Текст книги "Чернокнижник с Сухаревой Башни (СИ)"

Автор книги: Сергей Благонравов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Мы сидели в гостиной. Лейтенант в парадной форме выглядел скованно, будто мундир ему не по размеру. Рукава были длинными, воротник давил. Ему было лет двадцать пять, но он уже казался измотанным: плотно сжатые губы, тень усталости вокруг глаз. На правой брови белел старый шрам. Когда он взял чашку, я заметил его руки – крупные, но с ногтями, обкусанными до крови.

– Лейтенант Артём Волков, – выдавил он, сглатывая. Голос сорвался на хрип, и он откашлялся. – Прошу прощения за поздний визит. После идентификации владельца экипажа, обнаруженного на территории заброшенного склада... было предписано установить личный контакт.

Он сделал глоток чая, обжёгся, судорожно поставил чашку. Фарфор зазвенел о блюдце с неприличной для офицера громкостью. Его пальцы, покинув ручку, тут же сцепились на коленях в белый от напряжения узел.

– Личный контакт в третьем часу ночи? – спросил я, откидываясь в кресле. – У ИСБ что, нет телефонов? Или звонок не создаёт нужного... психологического давления?

Он напрягся, будто получил выговор. Глаза метнулись в сторону, потом вернулись ко мне.

– Протокол, ваше сиятельство. При происшествиях с участием лиц вашего статуса предписан личный опрос в течение трёх часов после инцидента. Для обеспечения... полноты картины.

Он говорил по шаблону, с трудом подбирая слова.

Допрос был формальным: марка экипажа, время, мои ощущения. Я делал вид, что ещё в шоке, – вздыхал, смотрел в окно. Волков что-то записывал в планшет, но рука у него дрожала. Он несколько раз зачёркивал и исправлял одно и то же.

Потом он вдруг замолчал и пристально посмотрел на меня.

– Ваше сиятельство... – он проглотил воздух. – Вы не считаете, что инцидент обладает признаками... нетипичности?

Я медленно перевёл на него взгляд.

– Нетипичности?

– Слишком чистый отказ, – прошептал он, наклонясь вперёд. Его поза была неестественной – спина прямая, по уставу, но весь корпус подавался вперёд, нарушая равновесие. – Экипаж вашего денщика проходил плановое обслуживание девять дней назад. Все узлы в норме. Внезапный отказ силовой установки и системы торможения одновременно... статистическая вероятность менее полупроцента.

Мое чувство опасности сделало стойку, что он от меня хочет?

– Статистика – не моя специализация, лейтенант, – пожал я плечами. – Мне просто не везёт. В последнее время – хронически.

Волков не отступил. Он вытащил из планшета лист бумаги в клеточку, как из школьной тетради, с хаотичными пометками. Чернила разных цветов, стрелки, подчёркивания.

– У вас, ваше сиятельство... есть враги, которые могли бы пойти на такое? – спросил он. Голос звучал вопрошающе, не смело, не как на допросе.

Вопрос был настолько грубым, настолько неформальным для сотрудника ИСБ, что я едва сдержал улыбку.

– Враги есть у всех, кто носит титул, – сказал я мягко. – Это плата за привилегии. Но чтобы до диверсии в небе... Сомневаюсь.

Он кивнул, но было видно – не верит. Его пальцы начали постукивать по колену – быстрый, нервный ритм. Потом резко сжал кулак, остановив движение.

– Я.. ознакомился с материалами дела, —сделал паузу, будто переступая невидимую черту. – Дела о пропаже «Грома Небес». Готовясь к встрече. Там... есть несоответствия.

Я внутренне напрягся, но сидел все также расслабленно.

– Несоответствия? – повторил я нейтрально. – Дело закрыто. Я прошёл через все круги ада. Меня опозорили на всю империю. Какие могут быть несоответствия?

Волков вдруг встал, заметался по комнате, сделал шаг к камину, повернулся. Лицо было меловым, но скула подёргивалась мелкой судорогой.

– Слишком... выверенные показания выживших пограничников, – начал он, и голос его сорвался на хрип. – Слишком оперативное запечатывание «Красной утробы». Слишком... удобный виновник – свидетель, на которого можно повесить все грехи.

Он замолчал, сжав кулаки и спрятав их за спину, будто стыдясь этой немощной дрожи. Глаза метнулись к двери, к окну – ища путь к отступлению. Но вместо того, чтобы уйти, с силой провёл ладонью по лицу, смазывая пот и оставляя красную полосу на коже.

