Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Я раздал остальные.

Митька, вечно сосредоточенный и немногословный, надел свой фартук быстро, торопливо, и тут же провёл ладонью по эмблеме, будто проверяя, не сон ли это. Его обычно неподвижное, каменное лицо дрогнуло, в уголках упрямого рта мелькнуло нечто вроде сдержанной, но гордой улыбки.

Женька, напротив, вертел фартук в руках, разглядывая строчку швов, скруглённые края карманов, чёткий узор шестерни.

– Молот и шестерёнка… – пробормотал он задумчиво. – Это типа… сила и работа?

– Скорее сила и знание, – поправил я мягко. – Одно без другого немного стоят.

Сиплый, самый молодой и угловатый, надевал свой фартук с видимой неловкостью, поправляя лямки, будто непривычную парадную одежду. Но когда пряжка щёлкнула, что-то изменилось. Его взгляд, обычно бегающий и неуверенный, нашёл точку на стене и замер. Он расправил плечи. На мгновение он перестал быть просто «Сиплым», уличным пацаном с дрожью в голосе. Он стал частью чего-то большего.

Теперь они стояли передо мной в ряд, уже не разношёрстная банда, а настоящая бригада. Кожаные фартуки, одинаковые и в то же время лежащие по-разному, стирали мелкие различия в потрёпанной одежде, подчёркивая общую принадлежность. Воздух в кузнице снова переменился. Он стал плотнее, солиднее, будто насытился не только запахами дублёной кожи, но и значением. Появилось ощущение цеха, но не казённого, а своего. Не места, где работают из-под палки, а там, где трудятся по праву и по выбору.

Я смотрел на них, и холодный комок тревоги, засевший в животе после визита Хромого, наконец начал таять, сменяясь другим чувством – острым, почти болезненным осознанием ответственности. Это были уже не просто наёмные руки. Это были мои руки, моя опора. И этот простой кожаный фартук был не просто куском выделанной кожи, он был первой, ещё не окрепшей, но уже проросшей стеной той самой крепости, которую я начал возводить здесь, в Собачьем переулке. Крепости не из камня и железа, а из людей, доверия и общего дела.

Гришка первым нарушил тишину. Он окинул взглядом своих ребят, потом устремил его на меня. В его глазах горел уже знакомый холодный азарт, но теперь в нём появилась новая нота уверенного в собственных силах собственника, хозяина положения.

– Теперь мы, – он ударил себя ладонью по кожаной груди, где красовалась эмблема, и звук вышел глухим, но весомым, – точно Мастерская.

Атмосфера, воцарившаяся после того, как они, уже в фартуках, разошлись по своим делам, была особой. Теперь она была не пустой, а густой, насыщенной, как воздух перед долгожданной грозой. Она низко гудела в ушах отзвуками недавней работы, пахла кожей, машинным маслом и тёплым металлом. Я остался один в центре этого нового пространства, которое уже не было просто заброшенной кузницей. Оно медленно, но неуклонно превращалось в место силы.

Пыль в луче керосинового фонаря замерла, словно её подвесили на невидимые нити. Горн давно потух, лишь угли, точно тлеющие рубины, хранили в себе угасающее тепло. Тишина стояла такая, что слышалось шипение фитиля в фонаре.

Я стоял перед Феликсом. Каркас высился в полумраке, скелет из арматурин и шарниров, в ключевых суставах уже были заложены комки податливой синей глины. Гришка, Митька, Женька и Сиплый отступили к стенам, образовав немой полукруг. В своих свежих кожаных фартуках они выглядели, словно ритуальная стража перед неведомым обрядом. Они даже старались дышать еле слышно.

«Вот ведь, Хромой», – пронеслось в голове, внезапно и не к месту. – «А при первом-то общении выглядел более… вменяемым, что ли. Не волчара, а просто хромой мужик с тёмным прошлым».

Мысль вертелась навязчиво, пытаясь отвлечь от главного. Я отогнал её.

– Не дрейфить, – сказал я вслух, и голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Не Гришке, который стоял ближе всех, с каменным лицом, а скорее себе. – И не таких обламывали. Да и с таковыми нам не по пути совсем. Отвлёк, зараза, от дела.

