Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12

Спустя пару часов с момента поломки я, наконец, вылез из-под конвейерной ленты. Мои руки дрожали от напряжения, пробил холодный пот из-за полной выкладки магического резерва, во рту пересохло.

– Пробуйте, – тяжко выдохнул я, отступая в сторону от механизма.

Федот Игнатьевич медленно, с опасением, но повернул маховик. Раздался ровный, бархатный шелест.

– Запускайте машину, – скомандовал Борис Петрович, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Пар подали, и конвейер, плавно и без судорог, тронулся с места. Он работал.

В цехе воцарился гул облегчённых выдохов и начавшихся разговоров. Ко мне подошёл Федот Игнатьевич. Он молча посмотрел на меня несколько секунд, а потом коротко кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было больше, чем благодарность. В нём было признание.

– Если бы мне кто сказал, что такое возможно сделать, я бы ему не поверил, – сказал он тихо, чтобы не слышали другие. – Я за сорок лет работы такого не видел.

Я чувствовал полное истощение, но вместе с тем и откровенную радость. Я не использовал магию как дубину. Я использовал её как самый тонкий и точный инструмент в своём арсенале, причём сделал это так, что никто и не заметил. И это сработало!

Когда гул работающего конвейера окончательно заполнил цех, сзади ко мне подошёл Борис Петрович. Его лицо ещё хранило следы недавней паники, но теперь к ним добавилось и уважение, смешанное с любопытством.

– Данилов, в мой кабинет, – коротко произнёс он. – Федот, ты тут пока присмотри.

В его стеклянной кабинке, пахнущей табаком и старыми бумагами, он предложил мне сесть, а это жест неслыханный для простого работника.

– Ты сегодня спас не просто конвейер, – начал он, расхаживая по кабинету. – Ты спас репутацию цеха. И мою шею, если уж на то пошло. – Он остановился напротив меня. – Такие способности… они не появляются просто так. Ты уже перерос уровень подмастерья, парень. – Он открыл ящик стола и достал папку с чертежами. – Я хочу предложить тебе доступ к закрытым архивным чертежам. Но сначала, скажем так, проектную работу, надо произвести модернизацию фрезерного станка. Под моим руководством и наблюдением, но полностью с твоими решениями.

Это был шанс, о котором я мог только мечтать. Легальный доступ к знаниям, возможность реализовывать свои идеи под прикрытием рабочей необходимости. И при всём при этом, я ещё ни дня не проучился в институте!

– Я согласен, Борис Петрович, – ответил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение, но появиться скромной улыбке на лице я всё же позволил. – Благодарю за доверие.

– Доверие ты заслужил, но его ещё нужно оправдать, – довольно сурово парировал начальник, но глазами улыбался. – После выходного, с понедельника, твой новый рабочий стол в углу, рядом с Федотом Игнатьевичем. И… – он сделал паузу, – не подведи меня.

Когда я вернулся в цех, Федот Игнатьевич молча указал на новый, пока ещё пустой верстак, уже поставленный рядом с его рабочим местом. На нём лежал скромный, но качественный набор инструментов – личное подношение старого мастера. Это было больше, чем просто перевод, это было настоящее посвящение.

Вечером, возвращаясь домой, я уже не чувствовал усталости. В кармане моей куртки лежал ключ от кузницы, а в голове кружились чертежи будущих проектов. Но самое главное – этот день принёс с собой нечто более ценное: уважение и легальный статус, дающий пространство для манёвра.

* * *

Вечер застал меня за работой в кузне. Придя сюда, я был приятно удивлён. Гришка и его ребята на славу потрудились тут днём в моё отсутствие, навели порядок в меру сил, выкинули бесполезный хлам, а в чём не были уверены – сложили и составили в угол у дальней стены. В самом тёмном углу я обнаружил два мешка с той самой глиной, заботливо накрытые старым половиком. Верстак вымыт до блеска, пол выметен до последней соринки, даже оконные стёкла теперь гораздо более охотно пускали в помещение вечерний солнечный свет, вставлены недостающие.

Я осмотрел сильно изменившееся с моего последнего визита помещение. Теперь здесь находиться было радостнее и даже дышалось легче, так как ушли запахи затхлости, пыли и плесени. Теперь здесь пахло чистотой, остывшим металлом и влажной глиной – запахами моего нового ремесла.

