Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 22

– Итак, пункт первый, – мысленно продиктовал я себе, и карандаш, будто сам собой, начал выводить на бумаге размашистые цифры. – Трактат о резонансах. Не мимолетное чтение, а глубокое изучение. Каждой формулы, каждого постулата. Это ключ к дистанции и стабильности с наивысшим приоритетом.

Высший. Значит, забить на всё остальное, пока не разберусь. Или пока голова не лопнет. Смотря, что случиться раньше.

Второй пункт: незнание материала и принципов.

Глина от Колчина оказалась отчасти одноразовой. Значит, я всё-таки не разбираюсь в материалах. Я играл в мага и алхимика, а не был, по сути, ни тем, ни другим. Нужен учитель. Или первоисточник.

И значит следующий приоритет: Учитель/Источник.

Карандаш замер. Учитель. Аристарх с его испытующим, свинцовым взглядом. Он явно знает больше, чем показывает. Но он только сторож у ворот. Просто так не пустит, нужно пройти его «испытания», какие бы они ни были. Выжать информацию, как воду из сухой тряпки, и то, это даст лишь новое направление, не больше.

И тут же всплыла вторая ниточка – Таня. А, вернее её прадед, алхимик. Его архив, его лаборатория, которую все боятся. Тут предстоит скорее полевая экспедиция, которая даст или возможный прорыв, или новые вопросы.

Две линии атаки. Теоретик и практик, или два разных вида огня, в котором можно сгореть.

Третье направление – моя кустарщина.

Я самоучка, гениальный самоучка, как я себе льстил (наверное). А на деле лишь ремесленник, который додумался до парового двигателя, но понятия не имеет о термодинамике. Нужна система, некий фундамент.

И значит пункт третий – это университет.

Я чуть не фыркнул. Как же я об этом забыл, увлёкшись кузницей и войнушками. Университет – это не простая формальность, это легальный доступ к библиотекам, которые могут хранить не только учебники по механике и материаловедению. К чертежам реальных, сложных машин, к умам профессоров, пусть и (возможно) закостенелым. А ещё и к головам студентов, будущих союзников или конкурентов.

Мысль зацепилась, родив побочную, но важную ветку: шаткость моего тыла.

Кузница аз есмь мой плацдарм, но он держится на энтузиазме пацанов и моём личном присутствии. Если я уйду в книги и институт, всё может развалиться. Нужна система, самодостаточная.

Отсюда следует пункт четвёртый: мастерская. Нужно выйти на стабильный доход, делегировать Гришке текучку, сделать кузницу самодостаточной.

Наша база.

«Наша» тут ключевое слово. Не «моя», а именно наша. И парни должны относиться к нашему делу не просто как к работе, а ощущать себя частью чего-то большего. Чтобы Гришка мог принимать решения без оглядки на меня (он это может, ну, или, скоро сможет). Чтобы кузница могла существовать и приносить деньги, даже когда я погружен в науку. Чтобы у меня был тыл, который не сгорит, пока я иду вперёд.

Я откинулся назад, костяшками пальцев проведя по подбородку. Четыре пункта, четыре столпа, на которых нужно выстроить всё заново. Не бред сивой кобылы, а чёткий, сформированный план действий. Хаос постепенно начинал укладываться в схему, пусть ещё хлипкую, но уже реальную.

И тогда, почти успокоенный этой работой ума, я поднял взгляд и увидел его.

Прямо передо мной, на гвозде, вбитом в грубую балку, висел календарь. Простой, на дешёвой серой бумаге – подарок Фёклы «для порядка в хозяйстве». Он висел тут с первого дня, и я на него практически никогда не смотрел. Дни текли сами по себе, отмеряемые сменами на фабрике, работой в кузнице, ночами за книгами.

Теперь же взгляд упёрся в него, будто наткнулся на препятствие. Всего лишь квадратик с числом.

«28 августа».

Цифры чёрные, жирные, бездушные. Мозг, только что выстроивший красивый логический план, на секунду застыл, пытаясь понять, почему они вызывают такой дискомфорт.

28 августа.

