Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 18

Пыльный полуподвал Афанасия Аристарховича поглотил меня с головой. Воздух здесь был другим, нежели в кузнице, не грубым и докрасна раскалённым, а интеллектуальным, насыщенным терпким духом знаний. Станок, стоявший под холщовой накидкой в углу, оказался не простым прессом, а настоящим произведением инженерного искусства конца прошлого века. Это был усовершенствованный ручной печатный типографский станок. Массивная чугунная рама, украшенная незамысловатым литьём, система составных рычагов с противовесом, подвижная каретка на латунных направляющих и сложный узел для установки литер и нанесения краски.

Я осторожно касался кончиками пальцев деталей, тактильно разговаривая с ними. Старик наблюдал за мной, прислонившись к стеллажу, его взгляд был тяжёлым и испытующим.

«Ну что, юный Архимед», – словно говорили его задумчивые глаза, – «покажи, на что способна твоя „правильная“ голова».

Я начал с самого простого, с проверки ручного привода. Взялся за маховик и медленно, преодолевая сопротивление, провернул его. Механизм издал целый букет звуков: сухое трение, дребезжание, и на середине хода последовал отчётливый, неприятный щелчок, говорящий о сломанном зубе.

– Шестерня в главном приводе, – констатировал я вслух, не глядя на старика. – Зуб сколот.

Я проверил люфт каретки, она ходила неровно, с подклиниванием.

– Направляющие каретки перекошены. Вероятно, от приложения излишних усилий.

Затем я осмотрел талер. Доску, на которую кладётся типографский набор. Его механизм работал рывками.

– Да тут всё забито краской, и это меньшее из проблем.

Но это была лишь верхушка айсберга. Я закрыл глаза на мгновение, отринув привычные для обычных мастеров методы. Вместо того чтобы смотреть, я стал слушать. Я послал крошечный, почти невесомый импульс воли сквозь станину станка, не пытаясь ничего анимировать, а лишь ощущая его внутреннюю структуру, как врач слушает стетоскопом сердце пациента.

И я нашёл. Глубоко внутри, в месте соединения рычага с прессом, была зона усталости металла, целая сеть микроскопических разрывов, невидимых глазу, но готовых в любой момент разойтись и превратить станок в груду бесполезного хлама.

– И, главный рычаг, – произнёс я, открывая глаза. – У него «усталость» в резьбовой части. Скоро бы лопнул.

Старик медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто уважение, это было понимание, что я увидел неочевидное.

Работа закипела. С помощью инструментов, прихваченных из кузницы, я аккуратно разобрал приводной узел. Сломанная латунная шестерня действительно имела сточенные, пусть и не до конца зубья. Изготавливать новую с нуля было долго. Но я нашёл выход. В нерабочее время, с молчаливого разрешения Федота Игнатьевича, я использовал фабричный станок, чтобы аккуратно сточить сломанные зубья, превратив шестерню из прямозубой в косозубую с меньшим количеством зубцов. Это требовало пересчёта передаточного отношения, но это было на данный момент проще и быстрее, чем литьё новой.

Перекошенные направляющие каретки я выправил с помощью самодельного гидравлического домкрата, собранного из старого поршня и системы клапанов, методично прикладывая давление и постоянно проверяя уровень.

Самым сложным был рычаг. Его не так-то просто было заменить, но я решил проблему кардинально. Я выточил из стали прочную муфту-кожух, который бы охватывал повреждённый участок. Потом распилил её на две половины, и, надев на «больное» место, с помощью тончайшего импульса магии «сплавил» структуры на молекулярном уровне, создав монолитный узел, где муфта стала не насадкой, а частью самого рычага, взяв на себя основные нагрузки. Это был «ремонт будущего», невидимый и необъяснимый для любого мастера этой эпохи. Сил пришлось приложить немало, но останавливаться на отдых было некогда.

Чернильный аппарат был разобран, вычищен до блеска и собран заново.

Настал момент истины. Афанасий Аристархович, не скрывая волнения, принёс набор старых литер и листок бумаги для пробы. Я зарядил каретку, нанёс краску и, взявшись за маховик, плавно повернул его.

