Текст книги "Данилов (СИ)"

Автор книги: Сергей Хардин

Соавторы: Сергей Измайлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 14

Рассвет застал меня у ворот кузницы. Воздух был холодным и звонким, пахло дымом и скошенной травой. Внутри уже копошились тени с фонарём, это были Гришка с Митькой и Женькой. Они пришли ещё затемно, и это простое рвение вызвало во мне чувство радости.

– Список не забыл? – Гришка, скривившись, разминал затёкшую ногу.

Я кивнул, доставая из кармана испещрённый мелким почерком лист.

– Вывозим весь хлам на подводе, – сказал я, указывая пальцем на пункты в тексте. – Она подойдёт к семи. Потом щели конопатить, кладку местами подмазать, но самое главное подвал. Его надо убрать до чистоты.

Парни молча принялись за работу. Я помогал сортировать нужное от ненужного, наблюдая, как они грузят на тележку обломки кирпича, сгнившие доски и безнадёжно ржавое железо. Каждый скрип колеса, увозящего мусор, был шагом к тому, чтобы это место становилось по-настоящему моей лабораторией.

Когда подвода, гружённая хламом, укатила, скрипя и тарахтя по неровной мостовой Собачьего переулка, мы спешно двинулись на рынок. Я шёл впереди, чувствуя себя не столько покупателем, сколько прорабом, отправляющимся за кирпичами для своей новой крепости. Гришка и Митька шли по бокам, их бдительные взгляды скользили по встречным, старые привычки умирали медленно. Женька плелся сзади, зевая.

Рынок встретил нас оглушительной какофонией жизни: криками разносчиков, мычанием скотины, скрипом телег и густым, многослойным запахом, в котором смешались ароматы испечённого хлеба, вяленой рыбы, свежей зелени и дёгтя. Солнце, выглянувшее выше крыш, припекало спины и золотило луковки церквей вдали.

Я шёл, не просто покупая, а изучая этот живой организм: вот торгуют лесом, и я замечаю, что у одного поставщика доски сыроваты, с синевой, а у другого наоборот, выдержанные, плотные. Мозг автоматически оценивал качество, просчитывал куда и сколько уйдёт, выбирал оптимальное сечение для балок.

– Досок вот этих, два десятка, – отчеканил я, постучав по приглянувшейся стопке. – Гвоздей сорокакопеечных, четверть пуда. Извёстки мешок. Штукатурки…

Торговец, дородный мужчина в засаленном фартуке, смотрел на меня с нескрываемым удивлением: молод, а говорит, как строитель со стажем. Я чувствовал на себе его оценивающий взгляд, но это меня лишь забавляло. Пусть думают что угодно. Я платил звонкими монетами из вчерашней премии, и это ощущение – платить за своё, за настоящее, было слаще любой конфеты. Каждый выложенный рубль был не тратой, а инвестицией в будущее. В себя.

Следующей точкой стала скобяная лавка, затерявшаяся в ряду подобных, но выделявшаяся почти казарменной чистотой. На полках ровными рядами лежали свёрла, напильники, молотки; в воздухе густо пахло калёным металлом и машинным маслом. За прилавком, выписывая что-то в гроссбухе чётким, почти каллиграфическим почерком, сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в аккуратно подстриженных висках и умными, замечающими всё глазами. На его поношенной, но безупречно чистой тужурке тускло поблёскивала старая медаль. Бывалый солдат, сразу видно.

Я протянул ему свой, уже слегка помятый за утро список.

– Здравствуйте. Нужно вот это, и это. Ключ разводной на дюйм, пару ножовок по металлу.

Он взял лист, пробежал глазами, и его взгляд стал острее. Он поднял на меня глаза, оценивающе, без тени подобострастия торговца.

– Гвозди-то я тебе дам хорошие, не те, которые на изгибе лопаются, – сказал он спокойно, с лёгкой хрипотцой. – А вот сталь на зубилах лучше сам посмотри. – Он протянул мне одно из них, лежавшее на прилавке.

