Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 4

Ещё до первых петухов, когда серый жидкий свет только начал сочиться в небольшое окошко, я проснулся от внутреннего толчка, будто кто-то окликнул меня по имени. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным, сытым храпом кучера где-то в другой комнате. Я, словно ночной воришка, бесшумно поднялся, чиркнул спичкой о коробок и осторожно зажёг фитиль керосиновой лампы. Оранжевый свет робко отвоевал у мрака пространство вокруг стола, лизнув корешок книги, той самой.

Рассвет застал меня за чтением. Я впитывал строки не глазами, а всем существом, словно жаждущий, нашедший в пустыне родник. Сухие, выцветшие чернила выводили слова и символы, которые оживали в сознании, складываясь в узор, поразительный своей простотой и сложностью одновременно.

«Эфирный импульс… не сила, но послание», – выцепил я фразу. И другую: «Воля, впечатанная в материю, обретает в ней подобие жизни».

Я оторвался от страницы, и взгляд мой упал на полку. Мои солдатики. Они стояли в безупречном строю, их крохотные оловянные лица были невозмутимы. Но в их молчаливой позе я теперь читал не просто послушание. Я читал осознанность. Они спасли мои скудные сбережения, пока меня не было. Не просто выполнили команду, а оценили угрозу, спланировали отступление, исполнили его и доложили мне. Это был не просто рефлекс. Видимо годы регулярного магического воздействия на них не прошли даром.

Я нашел в книге сравнение, которое перевернуло всё: «…как пчела, получившая единожды указ от матки, продолжает свой путь, так и материя, воспринявшая волю, хранит её в себе, покуда не разрушится форма…»

Так вот в чём дело! Я уже не дергал их за ниточки, как кукольник марионетки. Я когда-то, в детской простоте, вложил в них семя – базовые принципы, а за годы они проросли, развились, обросли сложными алгоритмами. Они были уже не марионетками. Они были моими ментальными двойниками, заточенными в оловянные оболочки. Моими первыми, неведомыми даже мне самому, практически разумными миниатюрными големами.

Я вновь погрузился в изучение монографии. Благодарю высшие силы за сей пыльный клад, волей слепого случая закатившийся в дядюшкино чердачное захолустье. Жгучее любопытство грызло меня: откуда у почтенных Гороховых эта ценная книга? Но спросить – себя выдать. Да и не вижу смысла: раз она валялась среди рухляди, значит им не ведома ни её ценность, а возможно и сам факт существования.

И так я увяз в лабиринтах этого трактата (да, не побоюсь сего слова), что едва не прозевал пробуждение остальных жильцов дома. Лишь скрип двери да смутный гул голосов внизу выдернули меня из сложных умозаключений. Словно грешник, застигнутый на месте преступления, я наскоро умылся ледяной водой, смывая с себя остатки ночных дум, и, на ходу застёгиваясь, ринулся вниз.

В столовой для прислуги уже собралась дворовая челядь, завтракали они до подъёма господ, к коим я, по странной прихоти судьбы, принадлежал лишь на бумаге. Эх, батюшка, слишком ты доверчив, слишком высоко ставишь своего непутёвого братца.

Воздух был густ от запахов свежего кваса и жареной картошки. За столом, под аккомпанемент звяканья ложек, разворачивалась привычная мизансцена: Кузьма, с лицом, навечно искажённым брезгливой усмешкой, терзал дядю Фёдора.

– Она, скотина, – вбивал он своё мнение, тыча в пространство заскорузлым пальцем, – силу чуёт! Кто покрепче, тот ей и хозяин. А ты с ней словно с благородной девицей нюни распускаешь, делать тебе больше нечего!

Фёдор, не поднимая глаз от миски, тихо, но твердо возразил:

– Всякая тварь ласку помнит. Доброе слово и кошке приятно.

Слова его потонули в общем гуле. Взгляд Кузьмы, блуждавший в поисках новой жертвы, наткнулся на меня. Вид мой, слегка отрешённый и задумчивый, видимо, резал ему глаз.

– А наш-то барин, – воскликнул он, и в голосе его зазвенел знакомый, ядовитый сарказм, – никак пригорюнился? Понимаю, труд-то простой, чёрный, не чета вашим бумагомараниям.