Потом мысль, медленная и тяжёлая, как маятник: «Скоро последний день лета!». Взгляд сам пополз дальше, отсчитывая даты. «29 августа». Следующий. «30 августа». Ещё один. «31 августа».

И дальше.

1 сентября.

Мир не рухнул, он просто застыл. Всё вокруг: пыль в луче фонаря, груда металлолома, блокнот с планами, на мгновение потеряло объём, стало плоским, как театральная декорация.

А внутри… внутри что-то оборвалось. Не громко, но с тихим, ледяным щелчком. По жилам будто пробежала струя жидкого льда, сковывая всё изнутри. Сердце не заколотилось, оно, наоборот, на секунду замерло, будто забыло, как биться.

– Боже. – Мысль была кристально чистой, простой и оттого ещё более чудовищной. – Я же вообще-то сюда приехал учиться.

Я изначально приехал в Тулу не воевать с Меньшиковым, не играть в кузнеца, и не колдовать над глиной в подвале, а учиться в университете по приказу отца и по своему собственному, давнему плану. Это же была моя основная миссия, единственная причина, по которой я оказался в этой комнате, в этом городе.

А уж всё остальное: фабрика, кузница, Гришка и его товарищи, глина, эта дурацкая война с Аркашкой – всё это было скорее… фоновым шумом, побочными задачами, что ли. Я так увлёкся обустройством тыла и разведкой боем, что забыл, куда иду наступать.

– Через три дня, – отчеканило в висках. – У меня ровно три световых дня до того, как надо будет встать в строй в другую систему, и с другими правилами.

Физическая реакция настигла сразу за мыслью, я резко встал. Пустой ящик, на котором я сидел, с громким, протестующим скрежетом отъехал по полу, ударившись о ножку верстака. Этот грубый звук сразу вернул объём миру.

Я не паниковал, ведь паника – это хаос. Во мне же, наоборот, всё мгновенно переключилось, как шестерёнки в хорошо смазанном механизме, с режима «планирование» на режим «мобилизация». Не осталось места для усталости, для размышлений о первом провале. Есть только дедлайн, жёсткий и неумолимый.

Я бросил последний взгляд на Феликса. Уже не как на памятник неудаче, а скорее, как на незаконченный проект, который придётся временно отложить. Решение которого теперь придётся искать между лекциями по высшей математике.

В груди что-то сжалось, но уже не от отчаяния, а от адреналина. От осознания, что игра только начинается, и я едва не опоздал к старту.

– Первый плацдарм взят, – пронеслось в голове, – пора начинать основное наступление.

Утро началось с непривычной тишины. Не с грохота фабричного гудка, не со стука молотков в кузнице, а с далёкого, приглушённого звона церковного колокола и щебетания воробьёв за окном. Я лежал, глядя в потолок, и слушал.

Сегодня нужно было решать административные вопросы. А значит, надо побороть нежелание и совершить визит к дяде. Мысль не вызывала страх, а лишь глухое, привычное раздражение, как необходимость ковырять ржавый гвоздь из старой доски. Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, дрожь пробежала по коже, проясняя мысли, и надел единственный приличный сюртук, тот самый, в котором приехал. Он висел без дела с первого дня и теперь пах нафталином и ностальгией по дому.

Путь из моей каморки в кабинет хозяина дома напоминал прогулку по минному полю. Пустые, выхоленные коридоры, пахнущие воском и тщетными амбициями. Портреты суровых мужчин в золочёных рамах провожали меня неодобрительными взглядами. Я шёл, отстукивая чёткий ритм каблуками по паркету, не быстро и не медленно. С расчётливой, демонстративной уверенностью. Пусть знают: я не пробираюсь украдкой, скорее иду на переговоры.

Дверь в кабинет была массивной, дубовой. Я постучал ровно два раза, твёрдо, без подобострастия.

– Войдите, – донёсся из-за неё голос. Негромкий, и нарочито усталый.

Я вошёл и меня окутал многослойный запах табака, пыли старых фолиантов, лака для дерева, и под всем этим – тонкая, едва уловимая нотка чего-то прогорклого, затхлого. Запах застоя. Запах кабинета человека, который давно перестал расти и теперь только охраняет свою территорию.