Я взял инструмент, ощутив его холодную тяжесть в руке. Повертел, посмотрел на свет, на угол заточки. Знания из прошлой жизни всплыли сами собой, сложившись в готовый вердикт.

– Угол заточки верный, но вот структура неоднородная. – Рассуждал я вслух. – Видно, перекалили. Будет крошиться.

В лавке на секунду воцарилась тишина. Солдат-торговец смотрел на меня с некоторым удивлением.

– Разбираешься, – констатировал он, и в его голосе прозвучало то самое уважение, которое здесь, среди железа и инструмента, значило куда больше, чем любая лесть. – Меня Семёном звать. Семён Игнатьевич. Спроси, если что понадобится посерьёзнее. Не всё на прилавке лежит. Ну а если что совсем не от мира сего, – тут он усмехнулся, – то недалеко старик-переплётчик работает. Говорят, знает многое, – тут его улыбка стала несколько натянутой.

– Алексей, – кивнул я, чувствуя, как натянутая струна наконец ослабла. Я только что прошёл негласный тест и приобрёл не просто поставщика, а человека, чьё мнение уже сейчас казалось ценнее иного инженерного диплома.

Утро выдалось настолько насыщенным, что я едва не опоздал на смену. С рынка пришлось бежать со всех ног, на ходу сминая в кармане оставшиеся купюры со сдачей. Весь день в механическом цеху прошёл в своеобразном раздвоении: руки автоматически выполняли черновую работу по модернизации системы охлаждения, а мысли были там, в Собачьем переулке.

Я мысленно прикидывал, как лучше укрепить дверь, как расставить верстаки, как организовать вентиляцию в подвале. Федот Игнатьевич пару раз бросил на меня испытующий взгляд. Я отрешённо молчал, и это, видимо, казалось ему подозрительным.

Но вот прозвучал гудок, и я, не теряя ни минуты, снова направился к рынку, к той самой скобяной лавке. Преобретя всё, чего не доставало, направился в сторону кузни, но по пути решил навестить ещё одно место. Сытый солдат – это верный солдат, размышлял я, и это правило должно было работать и для моей маленькой армии. В этот раз я остановился у двери другой пекарни, откуда уже тянуло сладким, пьянящим духом свежего хлеба и сдобы.

Внутри было тесно, жарко и шумно. Медные подносы поблёскивали в скупом свете, пробивавшемся сквозь запотевшее окно. За прилавком, словно добродушный генерал в этом царстве муки и жара, властвовала дородная женщина с красными от усердия щеками и невероятно быстрыми, ловкими руками. Она успевала одновременно отвечать на вопросы трёх покупателей, отсчитывать сдачу и выкладывать румяные калачи.

– Пирожков с капустой, с мясом, с яйцом, всех по десятку, – сказал я, когда подошла моя очередь.

Она, не прерываясь, кивнула и начала ловко накладывать пирожки в большой кулёк.

– Молодой человек, а вы, я смотрю, с аппетитом, – улыбнулась она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. – Студент? Технику постигаете?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил я, чувствуя, как её простое, бесхитростное любопытство смывает часть напряжённости дня.

– Это хорошо! Ученье – свет, – с назиданием в голосе провозгласила она и, закончив упаковывать покупки, сунула мне в руки ещё и пышную, золотистую булку, от которой исходил соблазнительный пар. – Это тебе, учёный. Задаром. Чтобы голова лучше работала. Меня Ариной звать. Заходи, у меня всегда для умных да голодных самое свежее найдётся.

Я взял тяжёлый тёплый свёрток и неожиданную прибавку к нему, чувствуя себя на минуту не расчетливым инженером или грозным магом, а просто молодым парнем, которому добрая женщина дала угощение. Эта простая, почти материнская щедрость тронула что-то глубоко внутри, напомнив о доме, о матери.

– Спасибо вам, Арина, – сказал я искренне, и она махнула рукой, словно отгоняя муху, и тут же переключилась на следующего покупателя.