Станок ожил, и словно запел. Глухой, бархатный гул чугунной рамы смешивался с мягким, едва слышным шелестом каретки, скользящей по идеально ровным направляющим. Чёткий, как удар метронома, щелчок рычага пресса. И главное – полное отсутствие скрипов и посторонних шумов. С поставленной задачей я определенно справился.

Старик, не дожидаясь окончания, подошёл и посмотрел на оттиск на бумаге. Чёткий, ясный, без единого подтёка. Он снял очки и протёр их, его руки слегка дрожали.

– Бесподобно, – восхищённо прошептал переплётчик. – Жду тебя через три дня, этого времени мне определенно хватит.

Не стоит и говорить, что следующие дни я был словно сомнамбула. Я ел, пил, говорил и делал, но в голове словно шли невидимые часы с обратным отсчётом. По истечению этих дней я быстрым шагом направился к Бежицкому. Тот, всё так же молча, но с торжественной миной на лице протянул мне мой экземпляр. Бумага была бархатистой и пахла свежей типографской краской. Передо мной был «Трактат об эфирных резонансах в сложных структурах».

– Держи, ты заслужил, – с уважением произнёс старик, вручая мне сей бесценный труд.

Я бережно взял из его рук книгу. Она казалось тяжёлой, но не столько от веса самой бумаги, а от знания, которое в ней заключалось.

– Это ключ, – старик вдруг стал предельно серьёзен. – Ключ к тому, чтобы твоя воля звучала далеко за пределами твоего взгляда. Пользуйся с умом. И помни, что каждый резонанс имеет свою цену.

Единственное, что я смог сделать от переполнявших меня чувств, это лишь кивнуть, сжимая в руках бесценные страницы.

* * *

Вечер в доме Гороховых выдался на удивление тихим. Даже Раиса не рыскала по коридорам, затаившись в своей комнате. Я сидел за столом, погружённый в перечитывание первой книги, найденной на чердаке. Хотелось сначала проверить, всё ли я усвоил из первого манускрипта, прежде чем приступать к новому. Мои испытания пролили новый свет на некоторые утверждения и изменили для меня их смысл. Свеча отбрасывала неровный свет на странные схемы и формулы, пытаясь высветить тайны, скрытые в этих старых страницах. Я был настолько сосредоточен, что не даже услышал, как скрипнула дверь, которую я не смазывал осознанно.

– Алексей? – тихий знакомый голос заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся. В дверях стояла Таня. Она была всё такой-же бледной, но в глазах не было даже тени былого страха, лишь детское озорное любопытство. Но выражение её лица резко изменилось, когда она остановила свой взгляд на распахнутом трактате.

– Я… я не помешала?

– Нет, – я отодвинулся от стола и повернулся к ней лицом, давая ей понять, что она желанный гость. – Входи.

Она робко переступила порог, словно заходя на священную территорию, медленно подошла к столу и посмотрела, что я читаю. Её взгляд скользил по схемам на распахнутом развороте книги, и я увидел в её глазах не просто праздный интерес, а какое-то смутное узнавание.

– Это… это же от прадеда, – прошептала она, подходя ближе и протянув тонкий палец, но не решаясь прикоснуться к старым страницам. – Маминого деда. Его ещё все чудаком считали.

Я смотрел на неё, затаив дыхание, чувствуя, как в воздухе повисает нечто важное.

– Чудаком? – мягко переспросил я.

– Ну да, – Таня обняла себя руками, словно ей внезапно стало холодно, и уставилась в одну точку, вспоминая. – В последнее время он жил один в нашем старом флигеле. Когда-то весь его дом, все чердаки были забиты книгами, странными приборами из стекла и меди… Он постоянно что-то плавил, смешивал, что-то чертил на огромных листах. От него пахло… не знаю… серой и странными травами. Слуги его боялись. Шёпотом говорили, что он водится с нечистой силой. И будто он… был алхимиком.

Она произнесла последнее слово шёпотом, словно боялась, что его звук привлечёт внимание тех самых потусторонних сил.

