадей.

Чернила пошли в специальный кармашек на внутренней стороне крышки, чтобы не пролились на что-то другое.

Мой «дежурный» блокнот очутился справа, под клапаном, чтобы всегда был под рукой.

И, наконец, «Трактат». Его я предпочёл спрятать, ведь сейчас мне предстоит другое занятие, ради которого мой переезд в Тулу и затевался.

Потом я взял простой, но крепкий складной нож, шило и маленькую рулетку – инструменты ремесленника. Они не значились в списках первокурсника, но они уже были частью меня. Я нашёл для них узкий боковой карман.

Закрыл портфель. Замок щёлкнул солидно, низко, как хорошо собранный механизм.

Я взял портфель в руки, а в голове крутились тысячи мыслей.

Магия. Инженерия. Война с Меньшиковым. Борьба за влияние. Всё это не более, чем просто инструменты. Разные напильники и молотки. Одним выравниваешь мир под себя, другим раскалываешь препятствия. А цель… Цель не в том, чтобы просто выжить или стать сильнее. Цель – это изменить сами правила игры. Сделать так, чтобы моё «хочу» и миропорядок перестали быть врагами. И начинается это изменение не с заклинания и не с кувалды. Оно начинается с парты в аудитории. С клочка бумаги, на который ты выведешь формулу, меняющую всё.

Я поставил портфель на пол у кровати и подошёл к окну, медленно прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Где-то там, в конце переулка, тонувшем во тьме, должен находиться чёрный квадратный силуэт кузницы, немой контур в ночи.

– Ты мой тыл, – подумал я, обращаясь к этому тёмному квадрату. – Моя крепость из кирпича, железа и магии. Держись. Пока я иду вперёд, ты должна стоять. Нерушимо!

От окна уже веяло осенней прохладой. Завтра всё начнётся по-новому. Но уже сегодня, в этой тишине, с тяжёлым портфелем у изголовья, я был готов.

Глава 24

Утро выдалось таким, каким бывает только ранней осенью в средней полосе – ясным, прохладным и невероятно звонким. Воздух был прозрачным и лёгким, как тонкое стекло, вымытое ночным дождём, которого на самом деле не было. Он обжигал лёгкие при вдохе, отдаваясь на языке лёгкой горчинкой увядающих трав и сладковатым дымком из труб. Солнце, уже не летнее, а всё же деловито-поджарое, резало лучами под острым углом, выхватывая из тени каждый предмет с беспощадной чёткостью: резные наличники на деревянных домах, прожилки на первых жёлтых листьях, крошечные камушки между булыжниками мостовой.

Город просыпался, и звуки были не смазанным гулом, а отдельными, отчеканенными нотами. Где-то вдали, на окраине, звенел молот кузнеца, но не наш, другой. С колокольни Свято-Успенского собора плыл неторопливый колокольный перезвон, густой и медленный, как мёд. С реки доносился скрип уключин и перебранка лодочников. А потом, разрывая эту почти идиллию, прорезался протяжный, хриплый гудок паровоза с вокзала, голос новой эпохи, грубый и неумолимый.

Я шёл по этим звонким улицам. Новая форма, тёмно-зелёный мундир, сидела непривычно, чуть сковывая плечи, фуражка слегка давила на лоб. Кожаный портфель в правой руке оттягивал плечо, и с каждым шагом его содержимое слегка постукивало: циркуль о пенал, тетради о блокнот. Этот ритмичный, приглушённый стук был моим метрономом.

Я не стал идти самым коротким маршрутом, спешить было некуда. Я прошёл мимо знакомых, высоких, тёмно-красных ворот фабрики. Гудка ещё не было, но из-за стен уже доносился нарастающий гул пробуждающихся машин – ровный, мощный, как дыхание спящего исполина. Я не останавливался, лишь на секунду сбавил шаг, отдавая дань этому храму труда, который стал моей первой работой и первым прорывом.