Вячеслав Иванович сидел за огромным письменным столом, заваленным бумагами. Кем-кем, а вот сильно занятым он не выглядел. Лысая голова блестела в косом луче утреннего солнца, седая бородка была аккуратно подстрижена. Он не поднял на меня глаз, делая вид, что изучает какую-то ведомость. Заставлял ждать, используя весьма дешевый приём.

Я закрыл дверь, сделал несколько шагов и остановился на почтительном, но не рабском, расстоянии от стола. Молчал. Игра в «кто кого» начиналась как обычно, с мелочей.

Он наконец отложил бумагу, медленно снял пенсне, протёр стекла платком. Поднял на меня глаза. Взгляд был тяжёлым, сытым, полным глухого недовольства – как у человека, которого оторвали от неторопливой трапезы.

– А, Алексей, – произнёс он без тени теплоты. – Что привело? Надеюсь, у тебя всё хорошо?

Я не стал оправдываться, не стал ничего объяснять. Я сказал ровно то, зачем пришёл, чётко и сухо, как отчёт:

– Мне требуется форма и принадлежности для института. Согласно договорённости отца. Список и смету я составил. – Я положил на край стола сложенный листок, не подходя ближе.

Он даже не взглянул на бумагу. Его губы растянулись в тонкую, недобрую улыбку.

– А, вспомнил, что не кузнецом приехал работать? – Он откинулся в кресле, сложив короткие пальцы на животе. – Что ж, признаю, твои «эксперименты» в Собачьем переулке были занятным зрелищем. Для местных оборванцев. Деньги, разумеется, есть. – Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Раз уж твоя подработка в кузнице, как я слышал, не приносит ощутимого дохода… то, конечно же, я выделю необходимую сумму. Из своего кармана. Ради твоего светлого будущего.

Это была филигранная игла. Одновременно и укол в мое якобы «неудачное» предприятие, и напоминание о моей финансовой зависимости, и демонстрация показного, унизительного великодушия.

Раньше это могло задеть, сейчас – нет. Я видел картинку целиком: он пытается давить на рычаги, которые уже сломаны. Я позволил себе улыбнуться, но холодно, одними уголками губ.

– Есть доходы, нет доходов, это дело десятое, дядя, – произнёс я тихо, но достаточно твёрдо, разборчиво. – Я не прошу, если Вы об этом. Вы правы, есть договорённость. Есть счёт, который вы контролируете по поручению отца. – Я сделал микроскопическую паузу, давая этому утверждению повиснуть в воздухе. – Раз есть такое условие, то грех ему не следовать, не так ли, любезный дядя?

Я произнёс последние слова с абсолютно бесстрастной, почти механической вежливостью, но в них сквозила такая явная издёвка, что Вячеслав Иванович не дрогнул разве что бровью. Его сытое, самодовольное выражение на секунду сползло, обнажив под ним что-то другое – растерянную, злую беспомощность. Он понял. Понял, что все его уколы, его намёки, его попытки играть роль благодетеля-патрона, разбиваются о простую, неопровержимую бюрократическую реальность. Он не более чем временный управляющий моими деньгами, контролёр, а не источник милости.

Он больше не мог отказать, не нарушая прямого указания отца. И он это знал. А я знал, что он знает.

Он тяжело вздохнул, отведя взгляд к окну, будто ища там спасения от моего спокойного, но неотвратимого напора.

– Прекрасно, – пробормотал он, уже без прежней язвительности, голосом, внезапно ставшим усталым и старым. – Выделю, конечно. Приходи после обеда, или Фёкла передаст тебе деньги и твой… список. – Он махнул рукой, явно желая, чтобы я исчез. Его маленькая империя лицемерия дала трещину, и он это чувствовал.

Я не стал благодарить. Просто слегка склонил голову, и то, скорее, как формальное завершение деловой встречи.

– До свидания, Вячеслав Иванович.

Я развернулся и вышел, оставив его одного в его пропахшем табаком кабинете.