– Моего наставника, – прошептал он уже совсем не для протокола, почти беззвучно, – сослали в архив за то, что он задал те же вопросы. Он теперь пыль разгребает. А я.. я следую его курсу. Потому что если это правда, если вас подставили, то... – Он посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнуло отчаяние и ярость загнанного зверя. – Тогда они убили не только вашего брата, княжич. Они убили саму идею, что наша служба что-то значит. А я... я ради этого всего... – Он не договорил, но по его лицу было видно: он ради этого всего порвал с семьёй, с прошлой жизнью, вгрызся в эту работу.

Я медленно поднялся. Смотрю на него как инженер на сложный прибор, который вот-вот выдаст критический сбой. Весь его вид кричал о внутреннем конфликте: выправка кадрового офицера и дрожь в кончиках пальцев; честный, почти болезненный взгляд и глубокие тени под глазами от бессонных ночей за чужими делами.

– Зачем вы мне это говорите, лейтенант? – спросил я тихо. – Вы подписываете себе приговор. Карьерный. А может, и не только.

Волков сглотнул. Горло дернулось. Пот катился по щеке, но он не вытирал его.

– Потому что я верю, что вы невиновны, – выпалил он, и голос его дрогнул уже не от страха, а от чего-то иного – от давно копившейся ярости. – Потому что это дело – гвоздь в крышку не только вашего гроба. И если я его распутаю... – Он вдруг уставился куда-то мимо меня, в пустоту. – Может, тогда мой отец перестанет говорить, что я променял честную работу на бумажки и мундир.

Вот оно. Личное. Глубинное. Не желание стать героем, а жажда доказательства. Себе. Отцу. Всем, кто считал его «выскочкой-плебеем» в элитной службе.

Я подошёл к нему вплотную, изучая каждую чёрточку лица. Ни намёка на игру. Только пот, сведённые скулы и упрямый, отчаянный взгляд человека, которому нечего терять.

– Вы предлагаете мне сотрудничество, лейтенант Волков? Вне рамок устава? Вопреки всем директивам?

Он кивнул. Почти не дыша.

– Да. Я могу быть вашими глазами в Службе. Доступ у меня невысокого уровня, но... я умею находить щели. И я.. ненавижу, когда правду прячут под ковёр.

Я отвернулся, делая вид, что раздумываю. В голове уже строились схемы, расчёты рисков. Это могла быть ловушка. Гениально разыгранный спектакль. Но если это не спектакль..., то этот лейтенант – уникальный актив. Взрывоопасный, нестабильный, но ценный.

– Хорошо, – сказал я, не оборачиваясь. – Но на моих условиях. Никаких записей. Никаких отчётов. Вы для меня – призрак. И если я почую хоть тень подвоха... вы исчезнете. Не со службы. С лица земли. Ясно?

За моей спиной раздался резкий, облегчённый выдох. Будто человек, державшийся на последнем вздохе, наконец позволил себе вдохнуть.

– Ясно.

– Не благодарите, – обернулся я и впервые за весь вечер позволил себе холодную, едва заметную улыбку. – Мы с вами, лейтенант, возможно, только что подписали себе смертный приговор.

Артем замер, его пальцы нервно сжались на коленях, но взгляд не отводил. Я выдержал паузу, давая тишине стать ещё плотнее, прежде чем нарушить её ровным, холодным тоном: «Видишь ли, лейтенант, доверие – это роскошь, на которую у меня больше нет кредита. Ты предлагаешь мне союз, основанный на твоём личном убеждении и желании всё исправить. Это трогательно, но не работает в моей реальности. Если ты хочешь доказать, что твои намерения чисты, а не ведёшь тонкую игру по чьему-то приказу, сделай одно конкретное дело. В ИСБ на меня наверняка есть толстое досье. Всё – от школьных оценок и медицинских карт до служебных рапортов после того провала на границе, включая психологические портреты и выводы внутренних проверок. Пришли его мне. На мою личную почту. Когда я увижу своими глазами, какую версию обо мне хранит Служба, какими красками там размазана моя биография – тогда, возможно, я смогу поверить, что твоя “помощь” – это не очередной ход в их игре». Артем слушал, не двигаясь, лишь мышца на его скуле подрагивала. Он медленно кивнул, коротко и чётко, будто принимая приказ: «Хорошо. Пришлю. Сегодня же». В его голосе не было обиды – лишь твёрдая, почти аскетичная решимость человека, который готов пройти через огонь, чтобы доказать, что он не лжец.

