Текст книги "Чернокнижник с Сухаревой Башни (СИ)"

Автор книги: Сергей Благонравов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Личное досье – интересное чтиво, скажу я вам. Тут тебе и замечен, и не замечен. Лоялен и сомнителен. Описание психотипа и много других мудреных слов. Зато я теперь хоть что-то знал о себе, потому что память от Алексея оставалась чужой. И как запустить этот процесс слияния – было для меня полной загадкой.

– Ты знаешь, почему меня в столице «шарлатаном» кличут? – спросил я у Прохора, разжигающего камин.

Прохор замер. Щипцы звякнули о каменный пол.

– Ваше сиятельство… я не…

– Прямо говори. Ты же слышал.

– Слышал, – выдохнул он. – Говорят, дар у вас ненастоящий. Что вы… подделка.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом темнел заброшенный сад.

– Если бы подделка. Сломанный. – Я повернулся, ткнул пальцем в грудь. – У Льва сила копилась, как вода в бочке. У Маши – тоже, хоть и мало. А у меня…

Я развёл руки, показывая пустоту между пальцами.

– Дырявая бочка. Всё, что вольёшь, – тут же вытекает. Отец десять лет лекарей водил, учителей нанимал. Результат? – Я указал на папку. – «Магический дар нестабилен, внутренний резервуар дефектен». Красиво, да?

– Поэтому вы с братом на границу и поехали? – тихо спросил он. – Искали… лекарство?

– Искал волшебную таблетку, – я усмехнулся беззвучно. – Китайские артефакторы, древние рецепты… Всё, что угодно, лишь бы стать полноценным. А нашёл только смерть брата и позор.

Прохор наклонился, поднял щипцы.

– А теперь что будете делать?

– То, что всегда делал, – сказал я, глядя на свои руки – чужие, руки аристократа. – Буду работать с тем, что есть. Даже если это дырявая бочка.

Наблюдая за движением пламени, я представил кривую тепловыделения, потоки энергии в древесине разной плотности и бесполезный потенциал, что бесследно улетучивался в трубу. «КПД ниже двадцати процентов – какое расточительство», – пронеслось у меня в голове.

И тогда пазл наконец сошелся, разрешив вопрос о том, почему я, в отличие от магического инвалида Алексея, мог направлять энергию кристаллов и замыкать потоки, словно живой рубильник. Ответ оказался пугающе прост: моя душа – душа инженера, рожденная в мире с другими физическими законами, – подходила к энергии как технарь к источнику питания, сразу ища баги и обходные пути. То, что для него было проклятием «дырявой бочки», для меня стало преимуществом, ведь я не пытался копить силу в себе, а лишь искал, куда ее можно подключить.

От этой мысли по коже пробежал холодок, а затем вспыхнул сухой, безжалостный восторг инженера, нашедшего изъян в фундаменте чужой вселенной: они носили воду ведрами из собственного колодца, а я вдруг осознал, что могу пробить его стенку и подвести трубу прямо к подземной реке. Но вместе с восторгом приполз и страх, ведь без учителей, без гримуаров, только методом проб и ошибок, где ценой провала мог стать взрыв, мне предстоял тяжелый путь развития.

И тогда я мысленно обратился к Алексею, чье имя теперь носил, с холодной решимостью: «Твоя поломка – мой уникальный интерфейс. Ты хотел силы? Ты ее получишь – не той, о которой грезил, а той, что разорвет паутину, в которую мы оба попали, силой логики против их догмы».

Мысль требовала проверки. Я опустил взгляд на камин, где Прохор только что поправлял поленья.

– Прохор. Отойди от огня.

– Ваше сиятельство? – Прохор обернулся с щипцами в руке.

Я отказался от объяснений. Просто шагнул к очагу, чувствуя, как чужое тело – тело Алексея – отзывается легкой дрожью на близость жара. Другой подход – перенаправлять. Я сосредоточился на градиенте, забыв о самом пламени: раскалённое ядро – холодный камень.

И мысленно наклонил эту незримую плоскость.

Сначала пустота. Потом из камина вырвался густой, белесый холод, заместивший огонь. Он шипящим вихрем ударил в противоположную стену. Камень покрылся изморозью с треском лопающегося стекла. В самом очаге пламя стало призрачно-синим, безжизненным – его жар угас.