* * *

Путь от особняка Гороховых до фабрики я проделал на своих двоих, наслаждаясь утренней прохладой. Пыль на дороге ещё не поднялась, воздух пах рекой и дымком пекарен. Фабрика встретила меня знакомым рокотом: гудение механизмов, прерывистые удары штампов, скрежет металла по металлу. Звук работающего организма. Мой же организм отозвался на него лёгким, почти ностальгическим вздохом облегчения. Здесь всё было просто: задача, материал, результат. Никакой глиняной мистики.

Я прошёл через проходную, кивнув знакомому сторожу, и направился в административный корпус. По пути меня окликнули, Глеб махнул рукой из-под кузова подводы, Петька вынырнул из цеха с каким-то рычагом в руках и замер, увидев меня в сюртуке. Я лишь коротко кивнул в ответ, всё объясню позже.

Кабинет Бориса Петровича был таким же, как и всегда: строгим, функциональным, пропахшим махоркой и маслом. Но сегодня в воздухе висело ещё и ожидание. Сам Борис Петрович стоял у окна, глядя на двор, и, кажется, действительно меня ждал.

– Заходи, Алексей, – сказал он, не оборачиваясь, словно узнал меня по шагам. – Присаживайся.

Я закрыл дверь, сел на жёсткий стул перед столом. Он повернулся, облокотившись о подоконник. Лицо у него было обычное – усталое и умное, с сеточкой морщин у глаз. Но во взгляде читалась некая готовность.

– Так. Значит, пора. Первое сентября на носу.

Он вздохнул, прошёлся до стола, сел в своё кресло. Сложил руки перед собой.

– Я, собственно, ждал этого разговора, – сказал пожилой мастер с тяжёлым вздохом. – С сожалением, но ждал. Понятное дело, учёба. Ты нужен там. Светлая голова на дороге не валяется, а тебя я к таковым причисляю без оговорок. Директор, к слову, того же мнения.

Он сделал паузу, изучая мою реакцию. Я молчал, давая ему закончить.

– Вот только совсем прощаться с тобой, руки не поднимаются, и терять такого специалиста глупо. Поэтому я… то есть мы, с позволения директора, предусмотрели иной выход. Если, конечно, ты на него согласишься.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда листок с печатью.

– Работа на полставки. После твоих занятий в институте. Приходишь к двум, уходишь после шести. Зарплата, соответственно, половинная. Задачи текущие, но и по твоей модернизации станка можешь продолжать. Как думаешь?

Внутри у меня что-то ёкнуло, даже не от восторга, а от неожиданности. Я готовился к прощальной речи, к уходу с демонстративно поникшей головой. А мне подсовывали идеальный компромисс. Теория и практика в одном флаконе. Да ещё и без потери лица и, что важнее, без потери тыловой базы и уважения в цеху.

Я позволил себе слабую, скупую улыбку.

– Борис Петрович, да вы стратег. Кажется, вы просчитали все ходы, кроме одного.

– Какого? – приподнял он бровь.

– Что я могу отказаться. А я не откажусь. Попробуем.

Я протянул руку. Он посмотрел на неё, на моё лицо, и его собственные суровые черты смягчились, а в глазах промелькнула улыбка. Он крепко, по-рабочему, тряхнул мою ладонь.

– Вот и славно. А то на нашего старика, Федота Игнатьевича, смотреть было страшно, ходит туча тучей. Иди, обрадуй его. А я бумаги пока оформлю.

Федот Игнатьевич стоял у своего верстака, что-то яростно подпиливая, и весь его вид буквально кричал: «Все дураки, и жизнь не удалась». Рабочие старались обходить его стороной. Я подошёл и, не говоря ни слова, взял со столика рядом его закопчённый, вечно полный чайник и пошёл к плите.

Старик краем глаза следил за мной, но не оборачивался. Я налил в его огромную, эмалированную кружку крепкой заварки, долил кипятку, положил два куска сахара – именно так, как он любил. Поднёс и поставил рядом с его рукой на верстак.

Только тогда он прекратил пилить и отложил напильник. Вздохнул так, что, кажется, сдвинулась вся пыль в цеху. Взял кружку.

– Ну что, – буркнул он, не глядя. – Пришёл попрощаться? Подальше от наших дурацких машин к своим… умным книжкам?