Возвращение в кузницу было похоже на возвращение в опорный пункт после долгой вылазки. Ребята, увидев меня с огромным свёртком, оживились, ловя запахи булочной, мигом наполнившие кузню.

Мы устроили импровизированный привал на расчищенном от хлама и отмытом почти до стерильности гранитном верстаке. Пирожки Арины исчезали с молниеносной скоростью, а тёплый хлеб таял во рту, наполняя желудки приятной тяжестью и поднимая боевой дух. Я наблюдал за ними: Гришка ел с расчётливой сдержанностью, Митька с волчьим аппетитом, а Женька, забыв обо всём на свете, уминал за обе щеки.

И тут, из полумрака переулка, робко переступая порог, возникла худая, сгорбленная фигура. Старик в поношенном зипуне, с лицом, испещрённым морщинами, как высохшая земля. В дрожащих руках он заботливо нёс старый, немного примятый медный котелок. Подойдя ближе, он снял картуз и, нервно теребя его, произнёс голосом, скрипучим от возраста и неуверенности:

– Барин. Слышал, тут кузнец новый обосновался. Не смогли бы глянуть? Дырочка махонькая, а без него совсем никак.

Он протянул мне котелок. В его боковой стенке зияло небольшое прожжённое отверстие. В глазах старика читалась смесь надежды и страха. Страх, что откажут, или что запросят неподъёмные деньги. Этот взгляд был мне знаком. Таким же безысходным взглядом смотрели на инженеров крестьяне в моей прошлой жизни, когда ломался единственный механизированный плуг.

Я взял в руки котелок. Металл был тонким, но чистой меди. Ремонт по идее простой, дело пяти минут.

– Присаживайтесь, дедушка, – кивнул я на чурбак у входа. – Сейчас разберёмся.

Я раздул уже почти остывший горн, достал кусочек припоя и паяльную кислоту. Движения мои становились отточенными до автоматизма. Очистка краёв, обработка, нагрев. Раскалённое в горниле жало паяльника коснулось металла, и серебристая капля припоя растеклась, аккуратно запечатывая дыру.

Пахло жжёной канифолью и раскалённым металлом. Я работал быстро, но без суеты, чувствуя на себе взгляд старика, сначала полный тревоги, а потом затаённого восхищения. Для него это было магией, почти чудом. Для меня лишь простейшей технологией, доведённой до автоматизма в сотнях таких же мелких ремонтов в прошлом.

– Вот, – я протянул ему отремонтированный котелок, сверкающий теперь свежей заплаткой. – Держите поаккуратнее, ещё горячо.

Старик бережно, как живую птицу, взял свою обновлённую утварь. Он поворачивал котелок в руках, разглядывая работу, и на его лице медленно, как восход, проступала улыбка.

– Спасибо, барин, спасибо родной! – забормотал мужчина, залезая дрожащей рукой в карман и доставая узелок с медяками. – Всё, что есть, примите, Христа ради.

Я взглянул на горсть потёртых пятаков. Для него это, вероятно, было последним. Для меня практически ничем.

– Не надо, – я мягко отвёл его руку. – Пусть будет добрым знаком. Соседи ведь теперь.

Старик замер, не веря своим ушам. Его глаза наполнились влагой, и он, бормоча что-то неразборчивое, похожее на благословения и пожелания здоровья, начал кланяться.

– Да ладно вам, дедуля, – смущённо буркнул Гришка, наблюдавший за сценой, прислонившись к косяку.

Когда старик, всё так же кланяясь и бормоча, скрылся в переулке, Гришка фыркнул, но в его голосе не было насмешки, скорее невольное уважение к такому моему ходу.

– Ну вот, Лёх, теперь он по всей округе разнесёт, что тут святой дурак-кузнец поселился, который за спасибо работает. С утра до ночи старух с дырявыми тазами придётся отгонять.

Я вытер руки о тряпку и посмотрел на дверной проём, где только что стоял старик.

– Пусть несёт, – спокойно ответил я. – Сегодня он пришёл с котелком. Завтра, может, придёт с информацией. Или просто не станет путаться под ногами, когда это будет критично. Доброе слово и кошке приятно, Гриша. А у людей на добро память длинная.