На грубом гранитном верстаке лежали сейчас не инструменты, а два комка синей глины. Для постороннего глаза ничего особенного. Для меня же это пока единственное оружие в надвигающейся войне, которую нужно было выиграть, не пролив ни капли крови.

Я протянул руку и коснулся своего нового союзника. Под пальцами глина была прохладной, податливо плотной, невероятно живой. Я закрыл глаза, отсекая внешний мир. Никаких заклинаний, никаких ритуалов и танцев с бубном, только чистая, отточенная воля, тот самый «эфирный импульс», о котором говорилось в книге.

Предстояло сделать самое сложное: не просто оживить кусок материи, а вложить в него специфическую сложную схему поведения.

«Ухо стены» должно было стать не просто частью стены, но и её нервным окончанием.

Я взял резец, не магический, а самый обычный, стальной, который сам же и заточил. Острота была критически важна. Я начал наносить на поверхность плоского глиняного диска спиральные канавки. Это была не просто гравировка. С каждым движением я мысленно вкладывал в растущий узор саму концепцию резонанса.

– Не просто слушай, – внушал я глине, кончиком резца выводя идеальную архимедову спираль, – а лови вибрацию. Отсекай шум улицы, вычленяй шаги, голос, скрип половицы…

Глина под резцом не крошилась и не собиралась комочками, а словно уплотнялась, впитывая заданную ей функцию. Я чувствовал, как её структура меняется, выстраиваясь в невидимую акустическую матрицу.

Последний штрих – центральная точка, «зрачок» диска. Я прижал палец, вкладывая финальный импульс: «…и передавай это мне. Не просто звук, а саму его суть, его отголосок в материи».

Я убрал палец. Диск лежал на ладони, ничем не примечательный, если не считать странного узора. Но теперь он был больше, чем просто глина. Он был специализированным инструментом, продолжением моих ушей, который осталось только вмуровать в стену. И его эффективность была не просто магическим чудом, а следствием расчёта и точного приложения силы.

Но, прежде чем атаковать, нужно было знать и свои точные пределы.

Я отступил от верстака на шаг, сосредоточившись на диске. Моё восприятие сузилось до тонкой, невидимой нити, связывающей нас. Я чувствовал текстуру верстака под ним, лёгкую вибрацию от моего же дыхания.

Я начал потихоньку отступать назад. Десять шагов назад. Пятнадцать, пока не упёрся спиной в противоположную стену. Напряжение нарастало, превращаясь в тугую струну в висках. Образ диска в моём сознании начал мутнеть. Я всё ещё ощущал его, но перестал чувствовать текстуру верстака под ним. Обратная связь, та самая «дистанционная тактильность», исчезала.

Я заставил себя сделать последний шаг за порог кузницы.

И связь прервалась.

Тихий щелчок в основании черепа, и, тишина. Диск на верстаке замолчал, став снова просто куском необычной глины.

Мир на мгновение поплыл перед глазами. Я схватился за косяк двери, чтобы не упасть, хватая ртом воздух. Это была не просто усталость. Это было горькое разочарование. Осознание собственного ограничения, втиснутого в жесткие рамки двадцати метров.

– Пятнадцать… максимум двадцать метров, – прошептал я, и голос мой прозвучал хрипло и устало. – На большем расстоянии я не оператор.

Отчаяние попыталось подползти к сердцу. Весь мой план с «Ушами» и «Шёпотами» начал рушиться. Я представил себя бродящим под окнами наёмников, и горькая усмешка вырвалась наружу.

Именно в этот момент рядом со мной материализовался Гришка.

Он возник бесшумно, а его пронзительные, внимательные глаза сразу оценили и мою поникшую фигуру, и разочарование на лице.

– Не вышло? – спросил он без предисловий. В его голосе не было ни упрека, ни удивления.

– Связь рвётся, – я провёл рукой по лицу, смахивая пот. – Я должен быть рядом. В пределах видимости. Иначе всё это… просто детские поделки.

Я мотнул головой в сторону верстака. Риски возрастали на порядок. Из тайного мага я превращался в диверсанта, работающего под самым носом у врага. Гришка не моргнул глазом. Его мозг, отточенный уличными баталиями, уже искал решение. Он задумался

– У них во дворе старый сарай, а в нём – чердак. Хозяева который год грозятся или снести, или переделать, но воз и ныне там. – ткнул он пальцем вверх. – Оттуда вся улица и сам дом будут как на ладони.

