Текст книги "Чернокнижник с Сухаревой Башни (СИ)"

Автор книги: Сергей Благонравов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Что это?! – Прохор, уже тянувший носилки с Машей, отшатнулся, увидев, как его сапог на миг погрузился не в мох, а в струящийся песок пыльно-жёлтого цвета.

– Не смотри! Бежим! – закричал я, но мой собственный взгляд поймал самое ужасное.

Гигантская каменная глыба, оторвавшаяся от свода, падала на поляну. Но я видел её не в одном моменте. Я видел двойной след, она падала сейчас, и в то же время её разбитые осколки уже лежали на земле секунду в будущем. Мозг, пытаясь совместить несовместимое, взвыл от боли, тошнота подкатила к горлу. Это было нарушение самого фундаментального закона – закона последовательности. Здесь, в эпицентре разрыва, причина и следствие спутались в клубок.

И тогда донёсся Вопль.

Не звук – чистый, нефильтрованный ужас, ворвавшийся прямо в сознание. Это был последний импульс чёрного менгира в момент его аннигиляции. Древний, разумный камень, бывший якорем и стражем этого места на протяжении эпох, испустил ментальный визг агонии. В нём была не просто боль – было недоумение, предательство и проклятие.

Визг ударил волной, Игнат, уже поднявшийся, схватился за голову, из его носа хлынула кровь. Охранник Карамышева, стоявший у тела, рухнул на колени, рыдая в пустоту.

– АЛЕКСЕЙ!

Рёв Игната вырвал меня из оцепенения. Самый большой обломок, тот, что я видел в двух временах сразу, обрушился в центр поляны, туда, где минуту назад стоял грузовик. Земля вздыбилась волной. Пошли трещины.

– Земля уходит! В портал, сейчас! – заорал я, хватая носилки.

Мы бросились к дрожащему, искажённому багровому пятну, которое всё ещё удерживал Голованов. Каждый шаг был прыжком в неизвестность – мох под ногами то становился желе, то рассыпался в пыль, то на миг превращался в ледяную корку. За спиной с рёвом обрушилась стена, начисто хороня под тоннами камня и искривлённого пространства и грузовик, и поляну.

Мы влетели в портал, чувствуя, как последнее, что осталось от того подземелья, – всепоглощающий холод абсолютного небытия – уже лижет пятки.

Мы вывалились в знакомую полутьму технического тоннеля, прямо на Голованова и Прохора. Все рухнули в кучу: я, Игнат, Маша на носилках, охранник и тело Карамышева.

За нами багровый портал схлопнулся с хлопком, разбрызгав искры. На его месте осталась только обгоревшая отметина на камне.

– Вы живы! – Голованов отполз, вытирая очки, его прибор дымился, кристаллы потухли.

Игнат поднялся, зажимая рану. Его лицо побелело от боли, но глаза горели.

– Живы. А там... всё разрушено.

Прохор уже был рядом с Машей, проверяя её пульс.

Я встал, отряхиваясь, секунду смотрел на охранника, который сидел на земле, уставившись на тело Карамышева.

– Вставай. Тащи его. – Мой голос звучал хрипло, но твёрдо.

Охранник молча кивнул, снова взвалил тело на плечи.

Я вытащил свой второй телефон, набрал Волкова.

– Артём. Выбираемся. Нас много, один раненый, есть тело Карамышева и один его человек. Нужен коридор до склада. Прямо сейчас.

В трубке послышалось резкое дыхание, затем чёткий ответ:

– Понял. Готовлю маршрут. Выходите на поверхность у люка «Гамма-3», там вас встретят.

Я отключился, посмотрел на своих.

– Всё. Кончились секреты. Вылезаем открыто, Артём поможет

Мы двинулись по узкому тоннелю, я и Прохор с носилками, Игнат, шатаясь, шёл рядом, опираясь на стену. Охранник с телом пыхтел сзади, голованов замыкал, нервно оглядываясь.

Через десять минут мы вылезли через ржавый люк на поверхность, на окраине оцепленной зоны. Уже стоял серый, невзрачный фургон с работающим двигателем, из кабины вышел Волков в штатском.

Он молча окинул взглядом нашу процессию: носилки, тело, охранник в камуфляже. Его лицо осталось непроницаемым.

– В кузов. Быстро.

Мы погрузились. Двери захлопнулись, фургон рванул с места. Сидя в темноте на жестких лавках, слушая рёв мотора и тяжёлое дыхание Игната, я смотрел на бледное лицо сестры. Мы вырвали её. Мы выжили. Но на руках у нас тело генерала и к чему это все приведет неизвестно.

Глава 26

Прошло три дня. Три дня, которые растянулись в вечность, наполненную тиканьем часов, запахом антисептика и давящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным писком аппаратов.

В комнате Маши царил искусственный полумрак. Жалюзи были опущены, пропуская лишь тонкие полосы холодного света, которые ложились на персидский ковер, словно бледные ножи. Воздух был стерильным и тяжелым, пропитанным запахом лекарств и чем-то невыразимо горьким – страхом, который стал осязаем.