В другой раз я бы парировал его уколы, но сегодня ум мой был далеко – в дебрях теории, где эфирный импульс встречался с волей, а холодная материя обретала подобие жизни. Я уже видел, как сухие строки претворяются в дело, но для этого требовались время и кое-какие припасы. Потому, оторвавшись от своих мыслей, я, с ледяным спокойствием, повернулся к конюху:

– Вячеслав Иванович сегодня будет на заводе?

Кузьма опешил. Он явно ждал каких-либо оправданий или колкости в ответ, а не делового вопроса.

– Барин, – с нажимом выговорил он, – сегодня по делу важному отбывает на мануфактуру, что поставляет на завод… – Тут он запнулся, язык явно заплёлся о непривычный термин. – Важные детали, – сбивчиво выпалил он, – для государева заказа. А боле сказать не могу, не положено.

– Отлично, – отрубил я, мысленно уже продолжая свой внутренний диспут. Поднявшись, я обратился к Фёкле: – Благодарствую за хлеб да за соль, Фёкла Петровна, завтрак был отменный.

Женщина, не привыкшая к таким речам, смущенно потупилась. А Кузьма, наблюдая эту сцену, так и замер с поднесённой ко рту краюхой хлеба, будто подавился собственным злорадством.

Я же, не теряя ни секунды, стремительно вышел из-за стола и почти что выпорхнул на улицу. Сердце билось в такт моим шагам. Впереди был целый день, и мне не терпелось прикоснуться к тайне, проверить новую идею на чём-то чистом, нетронутом, что ещё не было отмечено печатью моей или чьей-либо ещё воли.

Утро в Туле рождалось в золотистой дымке печных труб и запахе влажной от бриллиантовой росы мостовой. Я шагал бодро, вдыхая прохладу, и пальцы сами нащупали в кармане гладкий, отполированный временем камешек, что я подобрал у ворот. Сжав его в кулаке, я ощутил прохладу и твердость.

«Двигайся!», – мысленно скомандовал я, вкладывая в посыл всю силу воли, как когда-то в солдатика. Но камень оставался глух и нем. Моя воля, мой импульс, разбивался о его монолитную, первозданную простоту, как волна о скалу. Он был цельным миром, в котором не было щелей для моей команды. Слишком прост, слишком целен.

У старого водосточного желоба, с которого капала ночная влага, валялась щепка. Древесина. Материал с душой, с памятью о дереве. Я поднял её. Она была шершавой, испещренной прожилками. Закрыв глаза, я представил эти каналы, эти артерии. Послал импульс.

И – о чудо! – под пальцами я почувствовал не движение, а лёгкий, едва уловимый трепет. Словно щепка вздохнула, вобрав в себя частичку моей воли, но не сумев её истолковать. Не хватило сложности внутреннего строения, как сказал бы инженер. Но искра была! Точно была, а значит направление верное.

Почти у самых ворот фабрики мой ботинок зацепил старый, заржавевший гвоздь, валявшийся в грязи. Я поднял его, стирая пальцами рыжую пыль. Металл, родственная солдатикам стихия. Сжал, сосредоточился… и почувствовал! Не движение, а странный, слабый ток, пробежавший между пальцами, едва ли не зуд. Гвоздь откликнулся! Он был готов принять команду, но его убогая, примитивная форма не давала ему возможности её исполнить. Ему нечем было двигаться. Он мог бы, вероятно, нагреться… но это был уже иной путь.

Мысль озарила меня, как вспышка. Дело не только в материале, но и в сложности формы! Солдатик – это не просто металл. Это конструкт, идея, воплощённая в форме, которая уже подразумевает действие. Я не создаю действие из ничего. Я лишь пробуждаю его, а материя служит проводником.

Камень – глупец. Дерево – ученик. Металл – подмастерье. Но идеальный проводник… должен быть податливым, как воск, и способным принять любую форму. Как глина!

Рабочий день мой начался с предсказуемой прямотой. Приказчик Мальцев, встретив меня тем же кислым взглядом, что и накануне, молча махнул рукой в сторону угольного двора. Дескать, место твоё, барчук, там и прозябай.