Он говорил деловито, но в его тоне я уловил не просто готовность помочь. Сквозь обычную сдержанность пробивался азарт, интерес к сложной задаче. Мы больше не были просто деловыми партнерами. Мы становились командой.

Я выпрямился, оттолкнувшись от косяка. Усталость никуда не делась, но её оттеснила решимость. Я подошёл к верстаку, взял второй бесформенный ком и сжал его в кулаке, чувствуя, как прохладная, послушная глина принимает отпечаток моих пальцев.

– Хорошо, – сказал я, и голос мой вновь обрёл твёрдость. – Готовим позиции. Сегодня вечером начинаем. А я пока тут ещё кое-что попробую…

Гришка кивнул и ушёл, а я вернулся к верстаку и взял в руки следующий кусок послушной серо-голубоватой глины. Передо мной теперь стояла несколько другая, отличающаяся от первой задача.

Уж не знаю, откуда взялась сама идея, может я в прошлой жизни создавал нечто подобное. Но работа была поистине ювелирной. Я раскатал глину в тонкий жгут, а затем, используя кусок медной проволоки в качестве сердечника, начал аккуратно обматывать её, формируя небольшой полый цилиндр. Проволока не давала глине схлопнуться, а после легкого подсушивания я извлёк проволоку, оставив идеальное сквозное отверстие.

Самое сложное было обработать эту трубку внутри. Взяв острую иглу, я вооружился лупой и начал наносить на внутреннюю поверхность трубки спиральные бороздки. Это не были простые царапины. Каждая из них была акустическим волноводом. Я вкладывал в них не просто команду «вибрировать», а сложный паттерн, который при прохождении воздуха должен был рождать не членораздельную речь, а нечто куда более жуткое, шум на грани слухового восприятия.

– Ты ветер в щели, – мысленно обратился я к почти готовому устройству, замуровывая один его конец, оставляя лишь небольшое отверстие.

Готовая трубка лежала на ладони, холодная и безжизненная. Но я уже чувствовал её скрытый потенциал, как чувствуешь взведённый курок, ещё не нажав на спуск.

Это устройство было первым и мне таких надо сделать много. Не замечая усталости, я вытирал пот со лба и продолжал лепить и царапать. У каждого изделия была своя задача, свой голос в общем хоре, который должен будет спеть адскую песнь для этих недоумков с обрезом.

– Ты скрип старых балок, – продолжил я раздавать своим миниатюрным созданиям предписания к действию. – А ты чей-то сдавленный вздох в полной тишине.

Вскоре весь глиняный «хор» лежал передо мной на верстаке и только ждал приказа, взмаха невидимой дирижёрской палочки, чтобы спеть прощальную песнь для тех, кто решил, что я лёгкая добыча.

* * *

Сумерки спустились на Тулу, как густая, серая пелена. Они скрадывали резкие углы каменных домов, превращали груды мусора в зловещие тени, а каждого прохожего в потенциальную угрозу. Я стоял в подворотне напротив того самого дома, «У Катерины», и старался дышать ровно. В кармане моей куртки лежали два холодных глиняных диска – «Уши стены». Каждое касание к ним отзывалось в сознании слабым эхом, напоминанием о той власти, что была в них заключена, и о тех цепях, что меня сковывали.

Я чувствовал себя не столько колдуном, готовящим изощрённую месть, а больше часовым, прикованным к своему посту. Вся моя магия упиралась в эти предательские пятнадцать-двадцать метров. «Инженерия духа», – с горькой иронией подумал я. Инженерия с радиусом действия дворовой собаки. Ерунда, исправим, просто не всё сразу.

Поток людей поутих. Лавчонки захлопывали ставни, слышались лишь отдалённые окрики и скрип повозок. Пора было начинать. Я вышел из подворотни, стараясь двигаться как все неспешно, слегка ссутулившись, без тени той целеустремлённости, что горела у меня внутри. Просто усталый паренёк, возвращающийся с подработки.

Я поравнялся с нужным домом. Серые, обшарпанные стены, одно окно с тусклым светом керосиновой лампы. Оттуда доносился приглушённый мужской смех. Грубый, уверенный. От этого смеха по спине пробежали мурашки, но нет, не страха, а от холодной ненависти. Эти люди пришли сюда, чтобы устранить меня. Как бы не так!