Маша лежала на огромной кровати, утонув в белоснежных простынях. Она казалась хрупкой восковой куклой, чью жизненную силу выкачали до капли. Лицо – бледное, почти прозрачное, с синеватыми прожилками у закрытых век. Рот скрывала прозрачная трубка, соединенная с аппаратом искусственной вентиляции легких. Его мерный, шипяще-щелкающий ритм задавал пульс всему помещению. Вены на ее тонкой руке были пунктированы катетерами, к пальцам прикреплены датчики, мерцающие крошечными зелеными и красными огоньками. Это была жуткая пародия на жизнь – жизнь, поддерживаемую проводами, насосами и дисплеями.

В кресле у окна, спиной к полосам света, сидела мать. Княгиня Анна Загорская. Она не двигалась, застыв, как изваяние скорби. Ее прямая, всегда гордая спина теперь была согнута, плечи опущены. Руки, обычно занятые вышивкой или веером, бессильно лежали на коленях. Она не смотрела на дочь. Ее взгляд, остекленевший и сухой от выгоревших слез, был пригвожден к другой фигуре в комнате – к мужу.

Отец сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Он согнулся так, будто невидимая гиря висела у него на затылке. Голова была низко опущена, взгляд уставлен в сложный узор ковра, но он явно его не видел. Его руки, беспомощно висели между колен, пальцы временами слегка подергивались. На нем был домашний халат, и в этом была особая трагедия – могучий князь Игорь, лишенный лоска, предстал сломленным, усталым стариком.

Тишину, нарушаемую только писком аппаратуры, разрезал голос матери. Он прозвучал тихо, ровно, без слез, но каждый слог был отточен, как лезвие, и резал стеклянную поверхность отчаяния.

– Ты обещал, Игорь. После Льва. Помнишь? – она не повышала тона, говорила почти шепотом, но этот шепот заполнил комнату. – Ты стоял на коленях перед иконостасом, положил руку на Библию. Клялся. «Больше никого. Никто из наших детей больше не пострадает. Я все возьму на себя». Где твои клятвы теперь? Где они, Игорь? Где моя девочка? Где живая, смеющаяся Маша, а не это… это существо на аппаратах?

Отец вздрогнул всем телом, будто по нему ударили плетью. Его плечи сжались еще сильнее, он весь втянул голову, пытаясь стать меньше, незаметнее. Он не поднял глаз, не издал ни звука. Просто сидел и молча принимал удар, впитывая каждое слово, словно оно было кислотой, разъедающей последние остатки его достоинства.

– Все ваши мужские игры, – продолжила мать, и в ее ледяном шепоте зазвенела настоящая сталь. – Ваши войны, ваши интриги, ваши долги, за которые расплачиваются наши дети. Из-за них гниют в сырой земле. Из-за них лежат вот так, привязанные к машинам.

Она сделала едва заметное движение рукой в сторону кровати. Ее тонкие, изящные пальцы сжались в воздухе в судорожном жесте, будто пытаясь ухватить что-то неуловимое – ускользающее дыхание, уходящее тепло, прошлое.

Я стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и чувствовал, как с каждым ее словом в меня вбивается холодный, тяжелый гвоздь. Воздух в комнате сгущался, превращаясь в желе из невысказанной боли, взаимных упреков и горького отчаяния. Эта боль искала выхода, искала виноватого.

Мать медленно, будто против собственной воли, повернула голову. Ее глаза, синие и прозрачные, как осколки зимнего льда, нашли меня в полумраке. В них не было материнской нежности, не было даже вопроса. Был только приговор.

– И ты, Алексей, – выдохнула она. Имя прозвучало не как обращение, а как обвинение. – Ты ее нашел. Ты привез ее сюда. Для чего? Чтобы я каждый день, каждый час наблюдала, как она не живет, а дышит через трубку? Чтобы это стало моей вечностью?

Слова повисли в комнате, острые и неоспоримые. Отец замер, перестав даже дышать, будто надеясь, что тишина поглотит и его. Я почувствовал, как ярость, холодная и четкая, поднимается из самого нутра. Это была не слепая злость, а острое, режущее чувство несправедливости. Они хоронили Машу заживо, в собственных страхах и упреках, пока она еще боролась.

Я оттолкнулся от косяка и шагнул вперед. В центр комнаты, в пространство между моими родителями, в самый эпицентр молчаливой бури. Звук моих каблуков по старому паркету прозвучал оглушительно громко, как выстрел, разорвавший заговор тишины.

Я повернулся к матери, весь мой гнев, все накопившееся за эти дни бессилие кристаллизовались во что-то твердое, холодное и предельно ясное.