– Не совсем, – сказал я, прислонившись к верстаку. – Борис Петрович предложил остаться. На полставки. После учёбы.

Федот Игнатьевич замер с кружкой на полпути ко рту. Потом медленно, очень медленно, отпил глоток. Поставил кружку.

– После учёбы, – повторил он. – Значит, не бросаешь.

– Не бросаю. Станок-то я вам так и не доделал. А я, – тут я сделал небольшую паузу, – не люблю бросать начатое.

Старик долго смотрел куда-то мимо меня, в пространство, наполненное скрежетом металла и шумом машин. Потом его лицо, всё в глубоких морщинах и машинном масле, дрогнуло. Не улыбка. Нечто более редкое и ценное – выражение сурового, молчаливого одобрения.

– Чай, видать, холодный уже, – вдруг проворчал он. – Петька! Сбегай за кипятком! И свою кружку тащи! Раз уж наш «студент» остаётся… надо бы обмыть, хотя бы чаем.

Петька, который вовсю пялился на нас из-за станка, сорвался с места как ошпаренный.

День пролетел в привычной суете, только атмосфера в цеху была уже не прощальной, а скорее… празднично-деловой. Вечером, перед самым гудком, мы втроём: я, Федот Игнатьевич и сияющий от радости Петька, сидели у верстака над тремя дымящимися кружками. Молчали в основном. Иногда старик ворчал что-то про «механику, там, учи, а то на глазок не всегда выйдет». Петька кивал на каждое его слово.

Уходя, я уже надевал сюртук, когда Федот Игнатьевич всё ещё над чем-то копался у своего станка.

– До завтра, Федот Игнатьевич, – сказал я в дверях.

Он не обернулся, только махнул рукой в ответ. И я, уже выходя, бросил на прощание, скорее себе, чем ему:

– Да и станок… как я мог вас покинуть, не доделав. Такой-то проект.

Из темноты цеха донёсся лишь сдержанный, похожий на покашливание, звук. Могло быть, что угодно. Но я решил, что это – смех.

Глава 23

Назавтра, во время утреннего визита в кузницу, где царила мрачная, но деятельная тишина разбора «останков» Феликса, я заявил Гришке, что он мне нужен. На весь день.

– По какому делу? – буркнул он, не отрываясь от схемы разобранного шарнира.

– По делу приобщения к цивилизованной жизни студенческой молодежи, – ответил я, уже надевая менее потрёпанный пиджак. – Или ты хочешь, чтобы твой начальник ходил в институт в рваных сапогах и с мешком из-под картошки? Идём.

Гришка ответил не сразу. Он молча отложил чертёж, смерил меня взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: от «опять эти твои причуды» до глуповатого любопытства. Потом беззвучно выругался себе под нос, скинул промасленный фартук и кивком дал понять, что готов.

Тула встретила нас утренней суетой. Воздух был свеж, пах дымом, хлебом и конским навозом – стандартный городской коктейль. Мы свернули с Собачьего переулка на более людные улицы, и Гришка невольно стал идти ко мне ближе, его взгляд беспокойно скользил по толпе, выискивая знакомые или враждебные лица. Старая привычка. Я же шёл расслабленно, но с той внутренней собранностью, что не позволяла никому задеть меня за живое.

Рынок, к которому мы вышли, был не тем Житным, где брал заказы Карпович, а более обширным, «всеядным». Здесь торговали всем, от живности и овощей до скобяного товара и готового платья. Гул стоял оглушительный: крики зазывал, блеяние овец, скрип телег, перебранки. Гришка нахмурился, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Его стихия тихие переулки и теперь ещё кузница, а не этот людской муравейник, от которого он уже отвык.

– Ты ищешь что-то? – перекрикивая шум, спросил он.

– Форму, – кратко бросил я, прокладывая путь к рядам, где торговали тканями и готовой одеждой.

Форма. В Российской Империи, особенно в технических вузах, к этому вопросу относились с почти военной серьёзностью. Студент Императорского Тульского технического иснтитута (именно таким было его полное название) обязан был являться в строго установленном виде. Не просто сюртук, а мундир. Я подошёл к лавке, где на манекенах красовались образцы: тёмно-зелёное сукно, чёрный бархатный воротник, позолоченные пуговицы с имперским орлом. Фуражка с зелёным околышем и чёрной тульей. Всё строго, без излишеств, но с налётом казённого величия.