Я сделал вид, что поправляю шнуровку ботинка, наклонившись у самой стены. Левой рукой, скрытой от посторонних глаз собственным телом, я на мгновение прижал к шершавой поверхности первый глиняный диск.

– Слушай, – мысленно, со всей силой своего сосредоточения, приказал я ему.

И диск… ожил. Не физически, конечно, а на том тонком уровне, что был доступен лишь мне. Я почувствовал, как его «слух» раскрылся, словно невидимый радар, сливаясь с вибрациями стены.

Я выпрямился, сделал несколько шагов и повторил манёвр со вторым «Ухом», разместив его под самым окном. На этот раз я рискнул больше, задержавшись на лишнюю секунду. Из-за окна ясно доносились обрывки фразы: «…да кто его знает… может больше не сунется…»

Итак, задача была выполнена, мои пассивные агенты внедрены. Но это был лишь первый шаг.

Я отошёл в тень сарая, о котором мне поведал Григорий, и, закрыв глаза, я направил луч своего внимания на первое «Ухо».

И мир перевернулся.

Я не услышал звук. Я почувствовал его. Глухой гул шагов по половицам, металлический лязг посуды, низкие вибрации голосов. Это было похоже на попытку разобрать речь сквозь толстую стену, слов не было, но были интонации, тембр, эмоциональная окраска. Один голос был хриплым, басистым, в нём слышалась привычка командовать. Другой высокий, с ноющей, недовольной ноткой.

Я сосредоточился на связи с «ухом», звуки стали отчётливее. Они говорили о выпивке, о какой-то женщине, о том, что заказ «простой и денежный, уже почти решённый, пора переходить к решающему этапу». Упоминания моего имени я не услышал, но в их тоне сквозила такая лёгкость, такое пренебрежение, будто речь шла о забое скотины. Меня, мою жизнь, мои планы, они собирались стереть в пыль, как надоедливого муравья.

Я разжал челюсти, которые сам не заметил, как стиснул. Холодная ясность накрыла меня с головой. Эти люди не были монстрами. Они были ремесленниками, мастерами своего грязного дела. И чтобы победить их, мне нужно было стать мастером получше.

Я разорвал контакт. Голова слегка закружилась от напряжения, будто я только что пробежал спринт. Но это работало. План был отнюдь не идеален, но пока всё шло как надо.

В темноте блеснули глаза Гришки, он молча кивнул в сторону отхода.

– Услышал? – тихо спросил он, когда мы свернули в соседний переулок.

– Да, и вполне достаточно, – ответил я, и мой голос прозвучал спокойно, куда спокойнее, чем я чувствовал себя внутри. – Они уверены в себе, расслаблены. Это их первая и последняя ошибка.

Мы шли дальше, и за спиной у меня оставался дом, в стены которого я встроил свои уши. Тишина вечера была обманчива. Теперь она была наполнена шёпотом моих будущих побед. И первым шёпотом в этой войне стал беззвучный голос глины, вмурованной в камень.

* * *

Единственный на неделе выходной раскручивался хороводом малозначимых для меня на данный момент событий. То, чего мне не хотелось больше всего по понятным причинам – это общение с ненаглядными дядей и тётей. Не то, чтобы я их хоть сколько-то опасался или ненавидел, нет. Просто ожидал от них неудобные вопросы, на которые мне не особо хотелось давать ответы. Когда узнал, что они укатили на какую-то ярмарку, плавно переходящую в званый обед с вечерним чаепитием, вздохнул с облегчением и спокойно занялся своими делами.

Пока Гришка и его бравые парни выполняют свою часть подготовки к бескровной войне, я углубился в выковыривание важных мелочей из учебника по магии. Медитация и концентрация – это очень важные составляющие успеха любой магической манипуляции, поэтому я воспользовался свободным временем и занялся совершенствованием этих навыков.

Приятный воскресный вечер, каким он был для всей Тулы, для меня начался словно в аду. Аду из пыли, паутины и голубиного дерьма.

Чердак, про который рассказал мне Гришка, оказался не уютной смотровой площадкой, а каменным мешком под раскалённой жестью крыши. Воздух стоял густой, спёртый, с кисловатым запахом гниющей древесины и праха былых лет. Сквозь щели в стенах пробивались узкие, пыльные лучи света, в которых медленно кружились мириады пылинок. Я устроился в самом дальнем углу, за баррикадой из развалившегося сундука и каких-то ржавых железок, положив перед собой свёрток с едой и фляжку с водой.