Не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, выверенная до деталей схема действий. Всё готово: каркас, сочленения, материал. Дело за главным: не приказать, не ударить волевым кулаком по безвольной материи. Оживить. Как с той глиной у Колчина. Как с упрямой лебёдкой Новикова. Инженерия духа, блин. Пора показывать мастер-класс.

Я снял свои грубые рабочие перчатки и швырнул их на верстак. Приложил руки к холодной металлической «грудной клетке» голема. Металл отдавал холодом, а под ним, в суставах, глина была чуть теплее, живая, дышащая влагой.

Пора.

Вдох. Выдох. Отсекаю шум: собственное сердцебиение, назойливое потрескивание угля в горне, сдавленный кашель Сиплого где-то сзади. Сосредоточился на точке контакта. Главное не торопиться. Мысленно прорисовываю не команды, а самую суть: «Служба. Защита. Движение. Быть опорой, а не грудой железа.»

Сначала ничего особенного не происходило. Только холод металла под ладонями и собственное упрямое ожидание, тупым гвоздём впившееся в затылок. «Ну же», – подначивал я себя мысленно. – «Неужели всё это – кузница, глина, угрозы Хромого, просто чтобы вот так вот тупо стоять и пялиться на кучу железа?»

И тогда не внутри меня, а снаружи, из самого воздуха вокруг каркаса родился звук. Низкочастотный, едва уловимый гул, будто где-то далеко проехала тяжелая телега по мостовой с пустыми бочкам. Мелкие железки на верстаке, обрезки проволоки, шайбы, пара гаек, задрожали и зазвенели, словно их тронули невидимой дрожащей рукой.

Я почувствовал, как глина в суставах Феликса ожила. Не просто подчинилась импульсу, а отозвалась. Она тронулась под пальцами, не сдвигаясь с места, будто её структура изменилась. Матовое, глухое свечение, скорее угадываемое, чем видимое, поползло по синим вкраплениям, как тусклый иней на внутренней стороне стекла. По каркасу пробежала вибрация, мелкая, как лихорадочная дрожь.

И тут же я заметил странность. Раньше я буквально видел, как магия, моя энергия, растекается по объекту ровным слоем, как масло по воде. Сейчас же… Сейчас она шла робко, прерывисто. До «головы», до «туловища» дотянулась легко. А вот до кончиков «пальцев» на правой руке, до сустава левой «стопы» будто спотыкалась, терялась, не доходила. Словно в проволоке были разрывы, о которых я не знал.

Правый кулак голема, состоявший из сплетения тонкой арматуры и мелких шарниров, облепленных глиной, дрогнул. Не сжался, а наоборот. С видимым, почти физически ощутимым усилием, с тихим скрипом непрочной механики, металлические «пальцы» начали распрямляться. На сантиметр. На два.

В груди что-то екнуло, это был короткий, яркий всплеск подлинного триумфа. Получается. Не фокус, не игры. Торжество магической инженерии: порядок из хаоса.

Краем глаза я уловил реакцию команды. Гришка замер, превратившись в каменное изваяние, только глаза сузились до щёлочек. Женька, не выдержав, сделал непроизвольный шаг вперёд, будто тянулся к чему-то невероятному. Митька затаил дыхание так, что у него даже скулы выступили. Сиплый прошипел что-то нечленораздельное, похожее на «чёрт…», и в этом одном слове было всё: страх, благоговение и дикий, первобытный восторг.

А потом этот хрупкий, сияющий миг лопнул.

Мой триумф длился ровно три секунды. Потом в дело вступила физика, но не та, что написана в учебниках, а своя, особая, подлая и безжалостная.

Внутренний резервуар, который я так бережно медленно пополнял последние дни, опустел. И не постепенно, а мгновенно, словно кто-то выбил пробку в самой глубине моей души. Боли не было в привычном понимании. Появилась пустота – тупая, сосущая где-то за грудиной, в солнечном сплетении. Голова закружилась, мир накренился. Я инстинктивно впился пальцами в холодный угол верстака, чтобы не рухнуть, и почувствовал на губах солоноватый привкус крови, сам не заметил, как прокусил щеку.

«Слабак!» – прошипел внутренний голос, полный презрения. – «Не рассчитал нагрузку. Опять».

Но сдаваться было нельзя. Не сейчас, не перед ними. Я стиснул зубы, глотая тошноту, и впихнул в эту ненасытную пустоту остатки воли, выжимая себя как лимон.