– Господи помилуй! – Прохор отпрыгнул, уронив щипцы. Звяканье металла о камень прозвучало оглушительно в мертвой тишине, что воцарилась после шума. – Что вы… что это?!

– Перераспределение, – сказал я глухо. – Я создал холод, переместив тепло отсюда… и направив его туда.

– Это колдовство иного рода! – выдохнул Прохор, прижимаясь к стене. Его глаза округлились от ужаса. – Такое невозможно! Магия греет, жжёт, светит… а здесь мороз рождается из огня! Вы… вы дыру в мире проделали?

Его слова попали в самую точку. Дыру. Шунт.

– Возможно, – я повернулся к нему, и моё лицо, должно быть, выражало полную тревогу. – Именно дыру.

В этот момент со стола донёсся тонкий, высокий звук – будто печально запела хрустальная струна. Это звенел посох, прислонённый к креслу.

Прохор перевёл на него взгляд, и его страх сменился суеверным ужасом.

– Он живой… Он вас чувствует.

– Он чувствует иное, – поправил я, подходя к посоху. Дерево под пальцами было ледяным. – Он чувствует нарушение правил. Как компас возле магнита.

Я снова посмотрел на камин. Мысленно вернул «плоскость» на место. Синее пламя дрогнуло, вспыхнуло привычным жёлто-оранжевым цветом, и в комнату снова хлынуло тепло. Иней на стене начал таять, оставляя тёмные мокрые пятна.

– Видишь? – я обернулся к Прохору, стараясь говорить твёрже, чем чувствовал сам. – Контроль. Я отказываюсь от колдовства, я управляю процессами. Именно это нам и требуется в подземелье.

Но Прохор уже смотрел на меня с утраченной надеждой. В его глазах читался животный страх человека, который увидел, как его господин играет с силами, которые стоит оставить в покое. Он медленно поднял щипцы.

– Управлять… – повторил он без выражения. – А если в следующий раз дыру оставить открытой?

Солнце едва пробивалось сквозь заколоченные окна, рисуя на пыльном полу бледные полосы. В воздухе все еще висела вчерашняя прохлада подземелья, смешанная со сладковатым запахом гниющего дерева. Я стоял посреди гостиной, засунув в сумку последние припасы – бутылку воды, кусок чёрствого хлеба, найденного Прохором в кладовой, и самое главное – потрёпанный «Бестиарий особняка».

– Ваше сиятельство… Алексей Игоревич, – начал Прохор, голос его дрожал. – Может, оставить эту затею с подземельем? Мы кристаллы в городе купим... Накопим как-нибудь...

Я промолчал. Достал из сумки «Бестиарий», но оставил его закрытым. Положил на стол рядом со шкатулкой Меншикова.

– Прохор, – сказал я тихо. – Ты в Нижнем Тагиле паровые машины видел?

Он поднял голову, сбитый с толку.

– Какие машины? У нас на заводе до сих пор водяное колесо…

– Именно, – перебил я. – Все думают: чтобы сила была, нужно больше пара, больше топлива. А если котёл дырявый? Если весь пар уходит в свисток?

– Вы опять про ваш дар, – пробормотал он. – Так вы же князь. У вас кровь…

– Кровь? – я хлопнул ладонью по книге. – У Льва кровь. Он силу копил, как воду в бочке. У Маши – тоже, хоть и слабо. А у меня, Прохор, – я ткнул пальцем в грудь, – дырявый сосуд. Сито. Всё, что вольёшь, тут же вытечет. Понимаешь?

Он смотрел на меня, медленно соображая.

– Так вы… пустой?

– Далеко от истины! – я встал, зажигая жесты. – Я лишён ёмкости. Я – провод. Труба. Они носят воду вёдрами, а я хочу проложить акведук прямо к реке. Если найду, куда его подключить.

– К реке? – Прохор смотрел на меня, как на сумасшедшего. – Вы про эти кристаллы? Про сиреневую опушку?

– Я про то, что сила – она везде, – я сел рядом, понизив голос. – В камнях, в воздухе, в этих светящихся грибах. Маги её копят в себе, а я… я хочу брать её прямо оттуда. Без посредников.

– И как? Молитвой?