Я почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки. Это была не случайная находка. Это была нить, ведущая в прошлое, к человеку, который, возможно, шёл по тому же пути, что и я. Только не инженер из другого мира, но исследователь магии в этом.

– Алхимиком… – повторил я, и это слово наполнилось для меня новым, глубоким смыслом. Это объясняло и сложность схем, и странную терминологию, да и саму природу книги.

Но это же всё меняло! Книга была не единичным артефактом, а частью наследия. Значит, могли быть и другие.

– Таня, – сказал я, и мой голос прозвучал порывисто, заставив её встревожено поднять на меня глаза. – Это очень и очень важно. Вспомни, пожалуйста. Не осталось ли других его вещей? Может, в другом чулане, на дальнем складе, в том же флигеле? Любая мелочь, любая записная книжка, любой странный предмет.

Я видел, как она испугалась этого напора, но в её глазах вспыхнул и ответный огонь. Она понимала, что это не просто моя причуда. Это было нечто большее.

– Я… я поищу, – тихо пообещала она, и в её голосе зазвучала уже не растерянность, а решимость, которой я раньше в ней не замечал. Она бросила быстрый, опасливый взгляд на дверь и прижала палец к губам. – Только тихо. Никто не должен знать.

В этих простых словах заключалась целая клятва. Наш альянс, родившийся из взаимной симпатии и необходимости жить в этом доме, теперь приобрёл новое начало. Мы были не просто друзьями, делившимися информацией. Теперь мы стали хранителями общей тайны, соучастниками в поиске знаний, скрытых в самом сердце этой немного странной и словно заросшей сизым лишайником семьи.

– Никто и не узнает, – согласился я, и мои губы тронула настоящая, открытая улыбка. – Спасибо тебе, Таня. Спасибо, сестрёнка.

Она кивнула, и на её бледном лице вдруг проступил настоящий румянец. В её взгляде я увидел не только преданность, но и пробудившуюся жажду приключения.

Она выскользнула из комнаты так же тихо, как и появилась, оставив меня наедине с книгой, которая теперь казалась в разы ценнее. Война с Гороховыми продолжалась, но приобрела другой характер и смысл, а теперь у меня был ещё и надёжный и преданный союзник внутри самой крепости. И цель, которая выходила далеко за рамки простого выживания или мести. Мы с Таней стали партнёрами в охоте за наследием её деда-«алхимика».

* * *

Меня вызвали в кабинет начальника цеха в самом конце смены. Солнечный луч, пойманный в ловушку оконного стекла, освещал клубящийся в воздухе табачный дым и массивный дубовый стол, заваленный чертежами и образцами металла. Борис Петрович сидел, откинувшись на спинку стула, и его обычно суровое лицо выражало редкую, деловую удовлетворённость.

– Садись, Данилов, – кивнул он на стул напротив.

Я сел, чувствуя, как в воздухе витает нечто большее, чем разговор о ежедневных задачах. Он сложил руки на столе и посмотрел на меня прямо.

– Есть заказ. Частный, не по фабричной линии, но дирекцию я уведомил, и они не против, раз уж работа будет идти частично здесь, в нерабочее время. Но дело очень серьёзное.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес его слов.

– Купцу Новикову, тому, что складами на набережной владеет, требуется модернизировать паровую лебёдку в главном ангаре. Механизму лет двадцать, работает на износ, КПД ниже плинтуса, а нагрузки сейчас возросли. Объём работы довольно большой. Деньги, – он многозначительно хлопнул ладонью по лежавшей на столе смете, – очень серьёзные. Возьмёшься?

Вопрос повис в воздухе. Это было интересное предложение, своего рода проверка на прочность, на готовность выйти из-под крыла фабрики в мир серьёзных, самостоятельных и ответственных проектов. Я согласился, обозначив это уверенным кивком, теперь этот груз полностью на моих плечах.

Уже на следующий день я встретился с приказчиком купца Новикова, человеком с умными, но уставшими глазами и застарелыми подтёками чернил на жилетке. Мы стояли в огромном, тёмном ангаре перед громадной, покрытой пёстрой, словно вековой ржавчиной паровой лебёдкой. Она и впрямь казалась монстром из другой эпохи.