– ВСТАНЬ!!! – мысль-клин, мысль-приказ, уже не просьба и не договор, а отчаянная попытка силой заткнуть дыру в тонущей лодке.

Глава 21

Феликс дернулся всем телом, резко, некрасиво, как марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Левая «нога», неуклюжая конструкция из труб и проволоки, оторвалась от каменного пола на несколько сантиметров, не больше, и застыла в этом неестественном, пародийном подъеме.

И тогда по глине, этой идеальной, отзывчивой синей глине, пошли трещины. Не микроскопические, а глубокие, распространявшиеся с отчетливым шелестящим звуком, что добавляло жути. Они расползались от суставов, как паутина безумия, иссушая и уродуя материал. Синее свечение погасло, сменившись тусклым, землистым цветом распада.

Каркас закачался, медленно, но неумолимо. Он потерял ту хрупкую внутреннюю гармонию, которую я на секунду ему подарил. Равновесие было не просто нарушено, его буквально стёрли с лица земли.

Падение казалось бесконечно долгим. Феликс не рухнул, он осел, и сложился, как подкошенный. Левый бок ушёл первым, с глухим звоном металла о камень. Следом раздалась целая какофония: лязг ломающихся проволочных ребер, звон отлетающих гаек и болтов, скрежет по полу и, наконец, финальный, утробный грохот всего исполина, от которого осыпалась сажа в трубе.

Эхо этого краха долго катилось под сводами кузницы, постепенно растворяясь в воцарившейся тишине. Тишине, которая для меня сейчас была громче любого грохота.

Над местом падения взметнулось и, зло клубясь, повисло в луче фонаря большое облако пыли. В нём кружились микроскопические частички глины и ржавчины. А внутри этого облака лежала груда. Уже не голем, не прототип, а просто груда искорёженного каркаса и потрескавшейся, мёртвой глины.

Всё. Финита ля комедия. Конец эксперимента.

Я отвел взгляд от груды металлолома и медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, посмотрел на ребят.

Картина была как с полотна какого-нибудь жанрового художника – «Разочарование изобретателей». Только без излишнего пафоса.

Гришка стоял неподвижно. Его лицо, обычно выразительное, сейчас стало гладким, как поверхность воды перед бурей. Но вот в глазах. В глазах буря бушевала вовсю. Он смотрел не на поверженного Феликса, он смотрел на меня. Его взгляд был живым щупом, пытающимся за долю секунды просканировать: сломлен ли я, паникую ли, или ещё что-то осталось в запасе. Кулаки его были сжаты так, что на смуглых костяшках пальцев проступила мертвенная белизна.

Женька выдохнул. Воздух вышел из него, а вместе с воздухом, казалось, ушла и вся его напускная уверенность. Он обмяк, плечи съехали вперёд.

– Всё… – прохрипел он глухо. – Всё к чертям собачьим.

Общая атмосфера в кузнице изменилась кардинально. Ещё минуту назад здесь витал дух ожидания, почти что священного трепета перед таинством созидания. Теперь же тут пахло пепелищем разочарования. Их «чудо», их первый большой совместный проект, их гордость лежала разбитой вдребезги и от него остался только звон в ушах да едкая пыль в горле. Восторг умер, не успев толком родиться. И виноват в этом был я, слишком много и слишком рано я на себя взял.

Физически я едва стоял. Ноги были ватными, подкашивались в коленях, и лишь упрямство, то самое, которое я принёс из своего прошлого, держало тело вертикально. Губы онемели, во рту стоял тот самый знакомый, металлический привкус крови. Я провёл языком по внутренней стороне щеки, нащупал мелкие ранки от зубов. Ладони, только что лежавшие на каркасе, теперь предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я сжал их в кулаки, вогнав ногти в кожу, чтобы болью заглушить этот неприятный тремор.

Но внутри царила не злость, не ярость, даже не разочарование в привычном смысле. Царило холодное, леденящее душу понимание. Это был не провал, это был такой результат. Чёткий, недвусмысленный, как цифра на измерительном приборе.

Мысль пронеслась, отточенная и быстрая, как лезвие: «Ты вложил душу в систему, не понимая её фундаментальных законов. Моих скудных пока запасов силы как раз хватило бы, будь система верной. Не хватило знания механики магии этого мира, которая резко отличалась от той, к которой я привык в прошлой жизни. Я пытался выстрелить из ружья, не зная, что оно неправильно заряжено, а ствол забит песком и получил логичный результат – хлопок и копоть в лицо.»