Я не добавил вслух главного: эта «святость» и «дурость» были тончайшим расчётом. Я строил не просто мастерскую. Я строил репутацию. И первая её крупица только что ушла в переулки, неся в руках залатанный медный котелок.

Возвращение в особняк Гороховых всегда было похоже на портал в другую реальность. Пахло тут не дымом и железом, а воском и затхлой роскошью. Я только переступил порог, намереваясь проскользнуть к своей чердачной обители, как из тени ниши у лестницы материализовалась Раиса. Она стояла, вытянувшись неестественно прямо, и смотрела на меня не с прежним откровенным презрением, а с новым, сложным выражением, в котором привычная ненависть боролась с суеверным страхом. Теперь её взгляд скользил по мне, будто пытаясь разглядеть черты неведомого существа, притаившегося в обличье бывшего гимназиста.

– Вячеслав Иванович вас к себе в кабинет требуют, – произнесла она отрывисто, голос её был ниже и напряжённее обычного. – Сейчас. Ждут.

Она не добавила привычного едкого комментария, не скривила губы. Просто отступила назад, давая мне пройти, и её молчаливая настороженность была красноречивее любых слов. Я кивнул, не удостоив её взглядом, и направился вглубь дома. Каждый шаг по старому скрипящему паркету отдавался в висках ровным, нарастающим гулом.

Внутреннее чутьё мне подсказывало, что предстоящий разговор не сулил ничего хорошего, но я чувствовал не страх, а холодную, собранную готовность к бою. Мой плацдарм был обустроен, союзники найдены. Пора было определить формальные границы с временным сюзереном.

Кабинет Вячеслава Ивановича был таким же, как и он сам – массивная, тёмная мебель, книги в переплётах, которые явно стояли для антуража, и тяжёлый запах дорогого табака и старых бумаг. Он сидел за письменным столом, отложив в сторону газету, и его лысая голова с седой бородкой-лопаткой была освещена лампой под зелёным абажуром, отчего лицо казалось неестественно бледным и немного нереальным.

– Алёша, садись, – мягко произнёс он, растягивая мое имя и жестом указывая на кресло напротив. Его голос пытался изобразить отеческую теплоту, но сквозь неё проступала стальная струна раздражения. – Как дела на фабрике? Слышал, ты там отличился.

Я сел, сохраняя спину прямой, и положил руки на колени. – Всё в порядке, дядя. Работаю. Осваиваюсь.

– Осваиваешься, – он нарочито медленно протёр очки платком, давая паузе повиснуть в воздухе. – Мне Борис Петрович намедни говорил, что ты у него чуть ли не главный по механике стал. Неожиданно. Откуда у Митрофанова сына такие познания? Книги читаешь? Какие?

Он снова надел очки, и его холодные глаза, увеличенные стёклами, уставились на меня с притворным участием. Я чувствовал каждый его вопрос как щуп, которым он пытался нащупать слабину.

– Стараюсь быть полезным, – парировал я, не опуская глаз. – Отец всегда говорил, что практика – лучший учитель. А книги разные попадаются, всех не упомнишь.

– Практика, – он кивнул, и его пальцы принялись барабанить по столу. – Это хорошо. Но и о репутации думать надо. Молодой человек, из хорошей семьи, а ты, я слышал, по ночам пропадаешь. В сомнительных районах. Собачий переулок, говорят. Это не лучшая компания для племянника Горохова.

В его голосе зазвучала уже откровенная сталь. Он перешёл к главному. Лицемерная завеса приличий начала спадать. Атмосфера в кабинете сразу стала густой, тяжёлой, как заводской смог.

Я чувствовал, как каждый нерв натягивается до предела, но внешне оставался спокоен, как поверхность воды перед бурей. Его слова повисли между нами откровенным вызовом. Я не стал опускать взгляд, напротив, чуть приподнял подбородок, встречая его увеличившиеся за стёклами очков глаза без тени прежней, почтительной неуверенности. Теперь я смотрел на него не как молодой племянник на старшего родственника, а как равный на равного. Как инженер на инженера. Как противник на противника.