– Мерку снимем? – подскочил приказчик, щеголь в крахмальной сорочке.

– Мерьте, – кивнул я.

Пока тот с гибкой лентой обходил меня, я изучал качество. Сукно – добротное, шерстяное, плотное. Не аристократическая тонкость, но на годы носки. Швы ровные, частые. Фурнитура – настоящая золочёная бронза, а не крашеный сплав. Хорошо. Я ненавидел формальности, но уважал качество. Эта форма была не просто одеждой, то была униформа для новой кампании.

– Пальто-сюртук для осенне-весеннего времени? Шинель зимняя? – продолжал приказчик, записывая цифры в книжечку.

– Всё, что положено по уставу заведения, – сказал я. – И чтобы к первому сентября было готово.

– О, так вы, выходит, в университет? – оживился торговец. – Сделаем, непременно сделаем! У нас весь генеральский состав обмундировывается! Можем и петлицы со знаками отличия пришить, коли курс известен…

Я отбился от его рвения, заказав только самое необходимое. Гришка всё это время стоял в стороне, созерцая манекен в фуражке с таким выражением, будто видел инопланетянина. Когда я расплатился авансом (деньги дяди, наконец-то, пошли на дело), он фыркнул:

– И ты в этом ходить будешь? Как… чинуша какой.

– В этом, – подтвердил я. – Теперь портфель.

Портфель. Не котомка, не сумка, а именно портфель символ принадлежности к образованному сословию. Мы нашли кожевенную лавку на отшибе рынка. Хозяин, сухой старик с руками цвета дублённой кожи, молча выслушал мои требования: кожа телячья, плотная, но не грубая; простой, но добротный замок; внутреннее отделение для бумаг, петли для пера и циркуля; никаких излишних украшений. Он кивнул, и достал из-под прилавка уже готовый экземпляр, явно сшитый не вчера, но в отличном состоянии.

– Служил верой и правдой, – хрипло пояснил старик. – Хозяин в отставку вышел, продал. Кожа как новая, внутри подкладка цела.

Я взял его в руки. Кожа была тёплой, живой, с едва уловимым запахом лаванды и хорошего ухода. Замок щёлкнул чётко, без заеданий. Внутри – аккуратные карманы из толстого атласа холста. Идеально. Я без торга заплатил требуемую сумму, оно того стоило.

Дальше пошла мелочёвка, но от неё зависело удобство ежедневной службы. В писчебумажной лавке я выбрал тетради в коленкоровых переплётах, не самые дешёвые, бумага должна была не расползаться от чернил. Перья стальные, «рондо», коробкой. Держатель для них, сделанный из тёмного дерева. Циркуль не игрушечный, а настоящий, инженерный, с твёрдыми стальными ножками и микрометрическим винтом для точной установки. Кронциркуль для измерения толщин. Резко пахнущие фиолетовые чернила в стеклянной банке. Линейка масштабная, треугольник. Каждый предмет я проверял с тем же придирчивым вниманием, с каким проверял качество стали для оси пресса.

Гришка молча наблюдал за этой методичной, почти ритуальной закупкой. Его первоначальный скепсис постепенно сменялся сосредоточенным интересом. Он видел, что я выбираю не просто «штуки». Я комплектовал арсенал. Так же, как мы комплектовали инструменты для кузницы.

Когда наконец, со скрипящей под тяжестью покупок сумкой мы вышли из лавки, он наконец не выдержал. Мы остановились в тени чугунного навеса у колодца. Я вытер со лба пот (дело-то было хлопотное) и приготовился выслушать его очередной саркастический комментарий. Он назревал всю дорогу.

– Ну что, Григорий, – спросил я первым, поправляя тяжёлый портфель на плече. – Впечатлён процессом? Или для тебя учёба – это всё ещё про «перья да бумажки»?