Это был диагноз, и, как любой хороший диагноз, он не оставлял места эмоциям.

Сейчас самое главное – не поддаваться слабости и не показывать её перед ребятами. Просто стоять безмолвным столбом тоже неприемлемо, двигаться нужно было сейчас. Не телом – оно всё ещё предательски слабое, а волей. Волей, которая у меня всегда оставалась в резерве, на самый крайний случай.

Я сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие до предела. Воздух пах пылью и чем-то горелым. Выдох. И вместе с выдохом я вытолкнул из себя остатки слабости, тщетно пытающегося прорваться наружу нелепого отчаяния, этой дурацкой дрожи в руках. Плечи сами собой расправились. Подбородок приподнялся. Я стёр с лица всё, что могло там быть лишнего – бледность, усталость, разочарование и натянул на него давно отрепетированную, железную маску холодной концентрации. Маску мастера, который видит не катастрофу, а… интересные данные.

Повернулся к своим ребятам. К этим трём сломленным надеждам и одному оценивающему взгляду. Голос, когда я заговорил, был низким, немного хриплым от напряжения, но на удивление твёрдым.

– Не паникуйте, – сказал я четко, отсекая пространство для паники одним лишь тоном. – Это не провал.

Женька поднял на меня взгляд, полный немого вопроса: «А что это, по-твоему, было? Цирковое представление?»

– Это всего лишь новые вводные для расчётов, – продолжил я, делая ударение на слове «вводные», как на чём-то само собой разумеющемся. Я шагнул к груде, которая ещё недавно была Феликсом, и небрежно ткнул носком сапога в один из сломанных шарниров. – Смотрите. Здесь имеет место ошибка в распределении нагрузки. Каркас не выдержал не потому, что слабый, а потому что сила приложена неверно. Выходит, что я не совсем правильно рассчитал.

Потом я присел на корточки, отломил кусок неожиданно быстро высохшей, потрескавшейся глины с «предплечья». Раздавил его в пальцах, показав им серую, безжизненную пыль.

– А здесь не тот состав глины, – сказал я наверно больше для себя. – Слишком быстро сохнет, теряет связь. Колчин, видать, старый хитрец, дал глину для горшков, а не для механики.

Я поднялся, отряхнул руки. Смотрел на них по очереди: на Женьку, который теперь слушал, впитывая каждое слово, на Митьку, который убрал ладонь с лица и смотрел на глиняную пыль у меня в руках с внезапным профессиональным интересом, на Сиплого, который всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его голова была чуть повёрнута, а уши настороженно ловили каждое слово.

– Это был прототип, – сказал я, и в голосе впервые зазвучала не фальшивая уверенность, а настоящая. – Первое изделие, сколоченное на коленке. Вы разве ждали, что первый паровой двигатель сразу поедет? Или первая винтовка с первого раза попадёт в цель? Чушь. Но каждый надеется, что у него получится именно с первого раза.

Я обвёл взглядом кузницу, верстаки, их лица.

– Механика теперь понадобится немного сложнее, чем я в первый раз заложил. Магия тем более сложная. Мы разберём эту кучу по винтику. Поймём, где согнулось, где треснуло, пересчитаем, переделаем. Сделаем каркас крепче, найдём глину верную. Это и есть магическая инженерия. Не прыжок к успеху через пропасть, это скорее мост. И его строят, роя ямы под опоры, меняя первые, кривые балки. И только идиоты на этом этапе опускают руки.

Я замолчал, давая словам осесть. Воздух в кузнице уже больше не был отравлен безысходностью. Он был тяжёлым, да. Напряжённым, согласен. Но в нём теперь снова появилось движение: мысль, анализ, азарт от решения сложной задачи. Они смотрели уже не на груду металла, а на проблему. А любую проблему можно решить, если приложить достаточно усилий.

Женька первым кивнул, медленно, обдуманно.

– Переделаем, значит, – буркнул он, и в его голосе была уже не тоска, а вызов.

Митька вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу, и его глаза загорелись прежним огнём.