– Схемой, – я открыл «Бестиарий» на рисунке кузнечика. – Вот смотри. Он злой у кладки. Значит, у него программа – защищать. Энергия идёт на атаку. А если я найду его «центральный узел» и… перенаправлю импульс?

– Вы хотите оставить его живым, только перепрограммировать? – в голосе Прохора прозвучало сомнение, но и искра любопытства.

– Я хочу понять правила системы, – сказал я. – И играть по своим. Мы завтра не на охоту идём, Прохор. Мы на тест-драйв новой логики.

– А если логика окажется ошибочной? – спросил он тихо.

– Тогда, – я хлопнул его по плечу, – будешь тащить меня обратно, истекающего кровью. Готов?

Он долго смотрел на свечу, потом кивнул.

– Готов. Только… давайте без перегибов.

– Договорились, – я ухмыльнулся.

Я раскрыл «Бестиарий» на странице с кузнечиком и поставил книгу, между нами, как карту перед операцией.

– Смотри, – ткнул я в схему. – Видишь эти стрелки? Это система. Энергия идёт от кристаллов в почве через корни сирени, попадает в тварь, преобразуется в импульс атаки.

Прохор склонился, морща лоб.

– Как паровая машина?

– Почти. Только вместо пара – магия. И вместо котла… – я обвёл пальцем рисунок брюшного сегмента. – Вот здесь, между третьим и четвёртым сегментами, должен быть узел преобразования. Слабое место.

– Вы намерены его… обезвредить? – Прохор посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. – Остановить, сохранив жизнь?

– Хочу понять правила, – я закрыл книгу. – Они все здесь играют в одну игру: копят силу, тратят, снова копят. А если я лишён способности копить?

– То… – Прохор задумался. – То надо найти, где сила уже есть, и взять её.

– Взять? Отказано. – Я встал, взял со стола посох. – Направить. Они носят воду вёдрами. А я хочу быть трубой. Подключиться к реке и пустить поток туда, куда нужно.

– К реке, – повторил Прохор медленно. – То есть… к этим кристаллам?

– К ним, к свету на потолке, к энергии в воздухе. Ко всему, что уже здесь, но остаётся вне их поля зрения, потому что смотрят исключительно внутрь себя.

Прохор молчал секунду, потом кивнул – коротко, резко, как солдат, получивший приказ.

– Ладно. Только… труба тоже может лопнуть.

– Осведомлён, – я ухмыльнулся. – Поэтому ты будешь следить за давлением. Готов?

– А куда я денусь? – он вздохнул, но в уголках глаз дрогнула тень улыбки.

– Слушай сюда, – сказал я, переходя в наступательный тон. Откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, сделав вид, что полностью уверен. Театр был необходим. – Вот, смотри. «Окрестности первой развилки, район так называемой „Сиреневой опушки“». – Я зачитал вслух, стараясь, чтобы голос звучал как у лектора на увлекательной экскурсии. – «Отмечается повышенная активность земляных кузнечиков-копьеносцев, вида Gryllotalpa bellicosus. Насекомые размером с кошачью лапу, агрессивны при приближении к кладке. Угрозы для подготовленного искателя лишены – панцирь хрупкий, уязвимы для дробящих ударов».

Прохор побледнел ещё сильнее.

– Котлапа… белликоза? Размером с лапу? Алексей Игоревич у меня на родине волки по улицам бегают, а тут… насекомые!

– «Однако, – продолжил я, повышая голос, перекрывая его нытьё, – именно в зоне корневищ местной подземной сирени (Syringa subterranea) зафиксированы частые выходы синих кристаллов типа „Ледяная слеза“. Кристаллы малой величины, но высокой чистоты. По записям журнала добычи – район десятилетиями оставался без посещений ввиду скудности фауны высшего порядка, что могло привести к значительной аккумуляции энергии в минеральных отложениях».

Я захлопнул книгу с выразительным стуком.

– Понимаешь? Это концентрат. Сто лет никто не копал! Представляешь, какая там теперь сила накопилась? Мы возьмём десяток – и нам хватит на то, чтобы… – я сделал паузу для драматизма, – чтобы купить тебе новые сапоги. И мне – новый плащ. И, возможно, даже нанять приличный экипаж, а не ту развалюху, на которой мы сюда прилетели.