Я не изобразил ни скорби, ни восторга. Для моих замыслов эта каторжная работа была бесполезна, способна разве что тело подкачать, да и то – криво и бестолково. Но личину смирения я надел прочно и, не проронив ни слова, спустился к ломовым. Пока что так, мой час придёт немного позже.

Та среда, что вчера встречала меня настороженным молчанием, сегодня была иной. Кивок. Ещё один. Кто-то из бородатых исполинов коротко буркнул: «С Богом!». Примитивное, но искреннее принятие в стаю. Переодевшись в замасленную робу, я без лишних раздумий влился в этот адский хоровод.

Руки сами находили ручку тачки, ноги увязали в угольной пыли, спина гнулась под тяжестью. Но ум мой был свободен. Я отрешался от мышечной боли, погружаясь в подобие медитативного транса. Дыхание выравнивалось, сердце билось ровно и мощно, и скоро я с удивлением заметил, что работа спорится куда быстрее, чем у иных старослужащих. Я не надрывался, я находил ритм, и это не осталось незамеченным. Взгляды, скользившие по мне, теряли насмешку и стали обретать нечто новое – смущённое уважение.

До обеда оставался час, и я решился на новый опыт. Моя «карета», сиречь тачка, была моим главным инструментом и главной же загадкой. Я уже понимал, что несколько материалов, сбитых в кучу, – дерево, сталь, бронза подшипника – плохо «ладили» между собой, создавая хаос для моего эфирного импульса. Возможно, я и сам чего-то недопонимал.

Но я не сдавался. С каждым толчком, с каждым прикосновением к грубым деревянным ручкам, я посылал в них тончайшую волну воли. Я не пытался сдвинуть её магией – я пытался её осязать. И постепенно, сквозь мышечную усталость, стало проступать иное ощущение. Словно мои пальцы обретали какое-то особенное, пронизывающее плотные вещества зрение. Я начал чувствовать материал.

Я ощущал зернистую, рыхлую структуру дешёвой стали обода. Чувствовал, где металл устал, где его слабости. И тогда моё внимание оказалось приковано к левому колесу. Там, в бронзовой втулке, скрывалась крошечная, невидимая глазу трещинка. Она была причиной едва уловимого, но раздражающего скрипа.

Идея пришла сама собой. Что, если не командовать, а… лечить? Если сталь – это плохой для моей магической энергии проводник, то, может, её можно не пробивать силой, а плавно насыщать?

Я изменил тактику. Вместо резкого импульса – упрямый, непрерывный поток, тонкий, как игла. Я не чинил трещину, я как бы уговаривал металл вокруг неё сомкнуться, перетечь, затянуть рану. Часы упорного труда стали одновременно часами незаметной, кропотливой работы. Я был и кузнецом, и целителем, вгоняющим свою волю в самую сердцевину материи.

И – о, чудо! К полудню скрип прекратился. Сначала едва заметно, затем вовсе исчез. Трещина не исчезла, но края её спеклись, спаялись невидимым паяльником моей воли. Это была микроскопическая победа, но для меня – целая открытая вселенная.

Из этого триумфа меня вывело тяжёлое похлопывание по спине. Я обернулся. Передо мной стоял Глеб, один из моих «коллег», его лицо, пропитанное угольной пылью, расплылось в одобрительной ухмылке.

– Ну, паря, – прохрипел он, – а ты, я смотрю, втянулся. Руки-то на месте, и спина не подвела. Ребята говорят – мужик выйдет.

В его словах не было лести, лишь констатация факта, заслуги, добытой тяжёлым трудом. И в этот миг я почувствовал нечто новое. Да, подчас так важно стать своим, пусть и в этом угольном аду.

Но это было ничуть не менее важно, чем починка подшипника.

Слова Глеба повисли в воздухе, и тут же нашли отклик.

– Слышь, Лёха, – окликнул меня бородатый исполин по имени Степан, тыча толстым пальцем в свою перекошенную тачку. – У меня эта колымага вторую неделю воет, будто по покойнику. Глянь, умелец, может сдюжишь?

Это было уже не просто признание. Это было доверие. Я кивнул и подошёл.

Менять саму втулку было долго, да и инструмента нужного не было под рукой. Пользоваться магией снова также не с руки, теперь придётся подключать смекалку.