Потом свернул, и передо мной открылся вид на Собачий переулок, такой сонный, пыльный, и пока ещё пустынный. Но на пороге нашей кузницы уже копошились фигурки. Гришка что-то показывал Митьке, тыча пальцем в лежащую на ящике доску. Женька с заспанным видом раскачивал молот, разминая плечо. Они не видели меня, зато я отчётливо видел их. Видел свой плацдарм, свою тыловую базу, уже живущую своей, отдельной жизнью. Я не стал никого окликать, просто твёрдо ступил на мостовую и пошёл дальше, оставив кузню за спиной.

Здание Императорского Тульского технического иснтитута возникло впереди не сразу. Сначала за деревьями Александровского сада показался казавшийся в тени тёмно-серым массив стены, сложенной из белого кирпича. Затем высокие, стрельчатые окна с мелкой расстекловкой, сверкающие в утреннем солнце, как ледяные кристаллы. Наконец, открылся весь фасад – солидный, тяжёлый, лишённый вычурных украшений, но оттого казавшийся ещё более внушительным. Это была не дворцовая архитектура, а архитектура крепости знаний. Мощные контрфорсы, широкие каменные ступени, ведущие к дубовым дверям под стрельчатой аркой портала. Над входом висел скромный, но отлитый из чугуна герб Российской Империи, а под ним – лаконичная надпись: «Основано в 1870 году».

Я остановился на противоположной стороне улицы, дав себе время эту крепость охватить взглядом. Здание не просто стояло, оно буквально владело пространством вокруг себя. Оно давило, но не страхом, а серьёзностью намерений. Каждый камень в его стене кричал о дисциплине, о логике, о тысячах тонн руды, переплавленных в формулы, о миллионах расчётов, застывших в этих прямых линиях.

От ворот сада и до самых ступеней бульвар кипел жизнью, резко контрастирующей с каменной невозмутимостью здания. Это был живой, гудящий рой. Сотни молодых людей в одинаковых тёмно-зелёных мундирах, словно выплеснутые из гигантского улья. Они толпились, смеялись, кричали, здоровались, хлопали друг друга по плечам. Звонкие, ещё не огрубевшие голоса, взрывы смеха, перебранка из-за какой-то мелочи, всё это сливалось в сплошной, возбуждённый гул. Воздух дрожал от этой молодой, нерастраченной энергии. Пахло новым сукном, кожей, дешёвым табаком, духами тех немногих девиц, что отважились прийти сюда, и ещё чем-то неуловимым – порохом юношеских амбиций.

Я не сразу двинулся с места. Просто стоял и смотрел, мысленно впитывая эту картину. Мозг автоматически раскладывал её на составляющие. Разная аудитория, разные социальные группы: вот кучка щёголей с идеальными проборами, думаю дети чиновников, там, у парапета, стоят более серьёзные, с потёртыми портфелями и умными лицами. Эти, вероятно, разночинцы, рвущиеся наверх; а вот группа крепких парней с руками, испачканными в чём-то тёмном, эти пришли явно с фабрик, практики. Спасибо Государю, берут сюда всех, кто докажет истинное рвение к знаниям, невзирая на сословие.

Вот такая вот мгновенная социометрия, проведённая за тридцать секунд.

И только после этого, отсеяв шум и сфокусировавшись на цели, я ступил на бульвар и начал двигаться к зданию. Не быстро, и не медленно. Я не стал пробиваться сквозь толпу, а выбрал траекторию, где поток был реже. Моё шествие по этому живому морю напоминало не вхождение в новую стихию, а внедрение. Я чувствовал себя не юнцом-первокурсником, а диверсантом, переодетым в форму противника. Спокоен. Собран. Взор не восторженный, а аналитический, выискивающий слабые точки, оценивающий ресурсы, сканирующий лица на предмет потенциальных угроз или союзников.