Прохор смотрел на меня, и в его зелёных глазах шла борьба. Страх – с одной стороны. Стыд за свою трусость – с другой. И та самая, уже знакомая мне, пытливая надежда простого парня, который хочет верить, что его господин – далёк от безнадёжного дурака.

– Я… я просто слуга, – прошептал он, но уже без прежней уверенности. – Я далёк от охотника, мага, воина. Меня ж там… убьют. Растопчут эти ваши котолапы.

– Твоя задача, – отрезал я, вставая и суя «Бестиарий» ему в руки, – таскать за мной сумку, светить фонарём и избегать ударов. А биться… – я взял со стола свою новую булаву, ощутив её зловещую, успокаивающую тяжесть, – буду я.

Я сказал это уверенно, почти броско. Внутренне же холодный инженерный расчёт тут же выдал поправку: «Буду я. При условии, что „земляной кузнечик“ будет размером именно с кошачью лапу, а не с телёнка, и, если посох согласится направлять энергию в него, а во мне – сохранять. И если в корнях сирени окажутся кристаллы, а не гнёзда гигантских червей».

Но Прохору видна была только внешняя оболочка – решительный взгляд, твёрдая поза, булава в руке. Он глубоко, со свистом вдохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Потом кивнул, коротко и резко.

– Ладно. Только… только вы уж меня будьте со мной там, а?

В его голосе прозвучала старая, забытая обида солдата, которого предали свои. И что-то во мне, может, ещё алексеевское, ёкнуло.

– Останусь с тобой, – сказал я просто, без пафоса. – Мы с тобой теперь на необитаемом острове, помнишь? Друг у друга только и есть. Пойдём. Пока темноты мало – самое время.

Через десять минут мы вышли на опушку. Здесь деревья редели, уступая место зарослям низких, приземистых кустов с тёмно-зелёными, почти чёрными листьями. И на них, вопреки всей подземной логике, висели гроздья мелких, бледно-лиловых цветов, источающих тот самый сладкий, сиреневый запах. Syringa subterranea.

Тишину нарушил резкий, стрекочущий звук. Из-под корня ближайшего куста выскочило оно.

Кузнечик. Но какой. Размером действительно с крупную кошачью лапу, а то и больше. Его хитиновый панцирь отливал грязно-коричневым, как высохшая глина. Над огромными, фасеточными глазами торчали два острых, саблевидных отростка – те самые «копья». Он замер, оценивая нас стрекотом.

– Вот… вот он, – прошептал Прохор, и фонарь в его руке задрожал.

Стрекот раздался с трёх сторон сразу.

– Нас окружили! – Прохор рванул фонарь вправо, влево. В лучах мелькнули коричневые панцири, саблевидные копья.

– Спокойно! – я вырвал булаву из петли на поясе. – Свети на стыки панциря! Третий сегмент!

– Их трое!

– Я вижу! А теперь копай под корнями, пока они на мне! Ищи кристаллы!

Первый кузнечик прыгнул. Я встретил его булавой – удар отдался болью в плече. Тварь отлетела, зашипела.

– Не поддаётся! Земля как камень!

– Рой ножом! – второй атаковал сбоку. Острое копьё скользнуло по голенищу, оставив царапину. – Быстрее, Прохор!

Сзади раздался стон, потом – звук рвущейся земли.

– Нашёл! Синие! Их тут… несколько!

– Бросай один сюда! – я отпрыгнул от двойной атаки, едва удерживая равновесие.

Что-то холодное и твёрдое ударило о мох у моих ног. Кристалл.

Я оставил его лежать. Вместо этого наступил на него, вжал в упругую почву.

– Свети на потолок! На самое скопление звёзд!

– Куда?!

– Вверх, чёрт возьми!

Луч рванулся к своду. Я вскинул посох, мысленно соединил кристалл под ногой, дерево в руках и сияющую точку наверху.

– ГОРИ!

Посох вздрогнул, из его набалдашника вырвалась тонкая, ослепительная игла света. Она ударила в скопление светящихся кристаллов на потолке.

Хлопок. Дождь раскалённых осколков.

Кузнечики взвыли. Один рассыпался, два других метались в дыму.

Через пять секунд всё стихло. На мху тлели три обугленные туши.