Вместо того чтобы сразу лезть в диагностику, я стал задавать уточняющие вопросы.

– Какой режим работы? Непрерывный цикл или с длительными простоями? – спросил я мужчину, переведя на него взгляд с лебёдки. – Какие максимальные нагрузки поднимали за последний месяц? Что ломалось чаще всего? Перескакивала цепь? Клин поршня? Падало давление?

Приказчик, по имени Сергей, поначалу скептически настроенный к моей молодости, к третьему вопросу заметно оживился. Моя компетентность стала для него очевидной. Он отвечал подробно, с цифрами и датами, и я видел, как в его глазах росло уважение. Я говорил с ним на его языке – языке эффективности, надёжности и, в конечном счёте, прибыли.

Вернувшись в кузницу, я зажёг керосинку и разложил на верстаке лист ватмана. Я не стал просто составлять смету предстоящих работ, я формировал стратегию. Чёрным карандашом я набросал общий план лебёдки, а затем, взяв красный карандаш, начал расставлять метки.

– Григорий, ты с бойцами, – произнёс я, водя красным по участкам демонтажа кожухов и расчистки площадки, – займётесь чёрной работой. Демонтаж, грубая подгонка, транспортировка.

Красная линия переместилась к паровому цилиндру и системе клапанов.

– Это уже на мне. Модернизация цилиндра, установка новых, более эффективных золотников, перерасчёт и установка предохранительных клапанов моей конструкции.

Я отложил карандаш и посмотрел на Гришку, который внимательно следил за каждым моим движением.

– Это наш шанс, – сказал я тихо, но чётко. – Шанс не просто заработать, но и сплотиться вокруг большой, серьёзной задачи. Показать всем, в том числе и самим себе, на что мы способны. Здесь не должно быть места ошибкам.

Гришка молча кивнул. В его взгляде горел тот же огонь, что и в моих глазах. Но к этому азарту в довесок полагался и громадный груз ответственности.

Через два дня я снова сидел в кабинете Бориса Петровича, но теперь напротив меня сидел и сам купец Новиков – дородный, седой, с пронзительным взглядом хищной птицы. Он молча изучил мою смету и поэтапный план, изложенный аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

– Дорого, юноша, – хрипло произнёс он, откладывая бумаги.

– Зато надёжно, – парировал я, не отводя глаз. – Вы платите не за мои руки, а за то, что ваша лебёдка после ремонта будет потреблять на треть меньше угля, поднимать на двадцать процентов больше груза и не остановится в самый неподходящий момент. Вы платите за собственное спокойствие и бесперебойный поток товара, а соответственно и прибыли.

Новиков тяжело вздохнул, посмотрел на Бориса Петровича, который едва заметно кивнул, и снова уставился на меня.

– Ладно. Рукопожатие дороже печати. Согласен.

Он отсчитал из толстого портфеля солидную пачку ассигнаций и протянул мне.

– Аванс. По завершении получите остальное. Не подведите.

Я взял деньги. Бумага была прохладной и шершавой. Но я чувствовал их настоящий вес. Вес доверия, вес первого настоящего контракта. Это был не просто заработок. Это был мой первый серьёзный самостоятельный инженерный проект в этом мире. Испытание всех моих навыков, магических и инженерных, и моей команды. И я был намерен пройти его на отлично.

Склад купца Новикова при свете дня казался настоящим кафедральным собором индустриальной эпохи. Под его арочными, закопчёнными сводами легко мог бы развернуться небольшой дирижабль. В центре этого царства объёма и порядка возвышалась наша пациентка – паровая лебёдка, похожая на спящего допотопного ящера, покрытого чешуёй ржавчины и окостеневшей грязью.

Я не стал тратить время на раскачку. Собрав команду перед этим металлическим колоссом, я чётко, будто отдавая боевой приказ, распределил задачи.