Чем ближе я подходил, тем больше нарастала монументальность постройки. Тени от контрфорсов ложились длинными мрачными полосами. Ступени под ногами были широкими, отполированными тысячами ног. Я поднимался, и гул толпы сзади начал ослабевать, отфильтровываясь толстыми стенами. Здесь, на лестнице, уже царила другая акустика – приглушённая, с лёгким эхом.

Я пересёк последнюю ступень и оказался перед дверьми. Массивные, дубовые, обитые чёрным кованым железом. Они были приоткрыты, и изнутри тянуло прохладным сквозняком, пахнущим старыми книгами, меловой пылью, и воском для паркетов. Запах храма, только не веры, а знания.

Я не колебался, не оглядывался на кипящий позади меня бульвар. Я сделал глубокий вдох воздуха свободы – воздуха улицы, смешанного с запахом дыма и опавших листьев, и переступил порог. Из мира стихийной, шумной жизни в мир порядка, дисциплины и системного знания, моё новое поле боя.

Внутри здания гул был иным, резонирующим под высокими сводчатыми потолками, вбираемым толстыми стенами и ковровыми дорожками в длинных коридорах. Он напоминал шум внутри огромного, хорошо сделанного механизма – ровный, с массой отдельных, но сливающихся звуков: шагов, приглушённых голосов, скрипа дверей, далёкого смеха. Воздух был прохладным, пахло старым деревом, типографской краской и пылью, веками оседающей на фолиантах.

Я двинулся по главному коридору, не замедляя шага. По сторонам мелькали лица, мундиры, группы студентов. Здесь, под сводами, социальная карта проступала ещё чётче. Первокурсники, такие как я, с ещё не обтёршейся новой формой, с немного растерянными, но горящими глазами, сбивались в кучки, нервно перешептывались, сверяя расписания. Старшекурсники шли увереннее, портфели слегка потрёпанные, лица часто усталые или скептически-равнодушные; они громко перебрасывались профессиональными терминами, не глядя по сторонам, демонстрируя свою принадлежность к избранным. Мелькали и фигуры преподавателей в форменных сюртуках другого покроя, с седыми бакенбардами и неспешной, величавой походкой, как айсберги в этом потоке молодости.

Я не сбивался с пути. Расписание, месторасположение аудиторий, имена ключевых профессоров, я изучил это заранее, как изучал план фабричного цеха. Моя цель была на втором этаже, в конце правого крыла: аудитория номер двести восемь, «Введение в теоретическую механику». Лекция профессора Грубера, человека, чьи труды я уже пролистал и чей ум, судя по всему, был остёр и лишён сантиментов. Идеальная отправная точка для старта.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице, я свернул в нужный коридор. Здесь было чуть тише. Студенты, уже отыскавшие свои аудитории, рассаживались внутри, доносился сдержанный шум голосов, скрип передвигаемых скамеек.

Дверь нужной мне аудитории была такой же массивной, как и входная, но уже без железных узоров. Гладкое дерево тёмного дуба, матовое стекло в верхней части, на котором была нанесена аккуратная белая надпись. Медная ручка, отполированная до золотистого блеска тысячами прикосновений.

Я подошёл, уже мысленно готовясь переступить порог, сделать первый шаг на эту новую территорию. Рука потянулась к холодной металлической ручке…

И в этот момент дверь распахнулась изнутри.

Она открылась не полностью, не для выхода толпы. Она открылась ровно настолько, чтобы в проёме возникла фигура. Фигура в таком же, как у меня, тёмно-зелёном мундире, но сидящем на нём безупречно. Волосы, тёмные и густые, были убраны с безукоризненным пробором. Плечи прямые, осанка как выправка кадета лучшего училища.

Аркадий Меньшиков.

Он не выглядел взъерошенным или яростным, как в наших прошлых стычках. Его лицо было холодным, словно маска из фарфора. На губах играла не улыбка, а её тонкая, отточенная до бритвенной остроты имитация. В глазах не было бешеной злобы, лишь глубокая, ледяная надменность и… предвкушение. То самое предвкушение кошки, которая не просто поймала мышь, а загнала её в самый угол своей огромной, роскошной комнаты.