Я опустил посох, дыхание сбилось. Прохор стоял с раскрытым ртом, в одной руке – фонарь, в другой – сжатые в кулак кристаллы.

– Вы их… – он остался без слов.

– Мы, – поправил я. – Ты нашёл батарейку. Я просто замкнул контакт.

Я вытер пот со лба, разжимая онемевшие пальцы.

– Сколько?

Прохор разжал ладонь. Четыре синих кристалла холодно светились в темноте.

– Четыре. И… они тяжёлые. Как будто заряженные.

– Концентрат, – я взял один, почувствовал лёгкое покалывание в пальцах. – Хватит на все.

Он хотел что-то сказать, но вдруг замер. Его глаза расширились.

– Алексей Игоревич… – он ткнул пальцем за мою спину. – А это… что за мишка в кустах?

Я медленно обернулся.

Из-за ствола карликовой берёзы на нас смотрели два тлеющих угля. Шкура – тёмная, лохматая, с искрящимися вкраплениями. Размером с телегу.

– Это земляной страж, – сказал я тихо, отступая на шаг. – Или местный ландшафтный дизайнер. И он явно полон решимости охранять свою сирень.

Существо крякнуло. С его шкуры посыпались искры, запахло проблемами.

– Бежим? – голос Прохора сорвался на писк.

– Бежим, – я схватил его за шиворот. – Наш тест-драйв окончен. Бонус за смелость засчитан. Делаем ноги.

Мы рванули к выходу. Сзади раздался рёв – не ярости, а почти довольный, будто нас только что прогнали с чьей-то законной грибной поляны.

Глава 8

Медведь был не из сказки – это был взрыв магической плоти и ярости. Его рёв сводил с ума, пугая до дрожи. Он мчался на нас, как поезд – тонны камня, меха и ненависти, сметающие всё на пути.

– ДЕРЖИ, ПРОХОР! – закричал я, отскакивая в сторону, едва уворачиваясь от взметнувшейся лапы, рассекавшей воздух со свистом. – НЕ ПОДДАВАЙ! УПИРАЙСЯ!

Прохор вскинул рогатину, но удар был как удар тарана. Древко выгнулось, затрещало – не выдержит. Прохора отшвырнуло, он врезался спиной в дерево, и из его горла вырвался хриплый стон. Медведь даже не замедлился, в его глазах горела злоба. Рогатина – не просто копьё. Перекладина ниже лезвия, должна была удержать тушу на расстоянии. Но этот медведь был весом с телегу, и когда он рванулся вперёд, Прохора отбросило на шаг, сапоги пропахали по мху борозды.

– А-а-а! – глухой стон вырвался у него, когда медведь, пронзённый в грудь, не остановился, а напирал, всаживая в себя лезвие глубже. Багровый свет из его пасти пыхтел, как кузнечный мех.

Я подскочил сбоку. Помнил: «Бить в передние части тела. В грудь, под лопатку, под пах». Медведь был на четвереньках, голова низко, шея прикрыта гривой из каменных щепок. Его маленькие, тлеющие глазки следили за Прохором, игнорируя меня – тактика, описанная старыми охотниками. Хитрый. Делает вид, что не замечает.

– Прохор, отпусти чуть! Пусть движется! – скомандовал я, сжимая в руке не нож, а тяжёлую булаву, взятую из арсенала. Нож против этой шкуры – как иголка о камень.

Прохор, потный, с выпученными от напряжения глазами, ослабил напор на долю секунды. Медведь рванул вперёд, пытаясь сбить его с ног, но рогатина, упёртая в грунт, держала. Я бросился отчаянно вперед. Булава в руке казалась игрушкой против этой каменной гривы. Удар пришёлся – как по скале. Боль отдалась в плече, кости треснули. Медведь взвыл, развернулся – и его лада, больше моей головы, пролетела в сантиметрах от лица, обдав меня запахом гнилой пасти.

Раздался звук, похожий на раскалывающийся гранит. Медведь взвыл – на этот раз от боли, а не ярости. Его движение замерло, передние лапы подкосились. Не давая ему опомниться – вторым ударом, коротким, без размаха, как учили рогатчики, всадил копье в бок, под лопатку, чувствуя, как железо пробивает что-то твёрдое и влажное внутри.