Жара, поднявшаяся к полудню, смешала все запахи рынка в одну густую, тягучую массу. Я поставил тяжелый портфель на каменный бортик и, достав из кармана чистый, хоть и слегка замусоленный платок, вытер шею и лицо. Покупки лежали у наших ног как материальное доказательство грядущих перемен.

Гришка прислонился к стойке колодца, скрестив руки. Его взгляд блуждал по толпе, но мысли были явно здесь, со мной. Он переваривал увиденное.

– Перья, бумажки, циркуль… – Он фыркнул, но без прежней язвительности. Скорее, с некоторым недоумением. – Всё это, конечно, занятно. Но, Алексей, – он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью. – Ты же не для галочки это всё покупал. Я видел, как ты швы проверял на форме, как замок на портфеле щёлкал. Ты ж… как на задание снаряжаешься. Серьёзное.

Я не стал улыбаться. Он попал в точку, и это радовало.

– Вся жизнь задание, Гришка. Только уровни сложности разные. Раньше задание было не сдохнуть в угольном цеху и не получить кирпичом по башке от Меньшикова. Потом – отбить кузницу и собрать команду. С этим справились. Теперь уровень повышается.

Я выпрямился, глядя поверх рыночных рядов на смутные очертания заводских труб вдали.

– Институт – это не про то, чтобы отсидеть лекции и получить корочку. Это изучение карты мира, в который мы пытаемся встроиться. Там свои законы, теории, связи. Ты не можешь строить паровой двигатель, не зная термодинамики. Не можешь делать голема, не понимая… ну, той самой ерунды про резонансы. Там, в этих стенах, лежат ключи. К реальным заказам, к патентам, к людям, которые принимают решения, а не просто машут кулаками в переулке.

Гришка слушал, не перебивая. Его лицо было напряжённым.

– А мы? Мы тут что? – спросил он наконец, кивнув в сторону, где, в принципе, должен был быть Собачий переулок. – Тыльная база?

– Тыловая база, – поправил я. – Которая должна окончательно стать крепостью. Пока я буду рыться в книгах и налаживать связи там, здесь всё должно работать без сбоев и приносить доход. Да и вам пора расти. Я не могу каждую прокладку для Карповича лично вырезать. Ты моя правая рука здесь. Митька, Женька, Сиплый – пальцы. Вы должны научиться работать без моего постоянного присмотра. И решать задачи, причем не только кузнечные.

– То есть, ты нас… бросаешь? – в его голосе не было обиды, но от слов повеяло холодком.

– Наоборот. Я вас повышаю. С уличной бригады до управляющих филиалом. С тем лишь условием, – я сделал паузу, чтобы слова легли точно, как гвозди, – что филиал не загнётся от первой же проблемы. Что качество не упадёт. Что вы не начнёте решать споры старыми методами, с кулаками и ножами. И что будете учиться, может, и не по книжкам, но учиться. Читать чертежи, считать сметы, вести переговоры с поставщиками. Хромой не последняя инстанция в нашем мире.

Гришка долго молчал. Он смотрел куда-то внутрь себя, примеряя новую роль. Роль не самого крутого пацана в переулке, а управляющего. Ответственного. Это было страшнее любой драки.

– А если не выйдет? – спросил он тихо.

– Значит, я ошибся в людях. А я, – я позволил себе лёгкую, загадочную ухмылку, – не люблю ошибаться. И тебе не советую начинать.

Он вздохнул, оттолкнулся от колодца и наклонился, чтобы поднять самую тяжелую сумку.

– Ладно, начальник, понял. Буду тут рулить, пока ты науки глотаешь. Только… – Он метнул на меня быстрый, острый взгляд. – Ты же нас без присмотра не оставишь? Я, по-честному, вообще не представляю, как мы справимся без тебя.

– Ничего не бывает легко, Григорий, – сказал я, поднимая портфель. Он был тяжелым, но эта тяжесть была приятной. – Это инвестиция, долгая и сложная. Игра на повышение. Ты либо в неё веришь, либо…идёшь обратно, выбор за тобой.

Он не ответил. Просто кивнул, взвалил сумку на плечо и тронулся в сторону переулка, прокладывая путь через толпу. Но в его спине, в его походке, уже читалось согласие со мной, принятие правил новой, более сложной и опасной игры. И я знал, он в ней не сломается.