Он кивнул, вытер пот со лба рукавом – уже совсем не по-уставному, по-человечески. Потом, не сказав больше ни слова, резко развернулся и направился к выходу. Шёл он странно: первые шаги – твёрдо, почти маршем, а потом походка сломалась, стала неровной, будто ноги не слушались.

Я стоял у камина, слушая, как удалялся Волков. В голове уже созрел план: проверить лейтенанта вдоль и поперёк. Всё – от его прошлого до каждой пометки в деле.

Утро. Кухня.

На кухне пахло подгоревшим и крепким чаем. Я ковырял вилкой в яичнице – пережаренной, с хрустящей корочкой. Как любил мой отец в прошлой жизни. Ирония.

Прохор стоял у плиты, закрывая спиной окно. Коренастый, в простой рубахе, с жилистыми руками. Рыжие вихры выбивались из-под стрижки, веснушки покрывали лицо. Когда он повернулся, чтобы поставить передо мной еще один тост, его глаза – ярко-зеленые, как молодые яблоки – смотрели с нескрываемой тревогой.

– Опять почти не тронули, ваше сиятельство, – пробурчал он, вытирая руки о грубый фартук. – Не по вкусу? Я могу…

– Всё в порядке, Прохор, – перебил я, откладывая вилку. Голос сделал тише, с примесью усталой растерянности. – Просто… голова. Всё ещё туманно.

Я прикоснулся пальцами к виску, где под повязкой скрывался уже заживающий порез от крушения. Игра стоила свеч – нужно было закрепить образ травмированного, потерянного княжича, а заодно и прощупать почву.

– После падения… Я так и не вспомнил. Ничего. Что было до того, как вы меня нашли у заставы. Пустота.

Прохор замер. Его широкое, открытое лицо исказилось гримасой неподдельного сострадания. Он ахнул, коротко и горько, будто сам получил удар.

– Ничего-ничего? «Да как же так-то?» —прошептал он, опускаясь на табурет напротив. Его руки, сильные и неуклюжие, легли на стол ладонями вверх, в беспомощном жесте. – И… детство? Родителей?

Я отвел взгляд в окно, где над серыми крышами Петербурга плыли низкие облака. Изобразил легкую дрожь в уголках губ.

– Отца… смутно. Лицо, может, силуэт. Голос. А остальное – как в густом тумане. Как будто я читал о себе в чужой книге.

Прохор покачал головой, и рыжие пряди упали ему на лоб. В его глазах читалась настоящая, простая человеческая жалость – без лести и расчёта.

– Батюшки… – выдохнул он. – Да я-то думал, вы просто притворяетесь, от людей отбиваетесь… А оно вон как…

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом начал говорить, глядя куда-то мимо меня, в свою тарелку:

– Меня-то, ваше сиятельство, всего месяц назад с Урала призвали. С металлургического завода «Загоръ-Сталь», что в Нижнем Тагиле. Приказ пришёл – явиться в столицу, назначен денщиком к княжичу Алексею Игоревичу. Я, честно, дух перехватил. Никогда со знатью дела не имел. Думал, будет барчонок капризный, бить будет за каждый промах…

Он взглянул на меня украдкой, будто проверяя, не обиделся ли я.

– А вы… вы тихий были. Словно в себе. Целыми днями в комнате сидели, в окно смотрели. Я готовил, убирал, покупки делал. А вы… даже имени моего, бывало, не слышали, когда я обращался. Как будто я воздух. Не то чтобы жестоко… Просто будто вас тут нет.

Его слова ложились в готовую картину. Алексей был не просто изгоем – он был призраком в собственном доме, а этот мальчишка с Урала стал его немым тюремщиком-наблюдателем.

– А что говорили другие? «Слуги?» —спросил я мягко, подливая чай в свою чашку. – Должны же были быть слухи.

Прохор смущённо покраснел, веснушки слились в одно розовое пятно.

– Ну… – начал он нехотя. – Говорили, что отношения у вас с князем-батюшкой, с Игорем Владимировичем… ну, очень сложные. Что после истории с тем мечом и со… с покойным княжичем Львом… князь вас на порог не пускает. Будто отрёкся. А вы… вы будто и не пытались. Смирились. В свете шепчутся, что вы… – Он запнулся, подбирая деликатные слова. – Что вы и правда виноваты, раз отец родной отвернулся.