– Благодарю за заботу, Вячеслав Иванович, – мой голос прозвучал ровно, чеканно, без малейшей подобострастной ноты. – Что касается моих познаний, то я всегда полагал, что настоящие знания не имеют сословных предрассудков. Фабрика же идеальная площадка для их проверки и применения, – я сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая ему прочувствовать вес каждого следующего слова. – Что же до моих прогулок… Вы совершенно правы, я действительно бываю в разных районах. Уверен, для будущего инженера жизненно важно знать город, в котором он работает, со всех его сторон. Это развивает не только наблюдательность, но и понимание жизни. А насчёт компании… – я чуть скосил глаза, будто вспоминая, и в голосе моём прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония, – я всегда считал, что умею отличать полезные деловые контакты от бесполезных.

Я не оправдывался, не отрицал. Я просто перевернул все его аргументы, представив их не как пороки, а как осознанные достоинства и стратегические ходы. Мои слова повисли в продымленном воздухе кабинета, и Вячеслав Иванович понял, что прежние рычаги давления, упрёки, попытки морального унижения больше не работают. Перед ним сидел не запуганный мальчик, а человек с собственной, стальной волей и чёткой позицией.

Его пальцы перестали барабанить. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо застыло, словно высеченное из жёлтого тёсаного камня.

– Полезные деловые контакты… – повторил он уже без всякого выражения, голос его был плоским и пустым. – Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что твои… начинания… могут бросить весьма определённую тень на репутацию нашей семьи. И, что куда важнее, на репутацию твоего отца.

– Репутация нашей семьи, как и репутация моего отца, – парировал я, ни на йоту не меняя интонации, – только укрепится, когда я представлю первые практические результаты своей работы. Я нахожусь здесь, в Туле, с одной целью – учиться и работать. И я именно это и делаю. Без лишнего шума и суеты.

Мы смотрели друг на друга через полированную столешницу, заваленную бумагами, и в этом молчаливом поединке взглядов он, наконец, сдался. Он понял главное – контроль надо мной он и не пытался раньше взять, а теперь и вовсе не получится, шанс на его обретение был утерян. Полностью, безвозвратно и окончательно.

Глава 15

Следующие несколько дней прошли в напряжённом ритме, разорванном между фабрикой, где я погрузился в чертежи системы охлаждения, и кузницей, где мы с ребятами методично превращали руины в рабочее пространство. Однажды, ближе к вечеру, мне понадобились специфические напильники, которых не оказалось у Семёна. Пришлось идти в центр, в более крупный торговый ряд.

Я шёл по оживлённой центральной улице, погружённый в расчёты и практические размышления. Солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от каменных особняков и магазинов. Воздух был наполнен гулом голосов, скрипом колёс, цокотом копыт по булыжнику. Я пересёк мостовую, ступая уверенно, и мой взгляд, скользя по встречным потокам людей, на мгновение зацепился за группу из нескольких молодых людей на противоположном тротуаре.

Их было трое. Двое новые, незнакомые, щеголеватые, с пустыми, развязными лицами. Но центральной фигурой снова был он. Аркадий Меньшиков.

Мир словно поставили на паузу. Звуки улицы, крики торговцев, смех, скрип экипажей отступили на задний план, превратились в глухой, безразличный гул где-то далеко-далеко. Всё моё существо, каждое моё чувство, сфокусировалось на нём.

Он стоял, чуть отклонив голову, что-то рассказывая своим приятелям с кривой, напускной ухмылкой. А потом его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на меня.

И всё в нём замерло. Ухмылка сползла с его лица, как дряхлая маска. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он не дёрнулся, не отпрянул, он застыл, окаменел. Его широко распахнутые глаза были прикованы ко мне через уличную толчею.

Я тоже остановился. Не потому, что испугался. А чтобы дать ему посмотреть. Чтобы он как следует прочувствовал каждую крупицу этого мгновения.