Поставив тачку на козлы, я с задумчивым видом взялся за обод колеса и покачал его из стороны в сторону. Чувствовался небольшой, однако же заметный зазор.

Проверил заодно ось, не гнутая ли она, благо металлических отходов в виде прутов и арматурин тут хватало. Вращая само колесо, я присмотрелся к бронзовой втулке. С одной стороны, она была идеально гладкой, а с противоположной – виднелась глубокая выработка, почти жёлоб. Именно в этом месте стальная ось и била по разбитому колесу, вызывая тот самый истошный скрип.

– Степан, тут непросто, надо втулку новую ставить, – сказал я. Проблема, видимо, тут типовая, но не мог же я сейчас починить её как свою, с помощью магии, это будет слишком наглядно. – А пока давай вот что сделаем, глядишь, до вечера и хватит.

Степан, кряхтя, ухватил массивный гаечный ключ. Вдруг рядом возник Глеб.

– Эй, Степан, брось ты сам пытаться. Твоими медвежьими ручищами только ремонтировать самому. Сделай как парень велит, а назавтра отдадим её ремонтёрам, пущай чинят, работа у них такая. – С притворной суровостью сказал он, отбирая у того инструмент. – Ты, Лёха, командуй.

Побродив по округе, я из кузнечного цеха принес промасленный обрывок кожи, благо, у кузнецов такое водилось. Ножом вырезал узкую полосу шириной с пару пальцев аккуратно проложил эту кожаную полосу между осью и внутренней поверхностью втулки и стал потихоньку насаживать колесо обратно на своё место. Пришлось повозиться, чтобы моя система не сбилась в этом процессе. Глеб со Степаном, затаив дыхание, оказывали посильную помощь, не задавая ни единого вопроса. При установке я осознанно на пару миллиметров сместил колесо, чтобы ось имела другое пятно контакта. Что ж, теперь осталось только хорошенько смазать.

– Вот, чёрт! – просиял Степан, качнув обновлённую тачку. – И правда, намного тише. Спасибо, браток. Значит, не только руки, но и голова на месте.

В этот момент с разгрузочной платформы донёсся испуганный возглас. Молодой паренёк, Ванька, не удержал перегруженную тачку, и её колесо съехало с дощатого настила, зарывшись по ступицу в рыхлую угольную пыль. Он отчаянно дёргал за ручки, но безуспешно.

Я, не раздумывая, бросился к нему, следом Глеб и Степан.

– Брось дёргать! – скомандовал я. – Сейчас только глубже зароешь! Глеб, ты за колёсную арку поднимай. Степан, сбоку поддень ломом. Ванька, тащи за ручки, как только мы её сдвинем.

Мы вчетвером, как один механизм, упёрлись. Мышцы налились свинцом, из груди вырвался общий стон усилия. Тачка с противным чавканьем вылезла из пыльной ловушки.

– Вот… спасибо, – выдохнул Ванька, красный от стыда и напряжения.

– Учись, молокосос, – буркнул Глеб, но похлопал парня по плечу. – Одному в нашем деле – смерти подобно.

С этого момента всё пошло иначе. Я стал не просто своим, а «Лёхой-умельцем». Кто-то просил глянуть на заевшую заслонку вагонетки, кто-то – помочь рассчитать упор для особенно тяжёлой поковки. Работа спорилась не из-за магии, а из-за слаженности. Лопата, вовремя подставленная под груз; плечо, подставленное в нужный момент; короткая, понятная команда в общем грохоте. В этом был свой, грубый и простой, но абсолютно искренний покой. И своя честь, которую здесь не выдавали с формуляром о дворянстве, а зарабатывали потом и кровью.

Работа закипела с новой силой. Мы с Глебом и Степаном организовали что-то вроде конвейера: я и Ванька грузили, они отвозили. Ритм задавал Степан, периодически покрикивая: «Давай, давай, поддай!» или «Эй, на том конце, не зевай!». В воздухе висела не только угольная пыль, но и своеобразное братство, спаянное общим потом.

Именно в этот момент, сквозь золотистую дымку поднимавшегося от нагретых котлов пара, я и заметил знакомую фигуру. Борис Петрович шёл через двор неспешно, но целеустремлённо, словно ледокол, уверенно рассекающий ледяной покров. Его цепкий взгляд скользнул по работающей бригаде и почти сразу же остановился на мне. Он не стал кричать, чтобы позвать меня. Он просто подошёл и встал рядом, дожидаясь, когда я оторвусь от тачки.