Медведь рухнул, бился в агонии, вырывая рогатину из собственного тела. Из раны хлестала сине-алая жижа, пахнущая кровью. Я отпрыгнул, но он тянулся ко мне, когти впивались в мох в сантиметрах от сапога. Его глаз, тускнеющий, всё ещё видел меня. И ненавидел. Наступила тишина, будто весь подземный лес затаил дыхание.

Я стоял над тушей, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь от адреналина пробегает по рукам. Прохор поднялся, отряхиваясь. Его взгляд упал на рогатину, торчащую из медведя, потом на мою булаву, затем на меня. В его глазах читался не только испуг, но и глухое, накипевшее недоумение.

– Ваше сиятельство… – начал он, голос срывался. – Ну почему нельзя было воспользоваться ружьём? Сразу бы – пиф-паф, и всё. Зачем такие сложности? Я чуть сердце не отдал, держа его…

Я вытер лоб рукавом, глядя на умирающего зверя. Его свечение постепенно угасало.

– Потому, Прохор, что подземелья – это особые под пространственные миры, со своим сохранением энергии. У нас с тобой оружие, созданное из материалов этих миров. – Я ткнул булавой в ближайший серебристый ствол. – Чем больше поступает неродной материи в подземелья, тем больше мир сопротивляется. Принесёшь ружьё, а он молниями с неба будет тебя бить. Были попытки в подземельях наладить производство современного оружия, но оно… меняло свои свойства. В общем, чем сложнее оборудование, тем непредсказуемо его поведение. А рогатина… она простая. Честная. Как и медведь.

Прохор молча кивнул, подошёл и с усилием выдернул рогатину из туши. Лезвие вышло со звуком, будто вытаскиваешь камень из грязи.

– Значит, так и будем? – спросил он тихо. – Дубиной да рогатиной?

– Пока что – да, – я наклонился, осматривая тушу. Внутри, среди каменных обломков и сияющей плоти, пульсировало что-то тёмно-синее, почти чёрное. Кристалл. Большой. – Но зато, – добавил я, выковыривая его ножом, – зато добыча того стоит. И шкура, наверное, сойдёт за броню.

– В следующий раз... – прохрипел Прохор, вытирая кровь с губ. – Давайте я буду добивать. А то у вас уже булава, а у меня – рогатина. Честнее будет.

Он улыбнулся криво, а в его глазах плавала тень лапы, что чуть не снесла ему голову.

Вечером я провёл эксперимент с кристаллом. Согласно «Бестиарию», это было «сердце жизни» – ключевой элемент големостроения. Только этот экземпляр был настолько насыщен красными прожилками, что казался почти багрово-тёмным.

Вспоминая ощущения первого дня в этом мире, снова попытался тянуть энергию из камня. В итоге кристалл разрушился, а я почувствовал глубокую, почти утробную сытость.

Когда осмотрел себя, то обнаружил, что сошли не только свежие раны, полученные за неделю охоты с Прохором, но даже старые шрамы. Такое свойство ни в одном описании не упоминалось. Похоже, это моя личная особенность – или особенность этого тела.

Жаль, что такие кристаллы редки и дороги. Они бы мне очень пригодились. Мы набрали достаточно обычных кристаллов, чтобы доехать до столицы, продать их и двинуться в Амстердам. До смотрин осталось две недели.

Вырученных денег хватило, чтобы взять в аренду «Витязь-5» – угловатый, бронированный экипаж с гулом мотора, пахнущий маслом и старой кожей. Прохор одобрительно хлопал по корпусу: «Как танк, только летает. И кристаллы есть где спрятать».

Я кивнул, уже прокручивая в голове маршрут. Амстердам. Две тысячи километров через пол-Европы. Через границы, зоны контроля, над землями, которые магия изменила до неузнаваемости. И всё это – с призраком погони за спиной.

Мы вылетели на рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Петербурга. «Витязь» поднялся с привычным для него упрямым гулом, будто нехотя отрываясь от земли. Я смотрел в иллюминатор, как родной город – чужой и холодный – уменьшался, превращаясь в игрушечный макет под одеялом облаков. Прохор молча возился с навигатором, его лицо было сосредоточенным, почти суровым.

Мы летели над искажённой Европой: леса без птиц, светящиеся степи, купола аномалий. На границах – проверки, сканирования, взятки Прохора. Мой паспорт вызывал усмешки.