В его глазах бушевала буря. Я читал её, как открытую книгу. Ярость. Старая, такая знакомая, кипящая ненависть за все унижения. Но теперь её перекрывало нечто новое, куда более глубокое и дикое. Животный, иррациональный страх. Тот самый страх, что слышался в истеричных рассказах его наёмников о «демонах» и «проклятиях». Он смотрел на меня и видел не просто соперника, не просто физического противника. Он видел нечто непонятное, не укладывающееся в его картину мира. Нечто, что может сломать не только тело, но и разум. И этот страх был сильнее ненависти.

Я не менял выражения лица. Оно было абсолютно бесстрастно, как маска из льда и стали. Я не улыбался, не хмурился, не демонстрировал превосходства. Просто смотрел. Прямо. Спокойно. Неотрывно. Мой взгляд был тихим, бездонным колодцем, в который он боялся упасть.

Секунда растянулась в вечность. Его приятели, заметив его оцепенение, перестали хихикать и с недоумением уставились то на него, то на меня. Один из них что-то пробормотал, тыча его локтем в бок.

И Аркадий Меньшиков сломался.

Он резко, почти судорожно, отвёл взгляд. Он не выдержал моего молчаливого давления. Его лицо залила густая краска стыда и бессильной ярости, на висках заиграли желваки. Он что-то резко, сдавленно бросил своим спутникам, но не слова, а какой-то хриплый, звериный звук и, резко развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь, расталкивая толпу. Его спутники, ошарашенные, бросились за ним, оглядываясь на меня с тупым недоумением и зарождающимися вопросами.

Я остался стоять на своём месте. Шум улицы постепенно вернулся, ворвался в сознание с прежней силой. Я медленно перевёл дыхание, которого сам не замечал, как затаил.

Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от точного расчёта. Психологическая атака на наёмников дала свои плоды. Их панические рассказы сделали за меня половину работы. Меньшиков был морально сломлен, его боевой дух подорван.

Но я не был настолько наивен, чтобы считать это концом. Напротив. Испуганный, униженный зверь, загнанный в угол, куда опаснее того, что бросается в открытую атаку. Прямая конфронтация, драка, даже наёмные убийцы, это методы, которые я уже научился парировать. Теперь он понял их неэффективность.

– Он не сдался, – пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью. – Он просто понял, что простая драка не сработает. И что грубая сила против меня бесполезна.

Я тронулся с места, продолжая свой путь, но мысли уже работали в новом направлении, прокладывая возможные тропы его следующего удара.

Теперь будет что-то другое. Не кулаки и не обрезы. Интриги? Давление через отца? Через Вячеслава Ивановича? Использование своего административного ресурса, связей?

Он видел во мне угрозу, которую нельзя устранить физически. Значит, он попытается уничтожить меня социально, репутационно, по правилам того мира, в котором он вырос. И это делало его в десять раз опаснее. Война только что перешла на новый, куда более изощрённый и коварный уровень.

* * *

Следующие несколько дней я носил в уме рекомендацию Семёна Игнатьевича, как носят за пазухой заговорённую монету – бережно, с надеждой и некоторым трепетом. Мне позарез надо было найти того самого переплётчика, не зря же он был упомянут таким заговорщицким тоном, в нём что-то есть. Выбраться удалось только в один из вечеров, когда фабричный гудок пробил окончание смены, а обязанности в кузнице можно было на некоторое время передоверить Гришке.

Указанный Семёном переулок оказался в стороне от той улицы, тихий и глухой, словно заснувший десятилетия назад. Стены домов здесь были темнее, тротуары уже, а воздух неподвижнее. Искомый полуподвал обнаружился по слабому свету, едва пробивавшемуся сквозь пыльное, почти матовое окно у самой земли. Спуск по каменным, вогнутым посередине от тяжести лет ступеням вызвал странное чувство, будто я не просто вхожу в здание, а погружаюсь в иной, более древний и медлительный пласт реальности.