Вот она, народная молва. Удобная, беспощадная и полностью укладывающаяся в версию подставки.

– Мне нужно домой, Прохор, – сказал я тихо, но твёрдо. – В родовую усадьбу. Может быть, стены, запахи… что-то вернёт. Или… хотя бы прояснит.

Прохор встрепенулся, его зелёные глаза загорелись смесью страха и готовности помочь.

– Так мы туда и съездим, ваше сиятельство! Только… – он поёрзал на табурете. – Я же вас туда ни разу не сопровождал. И вы сами ни разу не изволили… Я даже не знаю, пустят ли. Какие там порядки… Может, меня, простого денщика, и на порог-то не допустят.

Он выглядел потерянным. Солдат, заброшенный на чужую, непонятную ему войну светских условностей.

Я отодвинул тарелку и внимательно посмотрел на него. Он был всего на год-два старше этого тела, но прожил, казалось, другую жизнь – тяжёлую, честную, в труде и простоте.

– Послушай, Прохор, – начал я, намеренно опуская титул. – Нам с тобой, выходит, по-хорошему, полагаться не на кого. Ты с Урала, я… я из ниоткуда. Мы тут в этой квартире – как на необитаемом острове.

Он слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза.

– Формально – я княжич, а ты денщик. От этого никуда. Но когда мы одни… Давай обойдёмся без церемоний. Не как господин и слуга, а… – Я сделал небольшую театральную паузу, позволяя идее созреть. – Как старший брат к младшему. По положению старший – я. По опыту жизни, думаю, ты. Будешь давать советы, если попрошу. Говорить прямо, если я несу чушь. А я… постараюсь не быть обузой.

Прохор замер. Сначала на его лице отразился шок, потом смятение, а затем – медленная, неловкая волна благодарности. Он даже губы разомкнул, словно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. В его мире таких предложений не делали. Для него это было не снисхождение, а акт доверия. Почти безумие.

– Я… ваше си… Алексей Игоревич… – споткнулся он на обращении. – Я не знаю… Я просто готовить умею да полы мыть…

– Этого пока достаточно, – я позволил себе короткую, обнадёживающую ухмылку. – А насчёт усадьбы… Поедем сегодня. Самый худший вариант – нас выставят. Но это будет ответ. Иногда даже «нет» – это информация.

Прохор глубоко вздохнул, выпрямил плечи. В его позе появилась новая, чуть более уверенная осанка. Он кивнул, уже не как запуганный слуга, а как союзник, принявший странный, но важный вызов.

– Хорошо. Я… я подготовлю экипаж. Точнее, вызову наёмный. Наш-то на ремонте. И… постараюсь выглядеть презентабельно.

Он встал и принялся энергично собирать со стола посуду, его движения теперь были чёткими, целеустремлёнными. В его глазах, помимо жалости, появился огонёк ответственности. Он больше не просто обслуживал призрака. У него появилась миссия – помочь «старшему брату» вернуться домой.

А я, наблюдая за ним, мысленно добавлял новый пункт в свой план. Прохор был слабым звеном и одновременно – неожиданным козырем. Наивным, преданным и совершенно не замешанным в столичных интригах. Идеальный наблюдатель. И, возможно, единственный человек в этом мире, которому я мог позволить себе показать хоть тень той растерянности, что скрывалась за маской княжича.

Усадьба Загорских, Литейный проспект.

Экипаж, нанятый Прохором, был немногим лучше того, что разбился – такой же потёртый, с глухим гулом мотора. Он приземлился не на парадной площадке перед фасадом в стиле северного модерна, а у боковых ворот, ведущих в служебный двор. Видимо, такова была негласная инструкция для всего, что связано со мной – никакой помпы, минимум свидетелей.

Сам дом давил гранитным величием. Высокие окна с зеркальными стёклами отражали хмурое петербургское небо, а по краям кровли замерли каменные грифоны – символ рода, держащие в лапах щит с перекрещенными мечами. Но для меня это была не крепость, а чужая, холодная декорация.

Прохор, в своей лучшей – но всё равно простой – одежде, нервно поправил воротник и робко постучал в массивную дубовую дверь для прислуги. Нам открыл немолодой дворецкий с лицом, вырезанным из мореного дерева. Его взгляд скользнул по мне без тени удивления, лишь с лёгкой, профессиональной усталостью.