– Гришка, твоя задача расчистить периметр, обеспечить освещение и доступ. Митька, Женька, вы будете демонтировать кожухи и защитные щитки. Сиплый, ты отвечаешь за инструмент: чтобы всё было под рукой, чисто и смазано. Воду и песок тоже к тебе. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Они стояли, вглядываясь в монстра, но на их лицах читался не страх, а скорее азарт охотников, выследивших мамонта. Мой тон, ровный и уверенный, не оставлял места для сомнений. Они видели, что я знаю, что делаю.

– За работу! – бросил я, и команда задвигалась, как хорошо отлаженный механизм.

Работа закипела с первых же минут. Гришка с рёвом отдирал с гвоздями прикипевшие доски настила. Митька и Женька, обливаясь потом, орудовали громадными гаечными ключами, срывая закисшие гайки с болтов, которым, казалось, лет двести, а не двадцать. Воздух наполнился скрежетом металла, сдержанной руганью, прерывистым сопением пара из соседних трубопроводов и ровным, мощным гулом самого ангара.

И, конечно, первая же серьёзная проблема не заставила себя ждать. При разборке парового распределительного механизма выяснилось, что нужна уникальная прокладка сложнейшей формы. Такой естественно не было ни в запасах Новикова, ни на фабрике, ни у Семёна Игнатьевича. Ждать изготовления не меньше недели. Мы столько ждать не могли.

– Чёрт, – прошипел Женька, беспомощно разглядывая узел. – Что делать, Алексей?

Я так ничего и не ответил, а уже через минуту мчался обратно в кузницу. Достал резиновый мат, который лежал под верстаком. По толщине подходит, а это самое главное. Стараясь соблюдать точность в мельчайших деталях, я набросал на нём контур нужной детали. Работал почти вслепую, на автомате, руки сами помнили каждый изгиб требуемой формы. Через час у меня в руках была аккуратно вырезанная прокладка. Самодельная, но безупречная.

Когда я вернулся и вставил её на место, она села как влитая. Митька даже присвистнул, глядя на меня, как на шамана, только что вызвавшего дождь из лягушек.

– Это… это как? – пробормотал он.

– Импровизация, – коротко бросил я, уже откручивая следующую гайку. – Запомните. Хороший инженер не тот, у кого есть все детали, а тот, кто может сделать нужную деталь из того, что есть. Есть конечно ещё одно заклинательное слово… но вам такое знать ещё рано.

Этот маленький триумф стал переломным. Я видел, как изменились их лица. Они больше не смотрели на лебёдку как на неприступную крепость. Они увидели, что у них есть лидер, который не пасует ни перед чем. Ни перед ржавыми болтами, ни перед отсутствием деталей, ни перед масштабом задачи.

В эту самую минуту они перестали работать просто за деньги. Теперь они работали за идею. За общее дело. Слышно это было по всему: их крики «Держи!» и «Подай!» стали не паническими, а слаженными. Они начали предугадывать действия друг друга. Сиплый, не дожидаясь команды, тащил наверх следующий инструмент. Женька, видя, что Митька выбивается из сил, молча подменял его, не произнося ни слова.

В какой-то момент, когда мы все, испачканные в мазуте и поте, одновременно налегали на огромный монтажный лом, пытаясь сдвинуть с мёртвой точки заклинивший ротор, я поймал себя на мысли. Я не чувствовал себя начальником или наёмным специалистом. Я чувствовал себя частью этого единого, дышащего организма. Частью команды. И это странное, новое чувство было на удивление… тёплым, ламповым, и согревало сильнее, чем пар от котла.

Мы боролись. Мы ругались. Мы уставали до потери пульса. Но мы делали это вместе. И каждый слышимый скрежет отступающего металла, каждый поддавшийся болт был нашей общей, маленькой победой. Мы притирались друг к другу в этом аду из пара и металла, и с каждой минутой становились не просто группой людей, а чем-то большим. Становились силой.

Сердцем лебёдки был её паровой цилиндр – огромная, покрытая застарелой накипью чугунная гильза, внутри которой с грохотом ходил поршень. Старая система клапанов, управляющая впуском и выпуском пара, была проста до безобразия и работала с чудовищными потерями энергии. Пар то шипел вхолостую, то с силой, способной разорвать кожухи, толкал поршень.