– А если каркас из уголков, а не из проволоки? И пружины вот тут, в суставе…

Сиплый наконец оторвался от стены, и повернулся. Не сказал ничего. Просто посмотрел на меня, потом на «Феликса», и в его скептическом взгляде появилась тень уважения. К моему хладнокровию, и умению перевернуть поражение в учебное пособие.

Гришка так и не сказал ни слова, но его сжатые кулаки разжались. Он молча склонил голову в том самом, едва заметном кивке, который значил больше любых слов: «Ладно. Игра ещё не кончена. Продолжаем.»

Момент сомнений был исчерпан. Воздух, ещё недавно густой от разочарования, теперь циркулировал с новой, рабочей энергией. Пора было ставить точку, но не на этой сцене, а на сегодняшнем дне, и без сантиментов.

– На сегодня всё, – сказал я, и голос снова приобрёл тот ровный, командирский оттенок, который не оставлял места для дискуссий. – Расходимся. Завтра утром уборка и разбор полётов. С чертежами, с новыми расчётами и с этой кучей железа. Будем искать, где накосячили.

Я не ждал ответа. Повернулся к верстаку, сделав вид, что изучаю разложенные там зарисовки, давая им пространство для манёвра. В поле зрения я удерживал лишь отражение в темном стекле погашенного запасного керосинового фонаря.

Первым зашевелился Женька. Он не просто ушёл, он сгрёб в охапку свой фартук, повесил на стену и тяжело ступил к выходу, но теперь его шаги были не волочащимися, а уверенными, деловитыми. Как у рабочего после сложной, но теперь понятной задачи. «Переделаем, значит», – эхом отозвалось в его походке.

Митька кивнул сам себе, что-то бормоча под нос про уголки и пружины, и потянулся к крюку, чтобы повесить фартук. Он уже не уходил с поражением – он уходил обдумывать новое решение. Инженерная челюсть вцепилась в проблему, и он её не отпустит.

Сиплый, наш тихоня-наблюдатель, бросил последний оценивающий взгляд на «Феликса», потом на меня. В его взгляде не осталось и тени презрения, лишь констатация: «Не сломался, значит продолжаем». Он молча вышел, притворив за собой дверь с тихим щелчком.

Последним оставался Гришка. Я слышал, как его сапоги медленно, не спеша, приблизились ко мне. Я не обернулся. Парень остановился в шаге позади, на границе моего личного пространства. В отражении в стекле я видел его лицо – всё так же бесстрастное, но уже не каменное. В нём явно читалась работа мысли.

– Завтра, значит, – произнёс он не вопросом, а утверждением.

– Завтра, – так же ровно подтвердил я, наконец поворачиваясь к нему. – Всё завтра.

Гришка выдержал паузу, его тёмные глаза впивались в меня, будто пытаясь найти трещину в броне. Не нашёл, а то, что он увидел, его устроило. Не всемогущего волшебника, а расчётливого стратега, который даже от падения умеет оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг. Он медленно, почти незаметно кивнул. Не «да, шеф», а скорее «понял, принял, продолжаем».

– Всё под контролем, – сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было будто отчеканено из стали.

Он задержался ещё на секунду, затем развернулся и пошёл к выходу. Его уход был не бегством, скорее тактическим отступлением на позиции. Дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Я остался один в центре этого молчаливого зала, лицом к лицу с поверженным големом, с разгромом своих амбиций и с гулким, горьким, но уже не отравляющим эхом поражения. Наедине с вопросом, на который предстояло найти ответ. Но точно не сегодня.

Стоять больше не было сил. Ноги, эти предательские столбы из костей и плоти, подкосились сами собой. Я не сел на ящик у верстака, я рухнул на него, и старые доски жалобно скрипнули, приняв на себя всю тяжесть моей усталости и физического опустошения.

Теперь, когда мне не перед кем стараться выглядеть бравым солдатом, пришёл откат. Ощущения накатывали волнами, каждая противнее предыдущей. Тело больше не было моим, став чужим, ватным, непослушным. Попытка сжать пальцы в кулак вызвала лишь слабую, болезненную дрожь в предплечье. Мысли, обычно быстрые и острые, теперь вязли, как в патоке.

«А ты что думал?» – булькало где-то в глубине черепа. – «Что за месяц игр с глиной и проволокой перепрыгнешь через столетия накопленных знаний местных алхимиков, инженеров, этих… волшебников? Что ты, даже не студент, одним махом научишься тому, на что в прошлой жизни потратил столько лет?»