Чтобы не сойти с ума, я тренировался. Брал потухший кристалл, представлял его как проводник, и пытался перенаправить энергию реактора в лампу. Через три дня получилось – на миг свет усилился.

Главное было – не переборщить. Однажды, попытавшись «подключиться» к основному реактору слишком прямо, почувствовал, как у меня заболели виски, а по приборной панели пробежали крошечные статические разряды. Прохор тогда встревоженно спросил, не пора ли проверить систему электропитания. Я отмёл его подозрения, но с тех пор стал осторожнее. Мир магии, как я понимал, был полон сенсоров и детекторов. Дикий, неучтённый всплеск энергии в гражданском экипаже мог привлечь внимание пограничников или чего похуже.

Иногда, в полудрёме, мне казалось, что слышу эхо – не голоса, а ощущения. Смутную тоску по чему-то утраченному. То ли память Алексея пробивалась сквозь барьер, то ли само тело отзывалось на мои эксперименты со столь чуждым для него способом обращения с силой. Шаманский метод был не в чести у аристократов. Он был диким, непредсказуемым, плебейским. Идеально для меня.

На пятый день полёта мы пересекли границу Нидерландов. Ландшафт сменился – вместо аномальных лесов и степей потянулись аккуратные, будто под линеечку, поля, разделённые каналами с неподвижной, тёмной водой. Магия здесь чувствовалась иначе – не дикой силой, а вплетённой в самую ткань быта: в ровные линии изгородей, светящихся на рассвете, в ветряки, лопасти которых были покрыты сложными руническими кружевами.

Амстердам встретил нас дождём и знакомо-чужими очертаниями: кристаллы вместо крестов на шпилях, узнаваемый запах моря.

Мы приземлились на коммерческом порту, среди складов и грузовых терминалов. Арендовали на сутки крошечную комнату в пансионе, откуда открывался вид на бесконечные крыши и частокол мачт.

Пока Прохор возился с вещами, я стоял у окна, сжимая в кармане ключ-пластину от «Ван Дейк и сыновья». Сердце билось ровно и тяжело. Путь был пройден. Опасности – пока что – миновали. Впереди была цель.

И где-то в этом городе, в подвалах старинной конторы, триста лет ждало наследство Меншикова. То, что могло всё изменить.

Или стать последней ловушкой.

Я взглянул на Прохора, проверявшего замок.

– Отдыхай. Завтра ищем старый банк.

– А сегодня? – спросил он тревожно.

– Сегодня ждём, – сказал я, ложась с «Бестиарием». – Изучаю фауну. На всякий случай.

За окном сгущались сумерки, и огни Амстердама зажигались один за другим, отражаясь в чёрной воде каналов. Тишина в комнате была звенящей, полной невысказанных вопросов и тяжёлого, упругого ожидания. Мы были на месте. Игра входила в новую фазу.

Амстердам пах хлебом, влажным камнем и озоном после магического дождя. Город был гибридом двух миров. Мы шли вдоль канала с тёмной водой, в которой отражались остроконечные дома и парящие баржи с рунической обшивкой.

Чувство слежки не отпускало. Спину сверлил невидимый взгляд. В отражениях каналов, в сдвоенном эхе шагов чудилось присутствие. Раз даже заметил тень, растворившуюся в подворотне.

Сами дома тоже не были просто стариной. Между потемневшими от времени кирпичами были вмурованы полосы какого-то бледно-голубого светящегося камня, образующие сложные узоры – то ли украшение, то ли защитные контуры. На многих крышах вместо флюгеров вращались кристаллические спирали, улавливающие свет даже в этот пасмурный день. Из открытых окон доносилась смесь звуков: скрип старых половиц, голоса, звон посуды и монотонное гудение какого-то домашнего артефакта – чистильщика воздуха или подогревателя стихий.

Контора «Ван Дейк и сыновья» не имела ничего общего с мраморными банковскими дворцами. Мы нашли её, следуя указаниям на старинной карте из смартфона, в глухом переулке, куда не долетал даже шум с канала. Вывеска была скромной, почти стёртой временем: «Ван Дейк эн Зонен. Нотариальные услуги, оценка, хранение. Основано в 1682 году». Дверь – низкая, дубовая, с железными накладками и глазком-линзой из полированного чёрного хрусталя.