– Княжич Алексей. «Вас не ждали», —произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, отступая и пропуская нас в полумрак прихожей.

Запах дома ударил в нос – смесь старого воска для паркета, ладана из домовой часовни и лёгкой сырости, которую не мог победить ни один камин. И ещё под этим – тонкая, едва уловимая нотка чего-то горького, как полынь. Разочарования? Печали?

Я сделал шаг вперёд, на полированный до зеркального блеска пол, и в этот момент из глубины коридора, из-за тяжёлой портьеры, вырвалась молния в платье.

Это была девушка. Лет семнадцати, не больше. Высокая, тонкая, как тростинка, в простом, но дорогом платье цвета морской волны, которое подчеркивало бледность её кожи и огненные медные волосы, собранные в небрежный, но элегантный узел на затылке. Её лицо было поразительным – огромные, миндалевидные глаза цвета весенней листвы, сейчас широко раскрытые от неверия, тонкий прямой нос и упрямо поджатые, но дрожащие губы. Она была вылитой матерью – та же бледность, те же медные волосы.

– Лёша? – её голос сорвался на высокую, пронзительную ноту.

Она не шла – она летела, платье шелестело вокруг тонких лодыжек. И прежде, чем я успел что-либо сообразить или уклониться, она врезалась в меня, обвив руками мою шею с силой, несоразмерной её хрупкому виду.

– Братик! Лёшенька! – её крик был полон сдавленных рыданий, горячий, влажный. Она вжалась лицом мне в плечо, и я чувствовал, как дрожит всё её тело. – Ты вернулся! Я знала! Я знала, что ты не мог… что все эти гадости – ложь!

Она вцепилась в меня так, что перехватило дыхание. Во мне отозвалось что-то чужое, тёплое и ноющее. Рука сама потянулась обнять её, но замерла в воздухе.

И вдруг она сама оторвалась. Резко, будто обожглась. Отпрыгнула на шаг назад. Её прекрасное лицо исказилось. Слёзы текли по щекам ровными, блестящими дорожками, но в глазах уже пылал не восторг, а обида. Глубокая, старая, как сам мир.

– Нет! – выдохнула она, тряся головой, и медные пряди выбились из узла, обрамив её лицо огненным ореолом. – Ты плохой. Ты самый плохой брат на свете! Ты её… ты его бросил! Ты нас всех бросил! Ушёл в свою тоску и даже не взглянул! А я… а я тебя ждала! Каждый день у окна сидела! Любила тебя, верила в тебя, а ты… ты просто исчез!

Она говорила, задыхаясь, сжимая кулачки у груди. Её обвинения были не о политике, не о пропавшем мече или позоре. Они были о предательстве семьи. О том, что старший брат, её герой, сломался и оставил её одну в этом холодном, враждебном доме.

Я стоял, ощущая себя деревянным болваном. Моё тело помнило её – запах её волос (ваниль и яблоко), звук её смеха, как она, маленькая, карабкалась ко мне на колени. Но моё сознание, Максима, лишь констатировало факты: младшая сестра. Эмоциональная, травмированная, любящая до боли.

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что соответствовало бы роли потерянного, травмированного человека.

Я медленно поднял руку и осторожно, почти не прикасаясь, указал на свой висок, на ту самую повязку, под которой была заживающая рана и синяк.

– Я… – мой голос прозвучал хрипло и отстранённо. – Вчера. Экипаж упал. С неба. Я… многое не помню.

Её слёзы мгновенно остановились. Глаза, ещё секунду назад полные ярости, расширились от ужаса. Она прикрыла рот ладонью с тонкими, изящными пальцами.

– О Боже… Опять? – прошептала она. В её голосе прозвучала не столько неожиданность, сколько горькая, уставшая обречённость. Как будто несчастные случаи со мной были дурной, привычной традицией.

– Наверное… опять, – ответил я просто, глядя куда-то мимо её плеча, в тёмный коридор.

В этот момент из-за той же портьеры появилась другая фигура. Пожилая дама в строгом, тёмно-сером платье с высоким воротником. Её седые волосы были убраны в безупречный тугой пучок, а лицо, когда-то красивое, теперь напоминало аккуратно сложенную пергаментную карту. Взгляд её светлых, холодных глаз был оценивающим и неодобрительным.