В горле стоял ком, уже не эмоциональный, а самый что ни на есть физический, будто я наглотался той самой едкой пыли от высохшей глины с привкусом перегоревших проводов и собственной крови. И ещё чего-то горького, что я с годами научился узнавать: вкус поражения избыточной самонадеянности. Но, это не конец, это только начало.

Я поднял голову. Взгляд, лишённый фокуса, скользнул по знакомым контурам кузницы. По наковальне, тёмной и молчаливой. По ряду аккуратно развешанных молотов. По кожаным фартукам ребят на вешалке, они висели ровно, торжественно, почти как мундиры после парада. Идеальный, вымеренный порядок вокруг.

И дикий, неубранный хаос внутри.

Контраст был настолько вопиющим, настолько кричащим, что из груди вырвался не смешок, а нечто среднее между стоном и хрипом. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя холодную, липкую влагу у висков. Нет, не слёзы, вот ещё, просто пот.

Я сидел в центре своего маленького, завоёванного с таким трудом царства, среди инструментов и планов, и чувствовал себя не королём, а мальчишкой, который только что устроил пожар в собственной крепости. Теперь придётся тушить и строить заново. И знать, что первый камень лёг криво, значит именно с него и начнём.

Постепенно я начал приходить в себя. Сначала я видел просто размытые пятна в полумраке: тёмный массив горна, блеклое пятно окна, затянутого вечерними сумерками, смутные очертания верстаков. Потом зрение, будто нехотя, начало фокусироваться. И каждая деталь впивалась в сознание с особой, ядовитой чёткостью.

Феликс, вернее, то, что от него осталось. лежал в позе, напоминающей раненого жука, опрокинутого на спину. Проволока торчала в разные стороны, как сломанные рёбра. Синяя глина, ещё час назад живая и податливая, теперь выглядела как засохшая грязь на подошве, потрескавшаяся и серая. Луч фонаря падал на неё под углом, выхватывая жалкие блики на металле. Это не было трагедией. Это было наглядным пособием по глупости и толчком к новому шагу, новым действиям.

Я перевёл взгляд. На верстаке, в идеальном порядке, разложены инструменты. Молотки от тяжёлой кувалды до лёгкого рихтовочного были выстроены по размеру. Зубила, пробойники, клещи, каждый на своём месте, отмытые от ржавчины и масла.

Теперь такой же порядок надо навести и в моих познаниях магии этого мира. Сегодняшний провал и есть огромный стимул к саморазвитию, самосовершенствованию. Я теперь прекрасно понимаю, что задача, которую я перед собой поставил, вполне выполнима, просто исполнение надо менять в корне.

Рука сама потянулась к внутреннему карману, и пальцы наткнулись на угловатый контур блокнота. Того самого, в который я заносил расчёты, эскизы, списки материалов. Чей кожаный переплёт был уже изрядно потёртым по краям. Такой простой и безотказный инструмент.

Я вытащил его практически машинально, ведь бумага была единственным, что могло в данный момент структурировать всё, что крутится сейчас у меня в голове. Единственный материал, который пока подчинялся мне безоговорочно, на котором хаос мыслей можно было разложить по полочкам, пронумеровать и обвести в рамочку.

Открыл на чистой странице, ровные клетки замерли в ожидании. Я взял карандаш и нажал на бумагу. Грифель заскрипел, оставляя жирную, тёмную черту, линию старта.

Я вывел два слова: крупно, блоком, без каких-либо украшательств.

«ЧТО ДАЛЬШЕ???»

Вопрос повис в тишине, воплощённый в графите и целлюлозе. Но то был не панический крик, а трезвая рабочая постановка задачи. С неё всё и начнётся, с этого простого, чёрного на белом, вопроса.

Эта фраза «ЧТО ДАЛЬШЕ?» смотрела на меня с бумаги бездушной надписью. Она не требовал от меня эмоций, только алгоритма. Мозг, заторможенный физическим и магическим истощением, начал раскручиваться с противным, скрипучим усилием, как ржавый маховик. Я уставился на эти два слова, пока они не расплылись в глазах, и начал мысленно раскапывать эту кучу проблем, пытаясь нащупать корни.