Дверь, низкая, из толстого дуба, с железными накладками, поддалась не сразу, с тяжёлым, противным скрипом. И этот звук словно сорвал печать с того, что хранилось внутри.

Воздух ударил в обоняние не резко, а навалился плотной, тёплой волной. Это был не просто запах. Это был коктейль из ароматов, говорящий о сути этого места: сладковатый дух старой, выдержанной кожи, резковатая нота столярного клея, терпкость пыли, въевшейся в бумагу за долгие годы, и под всем этим едва уловимый, горьковато-пряный шлейф сушёных трав и чего-то ещё, металлического, возможно, чернил или окисленного свинца.

Свет от лампы под зелёным абажуром на верстаке выхватывал из полумрака бесчисленные стопки книг, свитков в кожаных футлярах, ящики с металлическими литерами и инструментами непонятного назначения. Хаос был лишь кажущимся. Присмотревшись, я улавливал в расположении стопок и ящиков свою, тайную логику.

За верстаком, в лучах своего собственного, локального солнца, сидел хозяин этого царства. Сухонький старичок в далеко не новом, но безупречно чистом жилете и холщовых нарукавниках. Его сгорбленная спина и полная поглощённость работой делали его похожим на древнего алхимика над ретортой.

Только его ретортой был потрёпанный кожаный переплёт, а тонкие, костлявые пальцы с невероятной ловкостью и точностью сшивали его прочной суровой нитью. Он не подал вида, что заметил мой приход, но я понял, что он не упустил этот факт из виду. Тишину нарушал лишь скрип иглы, проходящей через кожу, да моё собственное, внезапно громкое дыхание.

Я постоял мгновение, давая глазам адаптироваться, и сделал шаг вперёд. Скрип половицы под ногой прозвучал, как прощальный лебединый крик.

– Если мебель перетягивать – это не ко мне, – проговорил он, не отрывая взгляда от работы. Голос его был негромким, слегка хриплым, и в нём не было ни раздражения, ни интереса, лишь констатация факта, словно он разговаривал с призраком. – И дешёвых романов, от которых слезятся глаза, тоже не держу.

Я подошёл ближе, к самому краю верстака, заваленного инструментами, катушками ниток и обрезками кожи. Он всё ещё не смотрел на меня, всё его внимание было поглощено идеальным стежком.

– У меня к вам дело не по переплёту, – сказал я, понизив голос почти до шёпота, боясь нарушить заклинание, что витало в воздухе. – По оценке. И, возможно, по поиску.

Только тогда его пальцы замерли, заканчивая очередной стежок. Он медленно, как бы нехотя, отложил в сторону шило и поднял голову. Его лицо было изрыто морщинами, но не дряхлое, а скорее высеченное временем из старого, прочного дерева. Но главное – его глаза. Увеличенные толстыми линзами очков, они были не по-старчески мутными, а острыми, пронзительными, цвета старого свинца. Они пробежали по мне с головы до ног, производя быстрый, безошибочный анализ. Я почувствовал, как под этим взглядом стирается моя внешняя оболочка гимназиста, племянника Горохова, рабочего. Этот человек смотрел глубже, пытаясь разглядеть саму суть, намерение, что привело меня сюда.

– Оценка? – переспросил он, снимая очки и методично протирая их небольшим кусочком замши. – Что ж. Показывай.

Я осторожно, почти с благоговением, достал из внутреннего кармана своё сокровище – книгу «О свойствах материй и внушении воли». Я развернул её из мягкой холстины, в которую она была упакована до моего вмешательства, и положил на свободный угол верстака, прямо в круг света от лампы.

Он не стал сразу хватать её. Сначала просто смотрел. Молча. Его взгляд скользил по переплёту, по стёртому тиснению, по углам, укреплённым когда-то рукой мастера. Потом, движением, полным неспешного, почти ритуального уважения, он взял книгу в свои руки. Его длинные, чуткие пальцы обвели корешок, провели по краям страниц, ощупали кожу. Казалось, он читал её историю не через текст, а через саму материю.