Я прильнул к широкой щели, открывавшей вид на заветный дом. Он стоял, подставленный боками под уже пригревающее солнце, безмятежный и молчаливый. Мои «Уши», вмурованные в его стены, были моими вынесенными наружу нервами. Я закрыл глаза, отсекая ненужные визуальные образы, и сосредоточился на тактильных.

Сначала не было ничего. Только собственное неровное дыхание и стук крови в висках. Потом, едва различимо, словно из-под толщи воды, до меня донеслись вибрации. Глухие, тяжёлые шаги. Их владелец двигался по комнате поступью уверенной, даже дерзкой. Потом к ним присоединились другие, более лёгкие, шаркающие. Второй. Я не слышал слов, но уловил смысл их действий: один прохаживался, другой, судя по всему, возился у печки. Слышался слабый, отдалённый звон посуды.

Я разжал челюсти и сделал глоток уже тёплой воды из фляги. Горло саднило от напряжения. Это было сродни попытке удержать на кончиках пальцев десять невидимых, натянутых нитей, каждая из которых вела к моему устройству. Я не мог поддерживать постоянный контакт, мой разум не выдерживал ещё такого напряжения. Я работал импульсами: на несколько минут погружался в этот звуковой океан, вылавливая обрывки их быта, а затем на десять минут «отключался», сидя с закрытыми глазами, медитируя и восстанавливая силы. Моя голова раскалывалась, будто её сжимали тисками. Каждый такой сеанс стоил мне таких физических сил, будто я таскал те самые угольные тачки, но только внутри собственного черепа.

Время тянулось невыносимо медленно. Солнечные пятна на полу ползли, как живые, постоянно меняя свою форму и периодически пропадая из-за проплывающих по небу облаков. Где-то вдали слышался колокольный звон, крики детей, играющих на улице, целый мир жил своей жизнью, пока я сидел в этой гробнице и воровал звуки из жизни двух убийц.

В один из таких сеансов я уловил нечто новое. Из-под вороха бытовых вибраций проступил другой, более резкий и тревожный ритм. Басистый голос, который обычно бубнил ровно, внезапно взвился до металлического звона. Я не разобрал слов, но ясно почувствовал гнев. Короткие, отрывистые вибрации, он бил кулаком по столу? Затем визгливый, оправдывающийся тон второго. Они ссорились.

Маленькая, холодная победа расцвела у меня в груди. Это была первая трещина. Они ссорились не из-за меня, возможно. Может быть из-за денег, выпивки, чего-то бытового. Но это было неважно. Важно было то, что их железная, профессиональная уверенность дала сбой. В их крепости, которую я штурмовал тишиной и намёками, появилась первая брешь.

Я снова вышел из контакта, прислонившись горящим лбом к прохладной стенке сундука. Физически я был на грани. Казалось, каждый мускул, каждая клетка моего тела кричала от усталости. Но, с другой стороны, я чувствовал прилив сил. Это работало. Мой, пусть и несовершенный, метод работал.

Я посмотрел в щель. Дом стоял всё так же безмятежно. Никто не подозревал, что совсем рядом, в гниющем чреве старого сарая, сидит паук и по едва уловимым вибрациям паутины начинает чувствовать, как дрогнула его добыча.

– Держись, Алексей, – прошептал я сам себе, вытирая рукавом пот со лба. – Сегодня вечером они не уснут. А ты… ты заставишь их нервничать.

Жара на чердаке становилась невыносимой. Воздух превратился в густой, раскалённый сироп, которым было больно дышать. Пыль, поднятая моими неосторожными движениями, прилипала к потной коже, забивала нос. Я сидел, скрестив ноги, на своём посту, чувствуя, как влага из фляги, выпитая час назад, давно уже превратилась в пар над кожей и туман в голове. Но физический дискомфорт был лишь фоном, главная битва происходила внутри.

Мои «Уши» по-прежнему ловили звуки из комнаты. Ссора утихла, сменившись тяжёлым, недовольным молчанием. Они были там, запертые в своих четырёх стенах, как и я в своих. Два хищника в клетках, только они ещё не знали, что их клетка теперь принадлежит мне.