Я закончил загрузку, выпрямился, смахнул рукавом пот со лба, оставив на нём очередную грязную полосу.

– Данилов, – его голос прозвучал негромко, но ясно, перекрывая общий шум. Я обернулся. – Извини, что не подошёл раньше, – продолжил он, и в его глазах читалась неподдельная усталость. – На совещании у директора проторчал полдня. Эти бумагомараки без нас, мастеров, решить ничего не могут, а потом удивляются, почему план срывается. – Он сделал шаг в сторону и внимательно, как хирург, осмотрел стоящую рядом тачку. – А это что за тишина? – в его голосе прозвучало лёгкое, почти профессиональное любопытство. – Утром, помнится, скрипела на всю округу, будто её режут, а теперь – ни звука. Как добился? Поделишься секретом?

Рядом притихшие Глеб со Степаном делали вид, что не слушают, но уши их, казалось, вытянулись в нашу сторону.

В голове молнией пронеслись возможные варианты. Рассказать, что я уговаривал металл? Меня бы подняли на смех, а то и списали с фабрики как выжившего из ума. Нет, нужна была простая, железная логика инженера, пусть и начинающего.

Я изобразил лёгкую смущенность, почесал затылок, будто вспоминая незначительный эпизод.

– Да ничего особенного, Борис Петрович, – начал я, опустив взгляд на злополучное колесо. – Вчера, под вечер, когда разгружался, приметил. Скрип был не постоянный, а только когда тачку под определённым углом катишь, и нагрузка на левую сторону идёт.

Я присел на корточки и повертел колесо рукой, приглашая его взглядом присоединиться. Борис Петрович, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал.

– Посмотрел я тогда на втулку, – продолжил я, проводя пальцем по ступице. – Вижу, с одной стороны бронза сильнее лоснится, значит, трение там неравномерное. Подумал, что ось, возможно, чуть погнуло от удара, или сама втулка разбилась не по окружности, а с одного бока. Решил попробовать не менять её, а просто сместить точку трения. Ну а дальше…

Я закончил и посмотрел на Бориса Петровича, стараясь сохранить на лице выражение скромного ожидания оценки.

Начальник цеха несколько секунд молча смотрел то на меня, то на колесо. Потом его лицо медленно расплылось в одобрительной улыбке. Он коротко хмыкнул.

– Соображаешь, – констатировал он, и в этом одном слове был целый том похвалы. – Глазастый и смекалистый. Многим бы на их месте проще было новую втулку требовать, а ты головой подумал. Это ценно. – Он выдохнул, и его лицо снова стало серьёзным, деловым.

Он молчал, изучающе глядя на меня, и в его взгляде читалась неподдельная досада.

– Жаль, сейчас тебя в механический не возьму. Лаврентий Матвеевич с утра к поставщику уехал, а без него бумаги не подпишут. Пустая формальность, конечно, а дело тормозит. Знаю, что тут, на угле, не сахар. Но потерпи, парень. Главное – начало положено. Я своё слово сдержу, как только он появится. А то, знаешь ли, если самовольно тебя перевести, он потом такую канитель устроит, что мало не покажется.

– Я понимаю, Борис Петрович, – кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не разочарованность, а спокойная деловитость. – Спасибо, что посчитали возможным. Я привычный, а пока буду здесь работать, дел хватает.

Мастер коротко, по-солдатски кивнул, бросил напоследок оценивающий взгляд на мою «подлеченную» тачку и развернулся, зашагав прочь в сторону механического цеха, его силуэт быстро растворился в фабричной сутолоке.

Я повернулся обратно к угольной куче. Воздух вокруг будто замер. Глеб, Степан и Ванька смотрели на меня с новым, сложным выражением на лицах. Теперь это было выражение любопытства, смешанного с уважением. С ним говорил сам Борис Петрович, и говорил на равных.

Первым нарушил паузу Глеб. Он молча протянул мне мою лопату, которую я поставил у колеса, пока разговаривал с начальником.