Я не стал её чинить. Я предложил Новикову полную модернизацию. Используя доступ к фабричным архивам, я за ночь начертил схему нового, золотникового распределителя с опережением впуска. Это позволяло пару плавно и мощно расширяться, а не взрываться в цилиндре. Но главным моим козырем были предохранительные клапаны.

Старые, простые пружинные, они часто залипали или, наоборот, срабатывали раньше времени. Я спроектировал и выточил на фабрике компактные клапаны собственной конструкции – тарельчатые, с точной калибровкой и системой рычагов, позволяющей регулировать давление с ювелирной точностью. Их-то я и установил на паровой котёл и на выходе из цилиндра.

И вот настал самый ответственный момент – сборка критически важных узлов. Новая ведущая ось, которую мы с Гришкой выковали из лучшей стали, требовала идеальной посадки в роликоподшипники. С осью я провёл ту же «процедуру», что и с прессом Карповича – доработал её структуру, как и с ключевыми деталями нового золотника. Я назвал это «закалкой волевым импульсом».

День пуска лебёдки выдался напряжённым. В ангаре, помимо нашей команды, собрались приказчик Сергей, сам Новиков с двумя своими механиками и даже Борис Петрович, нашедший время заглянуть «на огонёк».

Я лично проверил каждое соединение, смазку каждого узла. Потом кивнул кочегару, который уже стоял у топки с занесённой лопатой. Уголь полетел в жерло. Мы ждали, затаив дыхание. Сначала тихое потрескивание, потом нарастающий рокот огня. Стрелка на манометре поползла вверх.

– Давление в норме, – отчеканил я, следя за приборами.

Пар пошёл в систему. Но вместо привычного для старой лебёдки дикого шипения и хлопков, раздался ровный, мощный, низкий гул. Он шёл не отовсюду, а именно из цилиндра – признак точной работы золотника. Лебёдка плавно, без единого рывка, тронула с места пустой крюк.

– Давай нагрузки, – скомандовал я.

К цепи подвесили предписанный инструкцией максимальный груз. Лебёдка работала ровно и тихо.

– Добавьте ещё двадцать процентов, – попросил я Новикова.

Механики Новикова переглянулись, но купец, не отрывая взгляда от механизма, кивнул. Цепь натянулась, но тот же ровный гул не изменил тональности. Лебёдка работала, будто это была для неё пустяковая задача.

– Остановить, – распорядился Новиков. Гул стих, и в наступившей тишине было слышно, как Сиплый с облегчением выдохнул.

Новиков подошёл к лебёдке, положил руку на её тёплый, слегка вибрирующий корпус. Он не был инженером, но он был практиком. Он чувствовал разницу между работой и грохотом, между мощью и хаосом.

– Механик! – крикнул он своему специалисту. – Замерь расход угля за последний цикл!

Замеры показали то, что я и предполагал: потребление угля упало почти на треть. А полезная мощность, как показал тест с перегрузкой, выросла минимум на двадцать процентов.

Приказчик Сергей, не скрывая удивления, вынес из конторы толстый конверт и вручил мне.

– Полный расчёт, как и договаривались. Честь имеем.

Но Новиков на этом не остановился. Он достал из жилетного кармана ещё несколько хрустящих купюр и, повернувшись к ребятам, сунул каждому из них по паре в их потные, замасленные ладони.

– Парни, – сказал купец, и его голос, обычно резкий, смягчился. – Да вы действительно умельцы! Любо-дорого смотреть! Чётко, быстро и, главное – качественно. Молодцы.

Гришка, красный как рак, сжал деньги в кулаке и вытянулся в струнку. В его глазах, в глазах Митьки, Женька и Сиплого, читался не просто восторг. Читалось человеческое достоинство. Они были больше не пацанами с переулка. В глазах такого человека, как сам Новиков, они были Мастерами. И этот взгляд, эти слова и эти честно заработанные деньги стали для них лучшей наградой и окончательным подтверждением их нового статуса. И сделали они это вместе.