Время на миг споткнулось. Шум коридора отступил, превратившись в приглушённый фон. Мы стояли в тишине нашего личного противостояния, разделённые лишь метром пространства и взглядами, которые встретились и сцепились, как шпаги в первых позициях дуэли.

Он первым нарушил тишину. Голос был мягким, обращение вежливым, но каждый слог был пропитан ядом высшего сорта, ядом, который не кричит, а просачивается в уши медленной, но неизбежной струйкой.

– А, господин Данилов. – Его взгляд буквально прожигал меня. – Время детских игр прошло, я смотрю. Надел-таки студенческий мундир?

Я не ответил, только смотрел, анализируя. Видел каждую деталь: безупречный пробор, тень усталости на лице (недосып после кутежа?), уверенную, явно заученную позу. Он играл роль, роль наследника, хозяина положения.

Он сделал едва заметный шаг вперёд, намеренно блокируя проход полностью. Наклонился чуть ближе, понизив голос до интимно-угрожающего шёпота, который был слышен только мне:

– Добро пожаловать… в настоящую жизнь. Здесь твои фокусы с гвоздями и глиной не пройдут. Здесь играют по-крупному: умом, связями, репутацией. И я буду крайне рад тебе это наглядно продемонстрировать.

Моя реакция была иной: я не отступил, не изменился в лице, не один мускул не дрогнул на моём лице. Только глаза, встретившие его ядовитый взгляд, стали холоднее полированной стали. Я смотрел не на него, а сквозь него. Видел не сына влиятельного человека, а очередное препятствие на местности. Сложное, неприятное, но всего лишь препятствие. Я уже мысленно обходил его, просчитывая траекторию, оценивая опоры и слабые точки.

В аудитории за его спиной начал стихать гул. Лекция вот-вот должна была начаться. Пора было заканчивать этот предварительный фехтовальный заход.

После выдержанной, нарочитой паузы, я ответил. Так же тихо, так же чётко, перекрывая его яд ледяной, непоколебимой уверенностью:

– Аркадий, не мешай мне, проходи, ты загораживаешь дверь. Лекция, как я понимаю, скоро начинается.

Я не просил и не требовал. Я констатировал факт его невольной роли – помехи, которую нужно устранить, чтобы продолжить движение к цели. В моих словах не было ни страха, ни вызова. Было лишь спокойное, безразличное превосходство того, кто уже мысленно решил задачу и перешёл к следующей.

Игра сил в дверном проёме достигла пика. Меньшиков, услышав этот тон, слегка дрогнул бровью. Маска надменности дала микроскопическую трещину, сквозь которую на миг проглянуло прежнее, злобное недоумение. Он не получил ожидаемой реакции – ни страха, ни гнева. Он получил… игнорирование в самой изысканной форме.

Его пальцы, лежавшие на косяке, напряглись. Но сделать что-то здесь и сейчас он не мог. Правила «настоящей жизни», о которых он только что говорил, защищали и меня тоже. С криком наброситься в переполненном коридоре? Немыслимо.

Он медленно, с преувеличенной небрежностью, отступил на полшага, ровно настолько, чтобы пропустить. Его взгляд, однако, так и остался пригвождённым ко мне, полным немого обещания: это не конец, это только начало.

Я не стал задерживаться, чтобы насладиться моментом. Я просто переступил порог аудитории. Спиной почувствовал, как дверь за моей спиной тихо закрывается, отрезая коридор и застывшую в нём фигуру Меньшикова.

Я прошёл между рядами скамей, отыскал свободное место ближе к окну. Поставил портфель на деревянную поверхность. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. Десятки лиц обернулись на новый звук у двери. Профессор Грубер, сухонький старичок с остренькой бородкой, уже стоял за кафедрой, раскладывая конспекты.

Последняя мысль перед началом лекции была проста и ясна, как чертёж гвоздя:

«Игры и правда кончились».