– Княжна Марья, – произнесла она чётко, без повышения точка, но её голос перерезал воздух, как лезвие. – Ваше время для нерегламентированных… встреч истекло. Вас ждёт мадемуазель Бертран. Курс истории дипломатии.

Марья – значит, её зовут Марья. Маша. Младшая сестра Алексея.

Она вздрогнула, будто её отхлестали по щекам. Её плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Она бросила на меня последний, быстрый взгляд – в нём было всё: и любовь, и боль, и недоумение, и этот новый, леденящий страх («опять?»).

– Прости, – прошептала она уже не мне, а в пространство. И, не глядя больше, повернулась и почти побежала к даме, которая уже ждала её с непроницаемым лицом.

Они скрылись за портьерой. Их шаги затихли на лестнице.

Я остался стоять в пустой, величественной прихожей один. Как деревянный. Как памятник самому себе. Прохор куда-то исчез – вероятно, его увели в сторону кухни или служебных помещений «ознакомиться с порядками» или просто выпроводить из господских покоев.

Тишина дома сомкнулась вокруг меня, густая и звонкая. Грифоны на крыше, казалось, смотрели сверху сквозь камень и стекло. А в ушах ещё звенел её сдавленный шёпот: «Опять?»

Значит, несчастные случаи с Алексеем были и раньше. До подземелья. До падения экипажа.

И его младшая сестра знала об этом.

Пазл не складывался. Он усложнялся.

И где-то в этих стенах был отец, который не желал меня видеть.

И сестра, которая одновременно любила и ненавидела брата, которого больше не было.

Мне нужно было найти того дворецкого. Или кого-нибудь ещё. Но сначала – просто перестать стоять здесь, как деревянный истукан, на который так щедро сыплются чужие беды.

Дворецкий вернулся так же бесшумно, как и исчез. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме профессиональной отстраненности.

– Князь Игорь Владимирович изволит принять вас в кабинете, – произнес он, сделав едва уловимый жест в сторону парадной лестницы. – Если вы последуете за мной.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, обнесенной резной дубовой балюстрадой. Портреты суровых предков в золоченых рамах смотрели на меня сверху вниз. Их глаза, написанные столетия назад, казалось, видели сквозь слои времени прямо в мою чужую душу, оценивая подделку. Воздух становился еще холоднее, запах воска и старины – гуще.

Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверьми из темного дерева, инкрустированного бронзой. Без стука он мягко открыл одну из створок и отступил в тень, дав мне понять, что мой путь лежит внутрь.

Кабинет был огромным и пустым. Книжные шкафы стояли полупустые. У окна – массивный стол, заваленный не бумагами, а шахматной доской с незаконченной партией. Камин был холодным и чёрным. Свет лился только из окна – серый, тусклый, на запущенный парк. И он стоял там, у окна, спиной ко мне, глядя на эти умирающие деревья.

Прежде чем он обернулся, в висках ударило – короткой, острой вспышкой чужой памяти.

Вспышка памяти: отец. Совсем не давно.

Тот же кабинет, залитый солнцем. Полки ломятся от книг. Он стоит у камина, смеётся – сильный, седой лишь у висков. Его рука тяжело ложится мне на плечо. «Держи голову высоко, сын. Загорские не гнутся». Голос раскатистый, полный силы.

Вспышка погасла, оставив во рту привкус пепла и ностальгии, которая не была моей.

Он обернулся.

И сердце, не мое, а Алексея, сжалось в груди.

Это был тот же человек из памяти, но… выцветший. Словно с него стерли краски. Плечи, когда-то делавшие его похожим на медведя, теперь были скруглены и ссутулены. Лицо, еще недавно твердое и властное, обвисло в складках усталой, горькой кожи. Густые брови были теперь седыми и неопрятными. А глаза… глаза были самым страшным. Те же серые, острые глаза, но потухшие. В них не было ни гнева, ни любви, ни даже презрения. Только глубокая, бездонная усталость и что-то похожее на отрешенность обреченного.

Он не двинулся с места. Не сделал ни шага навстречу. Просто смотрел на меня через всю длину пустого кабинета, и в его взгляде было так много пустоты, что в ней можно было утонуть.

Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Он нарушил ее первым. Его голос, когда-то раскатистый, теперь был тихим, сухим, лишенным всяких интонаций. Он прозвучал не как обращение, а как констатация печального, неизбежного факта.

– Я же просил тебя не приходить, Алексей.