– Любопытный экземпляр, – прошептал он наконец, и в его ровном, безжизненном голосе появились первые живые нотки глубочайшего профессионального интереса. – Не академического издания. Шрифт… не здешний. Бумага… особая, чувствуется ручная работа. – Он бережно открыл книгу, пробежался по страницам, кивая сам себе, будто сверяясь с невидимым каталогом в своей голове. – Береги её. Такие вещи… они на вес золота. А чаще и вовсе бесценны. Их не покупают. Их находят. Или они находят тебя.

– Я это понял, – тихо ответил я, чувствуя, как в груди замирает надежда. – Именно поэтому и пришёл. Мне нужны… похожие источники. Знания.

Он закрыл книгу и снова посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд стал тяжёлым, взвешивающим, оценивающим уже не книгу, а меня самого.

– Источники бывают разными, – произнёс он медленно, с расстановкой, вкладывая в каждое слово скрытый смысл. – Не все они лежат на полках. И не все… безопасны для непосвящённого. Некоторые знания… они как ртуть. Удержишь, то станешь сильнее. Упустишь, и они отравят всё вокруг.

Он не сказал «нет». Он не захлопнул дверь. Он лишь обозначил границы, предупредил о рисках, дал понять, что путь этот не усыпан розами. И в этом осторожном предупреждении было больше надежды и потенциального доверия, чем в любой готовой помощи.

– Я понимаю риски, – сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – И готов платить. Не только деньгами.

Аристарх (я мысленно дал ему это имя, оно, казалось, идеально подходит ему) внимательно посмотрел на меня. В глубине его свинцовых глаз, казалось, мелькнула искорка чего-то – то ли любопытства, то ли одобрения, то ли того и другого вместе в неравных пропорциях.

– Возможно, – произнёс он наконец, сдвинув в сторону книгу тем же бережным движением. – Оставь её мне на неделю. Переплёт требует реставрации, иначе рассыпится. А пока… возвращайся к своей работе. Если будут какие новости, я дам знать.

Я кивнул, понимая, что это всё, что я могу получить сейчас. Это был не отказ, а испытание. Он снова надел очки, взял в руки шило и вернулся к прерванной работе, словно наш разговор был лишь кратким перерывом в его вечном диалоге с книгами. Но я заметил, как его взгляд на прощание скользнул по моим рукам, загрубевшим от фабричного труда и недавних работ в кузнице, и в этом взгляде было нечто вроде уважения.

Я развернулся и вышел, снова преодолев сопротивление тяжёлой дубовой двери. Воздух вечернего переулка показался невероятно свежим и холодным после немного спёртой, насыщенной атмосферы лавки. Я сделал глубокий вдох, чувствуя лёгкое головокружение. Дверь в мир магических знаний не была захлопнута. Она была приоткрыта на крошечную, но вполне ощутимую щель. И сейчас этого было достаточно. Первая ниточка была намотана на клубок.

Я шёл по темнеющим улицам, и в голове моей уже строились планы. Нужно было ускорить обустройство кузницы. Нужно было сделать первый доход, чтобы иметь чем платить за будущие знания. И нужно было быть готовым к тому, что, когда Аристарх (я только сейчас понял, что так и не спросил, как его зовут на самом деле) «даст знать», игра пойдет по совершенно новым, неизведанным правилам.

Вечер уже окончательно вступил в свои права, окрашивая небо над Тулой в густые синие тона, когда я возвращался в Собачий переулок. В кузнице предстояло проверить, как ребята справились с поставленными задачами, да забрать чертежи.

Стоило почти подойти к воротам, как моё внимание привлекло движение у забора. Группа ребятишек, человек пять-шесть, стояла в нерешительности, перешёптываясь и толкая друг друга локтями. Самому старшему из них было лет десять, не больше. Они были одеты бедно, но чисто, а их лица, загорелые и веснушчатые, выражали смесь страха, любопытства и решимости. Увидев меня, они замерли, словно стайка воробьёв, застигнутая врасплох.