– Ну что, Лёха-умелец, – произнёс он без тени насмешки, скорее с одобрением. – Приняли в спецы, значит. Только пока, выходит, ещё и за нас, чернорабочих, поработать придётся.

– Не за вас, а с вами, – поправил я его, принимая лопату. В моих словах не было подобострастия, лишь констатация факта. – Пока не перевёл Мальцев, я ваш. А значит, давайте, ребята, не прохлаждаться! Эту гору до конца смены одолеть надо!

По рябым физиономиям Степана и Глеба проползли довольные ухмылки. Им понравился этот тон – уважительный, но без заискивания, с ноткой общего дела.

– Точно, барин нам тут не указ! – с притворной суровостью проворчал Степан и с новым рвением вонзил лопату в уголь. – Давайте, разбегайтесь, кому невмоготу!

Работа закипела с удвоенной энергией. Но теперь в ней появился новый, едва уловимый оттенок. Ко мне стали обращаться не только за помощью, но и за советом. Я отвечал коротко, по делу, опираясь на логику и базовое понимание механики. Странное дело – осознание того, что этот каторжный труд временный, не делало его легче физически, но зато придавало ему новый смысл. Каждый удар лопатой, каждый толчок тачки был теперь не просто наказанием, а шагом, который меня здесь закреплял, но одновременно и приближал к выходу из этой угольной преисподней.

Последний гудок срезал напряжение рабочего дня, как нож. Я, не теряя ни секунды, ринулся к фабричной «душевой». Опыт вчерашнего разочарования с холодной водой и грязью был ещё свеж. Но на подходах к моечной меня ждал сюрприз.

Возле работающих душевых уже сгрудилась небольшая толпа. Но это не была хаотичная давка. Сложилась чёткая, негласная иерархия. Несколько моих «коллег» по угольному двору – Глеб, Степан и ещё пара таких же исполинов стояли впереди, создавая живой барьер. Они не грубили, не толкались, просто их массивные, запорошённые углем фигуры и спокойные, уверенные взгляды не оставляли сомнений, кто здесь сейчас главный.

Когда я подошёл, Глеб, стоявший кучерявым затылком к толпе, будто почувствовал моё приближение. Он обернулся, кивнул мне и властно махнул рукой в сторону воды.

– Проходи, Лёха, место есть.

Я сделал шаг вперёд, но в тот же миг какой-то долговязый слесарь из сборочного цеха попытался протиснуться к кабинкам впереди меня.

– Эй, я первый тут был! – буркнул он.

Реакция последовала мгновенно. Степан, не говоря ни слова, просто развернулся к нему во весь свой немалый рост. Он не делал угрожающих жестов, просто его тень накрыла слесаря, а низкий, грудной голос пророкотал:

– В порядке общей очереди, дружок. Наши всю смену в угле горбатились, им и карты в руки. А ты чистенький, и ободождать можешь немного.

Слесарь, пробормотав что-то невнятное, отступил. Глеб в это время хлопнул меня по спине, уже мокрой от первых брызг.

– Ну что же ты, Алексей, от коллектива отбиваешься? – сказал он без укора, но с лёгкой отеческой укоризной, перекрывая шум воды. – Мы тут, ломовые, в пыли и смраде целый день дышали. Легкие, глянь, чёрные. Негоже нам, как щенкам, в очередях трястись и друг на друга огрызаться. Мы своё отработали, нам и вперёд.

Он говорил это с таким простым, неподдельным достоинством, что спорить было невозможно. Так, незаметно для себя, я оказался в самом эпицентре своеобразной «рабочей аристократии» – тех, чей каторжный труд давал им моральное право на первую порцию живительной влаги и на уважение в этом жестоком, но честном мире.

Я встал под более насыщенную и тёплую струю, чем это было в прошлый раз. Рядом, плечом к плечу, мылись Глеб и Степан, смывая с себя не просто грязь, а слой прошедшего дня. Вода, стекавшая с их спин, была густо-чёрной. В этом не было ничего унизительного, то была цена их труда.

Чистые и уже почти сухие, мы вышли из душевой на прохладный вечерний воздух. Отмытая кожа приятно пощипывала. Глеб, Степан и ещё пара ребят нашей бригады остановились, будто по команде. Глеб уставился на заходящее солнце, багровое сквозь дым фабричных труб.