Я обменялся взглядом с Прохором. Он молча кивнул, его поза стала собранной, готовой к неожиданностям и открыл дверь.

Внутри пахло старыми книгами. За заваленным свитками прилавком сидел худой старик в старомодном камзоле. Его глаза за толстыми стёклами смотрели остро, как у совы.

– Goedemorgen, – произнёс он голосом, похожим на шорох пергамента. – Чем могу служить?

Я вынул из внутреннего кармана обе металлические пластины и молча положил их на прилавок. Пластину с двуглавым орлом и номером «А-17». И пластину с цифрами «739-228-015».

Старик – мистер Ван Дейк, как я предположил – не дрогнул. Он взял первую пластину, поднёс к глазам, потом вынул из-под прилавка увесистую лупу на бронзовой ручке и долго изучал гравировку. Потом проделал то же со второй. Его движения были неторопливыми, ритуальными.

Наконец он поднял на меня взгляд.

– Ключ владельца и код доступа, – констатировал он без эмоций. – Срок контракта хранения истёк… триста двенадцать лет назад. По статье «вечное хранение до востребования прямым наследником по крови». Вы наследник Александра Меншикова?

– Его прапраправнук, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Алексей Загорский. По материнской линии.

Ван Дейк медленно кивнул.

– Кровь будет проверена. Стандартная процедура. Следуйте за мной.

Он нажал на что-то под прилавком. Раздался тихий щелчок, и часть задней стены, заставленная полками, бесшумно отъехала в сторону, открыв узкий, тёмный проход, ведущий вниз по крутой каменной лестнице. Воздух оттуда потянуло сыростью и камнем, но не плесенью – а холодной, чистой влагой глубоких подземелий.

– Ваш слуга может подождать здесь, – сказал Ван Дейк, заметив, что Прохор делает шаг за мной.

– Он идёт со мной, – отрезал я мягко, но не допуская возражений. Я не собирался оставлять Прохора одного в этой таинственной лавке наверху.

Старик пожал узкими плечами, как будто сказал: «Ваша воля». И первым скрылся в тёмном проёме.

Лестница вела глубоко вниз. Стены из чёрного камня, в нишах мерцали вечные светильники. Внизу нас ждал круглый зал, похожий на тот, под Берёзовым, но чище и меньше. В стенах – массивные металлические двери.

Но моё внимание, как и внимание Прохора, привлекло не это. В центре зала, прямо напротив лестницы, зиял ещё один провал вниз. Ограждённый невысоким бортиком из того же чёрного камня, он уходил в абсолютную, поглощающую свет темноту. Оттуда веяло чем-то древним, диким и недружелюбным. Запахом влажной земли, гниющих корней и чего-то ещё – острого, хищного.

Ван Дейк проследовал к одной из металлических дверей – с выгравированным номером «А-17». Вставил в замочную скважину сложный ключ-инструмент, повернул. Раздался тяжёлый, удовлетворительный щелчок.

– Хранилище, – произнёс он, отводя дверь. Внутри была маленькая камера, не больше трёх шагов в ширину. Полки пустовали. Только в центре, на каменном пьедестале, стоял небольшой, но массивный стальной сундук, покрытый патиной времени.

Но я почти не смотрел на сундук. Моё сознание, воспитанное на логике инженера и паранойе затравленного зверя, уже оценивало ситуацию, и оценка эта заставляла внутренне ахнуть от восхищенного ужаса.

«Ван Дейк и сыновья» – не банк. Это идеальная ловушка-хранилище. Магическо-нотариальная контора сверху – лишь фасад, точка входа.

Я понял: это не банк, а ловушка. Один вход, он же выход, а в центре – провал в дикое подземелье на случай пролома стены. Гениально и безумно.

Ничего технологического сюда не пронести – магические детекторы наверху отсекут всё постороннее. А в этой среде, насыщенной древней, стабильной магией, предметы могли храниться веками без изменений.

И сбежать с добычей? Только через тот единственный выход наверх. Мимо Ван Дейка. Мимо всего, что он приготовил для воров.

Это было гениально. Просто, как всё гениальное. И совершенно безумно с точки зрения обычного банковского дела.