Закрыв глаза, я снова погрузился в тот едва уловимый звуковой ландшафт. Бас, судя по равномерному дыханию, дремал в кресле. Второй, недовольный, неспешно шагал по комнате, его шаги были резкими, нервными. Идеальная обстановка для первого удара.

В этот раз я сосредоточился на «Шёпоте», а вернее на концепции, вложенной в него. Не «заставь вибрировать», а «породи звук, рождённый тишиной». Я послал тонкий, сфокусированный импульс воли в трубку, спрятанную в щели под кроватью недовольного. На том конце, глиняный «Шёпот» должен был отозваться.

И отозвался.

Через своё «Ухо» я буквально почувствовал рождение звука. Это был едва уловимый, протяжный вздох, похожий на звук, который издаёт ветер, заигрывая с пустой бутылкой. Что-то среднее между шелестом и стоном.

Шаги недовольного замерли. Полная тишина воцарилась в комнате. Я представил его лицо, наверняка вытянувшееся от непонимания, глаза, вглядывающиеся в пространство комнаты. Он прислушивался. Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить, усомниться в собственном слухе. Потом второй импульс. На этот раз другой «шёпот», спрятанный внутри старого кресла, издал короткий, сухой скрип, будто по нему провели ногтем.

На этот раз последовала реакция. Резкая, отрывистая вибрация, он, наверное, дёрнулся или отшатнулся. Потом его голос, уже не бубнящий, а резкий и испуганный, прорезал окружающую его тишину. Он обратился к коллеге: «Эй, ты слышал?»

Ответом ему было лишь сонное ворчание. Напарник, естественно, ничего не слышал. Маленькая трещина между ними должна превратиться в пропасть непонимания. Один должен начать сходить с ума, другой считать его поехавшим параноиком.

Я ухмыльнулся в пыльном полумраке чердака. Улыбка получилась уставшей и безрадостной, как и всё в этом аду. Но это работало. Я перестал беречь силы. Пора было поднимать ставки.

Я послал следующий импульс, но уже не в одно, а в три своих устройства одновременно.

Из-под кровати, из развалившегося кресла и из щели в половице, с трёх разных сторон родился звуковой хаос. Один «шёпот» выл тонко и протяжно, словно ветер в печной трубе. Второй шипел, как разъярённая кошка. Третий бормотал что-то невнятное и бессвязное, будто чей-то бред в горячке. Звуки накладывались друг на друга, создавая жуткую, дисгармоничную какофонию, заполнившую всю комнату.

– Слышишь⁈ – уже почти кричал Недовольный, и в его голосе слышалась отчаянная истерика. – Да очнись, болван! Они повсюду!

Ответом ему был нарастающий, злой рёв здоровяка:

– Заткнись, придурок! Ты меня сейчас до ручки доведёшь! Кончай трепаться!

Но я не позволил бы ему «заткнуться». Пока они кричали друг на друга, я активировал оставшиеся «шёпоты», спрятанные в других углах. Комната буквально заговорила. Теперь звуки доносились отовсюду: с потолка доносился плач, из-за печки раздался сдавленный смешок, из тёмного угла шкафа послышались шуршание и щелчки.

Это уже не было случайным шумом. Это была осада. Атака на их слух, на их нервы, на их рассудок. Они замолчали. Я чувствовал через «Ухо» их тяжёлое, прерывистое дыхание. Они стояли спиной к спине, вглядываясь в дрожащие тени от керосиновой лампы, сжимая в белых от напряжения пальцах оружие, которое было бесполезно против призраков, внезапно населивших их дом.

Воздух в их комнате сгустился от страха. Я выдохнул и отпустил все «шёпоты» разом. Наступила оглушительная, звенящая тишина, куда более страшная, чем предшествующий ей шум.

Они не двигались, замерев в ожидании. Они будто понимали, что это затишье перед бурей. И в этом они были правы.

Теперь наступал черёд главного акта. Всё, что было до этого, всего лишь разминка. Я перевёл своё сознание на «Дрожащую Тень», чувствуя, как последние резервы воли устремляются в глиняную пластинку, спрятанную в самом тёмном углу их спальни.

«Дрожащая Тень». Согласен, название так себе, но в книге подобное устройство вообще не имело имени. Там был упор лишь на механику самого процесса. Я создавал его без надежды на успех, но вроде получилось.