– Ну что, мужики, – обвёл он всех довольным взглядом, – айда, пропустим по стаканчику? Грязь изнутри выполаскивать пора! – Он хитро подмигнул. – Сегодня, можно сказать, в ударном темпе поработали. Заработали. Алексей, ты с нами? Без тебя как-то не то.

Все взгляды устремились на меня. В них не было давления, скорее – простое ожидание. Это был ещё один ритуал принятия. Согласиться – значит поставить окончательную точку в своём «посвящении». Отказаться – снова отгородиться, остаться чужаком, пусть и уважаемым.

Я сделал шаг вперёд. Не извиняющийся, а уверенный.

– Ребята, спасибо за приглашение, честно, – начал я, глядя им в глаза по очереди. – Но я, пожалуй, пас.

В воздухе на мгновение повисло лёгкое разочарование.

– Да ладно, Лёх, – начал было Степан, – один разок можно…

Но я аккуратно, но меж тем твёрдо перебил:

– Не в этом дело. Не привык я к этому, с детства не приучен. Да и, если честно, голова после сегодняшнего дня и так гудит, как тот паровой котёл. Хочется тишины. Да и дела кое-какие есть, неотложные. Так что вы уж не судите строго.

Я не соврал. Книга, спрятанная под матрасом, жгла мне душу куда сильнее любого спиртного. Мужики допытывать не стали. Глеб, хитро прищурившись, хмыкнул и хлопнул меня по плечу уже по-дружески, без своей привычной тяжести.

– Деловой у нас! Учёный человек, ему, видать, конспекты перебирать, – он подмигнул остальным. Ребята заулыбались. В их взглядах не было обиды, лишь понимание и та самая снисходительность, которую проявляют к младшему, но своему. – Ладно, иди, коли дела. Завтра на работу не проспи!

– Не просплю, – улыбнулся я в ответ. – Спасибо ещё раз. За всё.

Я кивнул на прощание и повернул в сторону дома. Со спины я слышал, как они, перебрасываясь шутками, пошли в сторону дешёвой забегаловки. И странное дело – я не почувствовал себя отщепенцем. Я был своим, но со своей, отдельной жизнью. И это пока что всех устраивало. Как никак, в одной бригаде работаем, плечом к плечу. А сколько мне в ней быть – ещё неизвестно. Но сегодняшний день доказал главное: здесь мне есть на кого положиться. И это знание стоило дороже любой выпивки.

Воздух вечера был прохладен и свеж после фабричной смрадной жары. Я не спеша брел по тихой, почти безлюдной улице, ведущей к дому Гороховых, мысленно возвращаясь к прочитанному в книге. Улица делала плавный поворот, огибая глухую стену какого-то склада, лишённую окон. Именно здесь, в этом искусственно созданном уединении, из-за угла вышли они.

Трое. Но не уличные хулиганы в заплатках, а те самые «золотые» юнцы во главе с Аркадием Меньшиковым. Они вышли не с наскоком гопоты, а с холодной, твёрдой уверенностью, просто перекрывая дорогу. Меньшиков, в тонком щегольском пальто, стоял чуть впереди. Его спутники, двое крепких и гордых собой парней, встали по бокам, отрезая пути к отступлению. Засада, причём идеально рассчитанная.

– Ну что, парниша, – голос Меньшикова был тихим, почти ласковым, но в нём звенела острая сталь. Он обвёл меня насмешливым взглядом, с головы до ног, задерживаясь на следах фабричной грязи на ботинках. – Вчера ты был не один, потому и такой борзый. С местными гопниками успел по-братски подружиться, это похвально. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Они знали, за мной следили. – А как насчёт сейчас поговорить? Без посторонней помощи. По-честному.

Он не угрожал прямо. Он констатировал факт моего одиночества. Его спутники ещё отошли по сторонам, готовясь в любой миг заблокировать мои движения. Я стоял, сжимая кулаки в карманах, чувствуя под пальцами шершавую поверхность того самого камешка. Тишина на пустынной улице стала оглушительной.

Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. В углах моих губ дрогнула тень улыбки, вовсе не дружелюбной.

– А вы, Аркадий, – произнёс я так же тихо, – всегда только на троих «по-честному» разговаривать любите?