Вечер в кузнице был особенным. Дневная суета осталась за толстыми стенами, а внутри воцарялась тихая, основательная пора подведения итогов. Горн уже потух, и от него шло ровное, сухое тепло, как от печки-лежанки. Последние лучи солнца, пробиваясь через запылённое слуховое окно, резали полумрак золотистыми клиньями, в которых медленно кружилась мельчайшая пыль.

Я прошёл по помещению неторопливым шагом хозяина, проверяющего владения перед долгой отлучкой. Ладонь скользнула по столешнице верстака – гладко, без зазубрин. Инструменты висели на своих местах, тёмные силуэты на фоне потемневшего кирпича. Молоты, зубила, клещи, каждый на своём крюке, готовый к работе. Порядок. Тот самый порядок, который мы с таким трудом здесь навели. Я поправил сверло, чуть съехавшее в сторону, мелочь, конечно, но дьявол кроется в деталях.

Потом я обернулся к парням. Они стояли в привычном уже полукруге, но не так, как в тот роковой вечер перед Феликсом, не в ожидании чуда. Они стояли, как стоят у станка после выполнения сменного задания – усталые, но собранные, в своих немного запылённых, но новых кожаных фартуках.

Я встретился взглядом с каждым.

– Я буду приходить, – начал я без предисловий. Голос прозвучал в тишине громко, но без нажима. – Но реже, после учёбы и завода. И когда будут силы и время на сложные задачи. А это значит, – я сделал паузу, давая им осознать мои слова, – что с сегодняшнего дня вы не просто бригада, вы теперь хозяева здесь.

Они не заерзали, не переглянулись, лишь смиренно слушали.

– Этот фартук, – я указал на грудь Гришки, – это не просто тряпка, чтобы одежду не пачкать. Это знак качества, знак нашего цеха. Любой, кто придёт сюда с заказом, должен уйти, уверенный, что попал к лучшим. Не к пацанам из подворотни, которые гвозди воровали, а к мастерам своего дела. Понимаете разницу?

Митька кивнул, почти незаметно. Женька выпрямил плечи. Сиплый внимательно смотрел на свой фартук, будто видя его впервые.

– Вы эту разницу уже доказали. Карповичу, Новикову, даже старому хрычу Колчину. Теперь нужно доказывать её каждый день. Самим, без моей подсказки. Не уроните престиж!

Я перевёл дух. Самое важное было впереди.

– Значит, распределяем задачи. Окончательно и бесповоротно, – продолжил я. – Гришка возьмёт на себя общее руководство, приём заказов, расчёты с поставщиками и Хромым. Твоя голова должна считать деньги и риски. Не подведи меня. На Митьке будет учёт материалов, точная работа, чертежи. Твои руки и глаза теперь наш эталон точности. Женька отвечает за силовые операции, кузнечная часть, монтаж. Твоя сила – наш фундамент. Сиплый, ну а ты наши глаза и уши снаружи. Контроль периметра, разведка, связь с «улицей». Ни одна крыса не должна проскочить мимо тебя незамеченной.

Я обвёл их взглядом, тяжёлым и усталым.

– Все вопросы, споры и проблемы, которые не можете решить сами, всё решаем через Гришку. В моё отсутствие его слово здесь – закон. Как моё. Это не обсуждается.

В кузнице стояла такая тишина, что слышалось потрескивание углей в остывающем горне. Они не выглядели испуганными или подавленными. Они выглядели… серьезными, более взрослыми что ли. В их позах, в их сосредоточенных лицах читалось понимание, но не пафосное, а суровое, рабочее. Им дали не просто указания, им обозначили зону ответственности. Каждому. Это было страшнее и почётнее любой похвалы.

Гришка первым нарушил тишину. Он не кивнул, не сказал «есть», а просто медленно, с достоинством, снял свою потрёпанную фуражку и зажал её в руках перед собой. Старый, уличный жест уважения. За ним то же самое, чуть более неуклюже, сделали Митька и Женька. Сиплый просто упёрся взглядом в пол, но его ссутуленные плечи расправились.