С виду такая себе глиняная пластина, нагретая над пламенем свечи так, что одна из сторон стала матово-чёрной. Иглой я нанёс на эту поверхность сеть тончайших, почти невидимых каналов, это был не просто рисунок, а схема для управления светом. Принцип был не в создании голема, а в проекции образа. Пластина должна была не двигаться сама, а искажать свет вокруг себя, поглощая его и формируя в воздухе дрожащую, нестабильную тень. Чистую иллюзию, но требующую филигранного контроля.

Я перевёл своё сознание на устройство, чувствуя, как последние резервы моей силы устремляются в глиняную пластинку. В памяти всплыли строчки из книги, глава «О фантомах и миражах». Автор сухо, с множеством оговорок, описывал принцип «эфирно-световой проекции», создания стабильного иллюзорного образа за счёт тончайшего искажения света волевым импульсом. Теория была ясна, но практических указаний, как долго это может длиться, не было. Я был первокурсником, впервые запускающим сложнейший прибор, не зная, выдержит ли он нагрузку. И выдержу ли её я сам.

– Главное – чёткость концентрации, а не сила напора, – твердил я себе, как мантру, выдержку из книги. Но что выбрать, какой образ? Гигантский паук? Демоническая рожа? Нет. Эти ребята, бравшие заказ на подростка, были приземлёнными животными. Их бы не испугало неведомое, лишь то, что выглядит как часть их мира.

И образ пришёл сам, простой, как удар ножом, и жуткий, как незаживающая рана от него же. Тень человека без головы.

Я вложил этот образ в устройство, чувствуя, как глина на том конце жадно впитывает мой замысел, превращая его в проекцию для самого света.

И в углу их комнаты, где секунду назад была лишь пустота, свет сгустился, потемнел и обрёл форму. Это была расплывчатая дымка силуэта мужской фигуры в простой одежде. Но на месте головы зияла пустота.

Реакция была мгновенной. Я не мог видеть с помощью своих устройств, но по звукам и колебаниям в пространстве был способен ощущать всё происходящее внутри.

Тот, кого я мысленно звал Недовольным, издал звук, не поддающийся описанию – нечто среднее между криком и стоном. Он отпрянул, ударившись спиной о стену, и замер, уставившись на видение широко раскрытыми, полными чистого, животного ужаса глазами. Его рука с зажатым в ней ножом бессильно опустилась.

Бас, всегда такой уверенный, медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по силуэту, задержался на зияющей пустоте вместо головы… и он перестал дышать. Его могучая грудь замерла в полувдохе.

Они не кричали, лишь смотрели на эту немую, безголовую тень, и их реальность, выстроенная на силе, жестокости и примитивной логике, дала трещину, грозя развалиться вдребезги.

А я, сидя в сарае, чувствовал, как связь с Тенью истончается, становится зыбкой, как паутинка. Я не знал, сколько ещё продержусь. Секунду? Десять секунд? Но почти видел их лица. И понимал, что даже мгновения этого безумия хватило с лихвой.

Они застыли, парализованные видением, их разум отказывался обрабатывать эту немую, безголовую реальность. Я чувствовал, как последние капли сил уходят на поддержание проекции. Ещё секунда и я рухну.

И тогда я вложил всё, что осталось, в последний, отчаянный рывок.

Я отпустил Тень. Она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь дрожащую пустоту. Но в этой оглушительной тишине, пока они ещё не успели перевести дух, я выдал Голос.

Единый, собранный из дюжины «шёпотов» хор, слившийся в один глас с низким, металлическим тембром, не имевшим ничего общего с человеческим. Он прозвучал не с одного направления, а сразу везде, практически внутри их собственных черепов, в самом воздухе, который они вдыхали.

Фраза была проста, как приговор, и не оставляла места для сомнений:

«Уходите! Или останетесь здесь навсегда…»

Эффект был мгновенным. Я услышал через «Ухо» сдавленный, истеричный вопль, грохот отброшенного оружия, топот ног, рвущихся к выходу, несущихся прочь, ломая дверь.

А я.… Я застонал и рухнул на колени в пыль чердака, чувствуя, как связь рвётся, а мой мир погружается в липкую, безразличную черноту. Я сделал это. Ценой всех своих сил, но сделал.