– Хватит, – сказал я. Мой голос прозвучал негромко, но он обладал странной, металлической плотностью. Он заполнил каждый уголок комнаты, заглушил на мгновение гул аппаратуры. – Хватит, мать. Отец надломился, когда потерял Льва. Он сломался окончательно, когда понял, что не смог защитить и дочь. Но он здесь. Он не сбежал в свой кабинет, не зарылся с головой в бумаги, не нашел себе новую войну, чтобы забыться. Он сидит здесь. И он принимает каждый твой удар. Потому что считает себя виноватым. Но виноват не он.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– Виноваты те, кто пришел ночью, как воры, и резал балконную решетку. Виноваты те, кто имеет на рукаве знак «бабочки-черепа». Их я найду. Каждого. И с каждым мы сведем счеты. Но я не позволю, – я повысил голос, вкладывая в него всю волю, – я не позволю гнобить членов этой семьи друг другом. Мы и так на грани. Или мы держимся вместе, или нас сотрут в пыль поодиночке.

Мать отпрянула в кресле, будто я швырнул в нее не слова, а пригоршню раскаленных углей. Ее ледяное, отрешенное спокойствие треснуло, как тонкий лед. В ее синих глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное – шок, сменяемый яростью, а за ней – ослепляющая, всепоглощающая боль, которая, наконец, прорвала плотину. Слезы, молчаливые и обильные, потекли по ее щекам, но она даже не пошевелилась, чтобы их смахнуть. Она просто смотрела на меня, и в ее взгляде теперь читалось не только отчаяние, но и странное, горькое узнавание: ее младший сын, вдруг вырос в нечто иное. В опору.

Я обернулся к отцу, он смотрел на меня. Его глаза, помутневшие от стыда, горя и беспомощности, теперь были широко открыты. В них не было благодарности – не до нее. Было нечто большее: осознание. Он смотрел на меня и видел не мальчика, не неудачливого княжича, а мужчину, который взял на себя тяжесть, которую он, Игорь, больше нести не мог. Он видел повзрослевшего сына, который не боится принимать решения и нести за них ответственность.

Я подошел к нему, опустился на одно колено перед креслом и положил руку на его плечо. Мускулы под тонкой шерстью халата были твердыми, как камень, и дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Мы ее вытащим, отец, – сказал я, глядя прямо в его потухшие глаза. – Из этой комы, из этого состояния. Я не знаю как, но я найду способ. Я обещаю. Мы не потеряли ее, она борется, и мы будем бороться за нее.

Отец под моей рукой медленно, с титаническим усилием, начал выпрямлять спину. Это было мучительно видеть – каждый позвонок, казалось, скрипел от неподвижности и стыда. Но он расправил плечи. Поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом матери, и в этой тихой комнате произошла безмолвная коммуникация, понятная только им двоим, прожившим вместе жизнь. В ней было признание общей боли, усталости и, возможно, слабая искра старой любви.

Мать закрыла глаза, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Но поток слез не иссякал – теперь это были слезы не только отчаяния, но и какого-то горького облегчения.

Я поднялся, почувствовав, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и холодную решимость. Я кивнул им обоим и вышел из комнаты, оставив их наедине со своей болью и, возможно, с новым, хрупким пониманием.

Холодный камень пещеры на нашем острове-убежище хранил вечную сырость, но мангал, разожженный в центре, отбрасывал на стены пляшущие оранжевые тени, создавая иллюзию тепла и жизни. Воздух пах дымом, жареным мясом, металлом оружия и кожей – запахом походного лагеря, запахом войны, которая стала нашим домом.

Мы сидели вокруг грубого стола, сколоченного из ящиков из-под снаряжения. Прохор, лицо которого за три дня покрылось щетиной и тенями усталости, методично чистил большой котелок. Его движения были размеренными, почти ритуальными – островок привычного в мире хаоса. Игнат сидел неподвижно, прислонившись спиной к каменной стене. Его лицо, всегда суровое, теперь напоминало высеченную из гранита маску. Только пальцы правой руки, лежавшей на перебинтованном плече, время от времени сжимались в бессильной ярости. Голованов, уткнувшись в экран портативного сканера, что-то бормотал себе под нос, водя пальцем по голограмме, на которой плыли непонятные символы и схемы. Елена Волкова, с пронзительным умом и трезвым взглядом, молча раскладывала на столе карты – не географические, а схемы финансовых потоков, связи между фирмами-призраками и банками-посредниками. Ее лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты.

Тишину, нарушаемую только потрескиванием углей и шелестом бумаги, разорвал неожиданный, резкий щелчок сигнализации на дальнем подступе к пещере. Все вздрогнули, руки потянулись к оружию. Но через мгновение в проеме, затянутом маскировочной сеткой, возникла знакомая фигура. Артём Волков. Но это был не лейтенант ИСБ в потертом плаще, с тенью усталости вокруг глаз. Это был капитан. В новеньком, идеально сидящем парадном кителе, с золотыми пуговицами и аксельбантами. На плечах – свежие погоны капитана. В одной руке он держал планшет, в другой – бутылку в простой бумажной обертке.

Он вошел, его оценивающий взгляд скользнул по нашей импровизированной штаб-квартире, по усталым, но готовым к бою лицам. Ни слова не говоря, он поставил бутылку на стол с глухим стуком.

– За выживших, – произнес он глухо, откручивая пробку. Это был не коньяк и не вино, а крепкий, двойной перегонки, «самогон» – напиток солдат и тех, кто стоит на краю. Он налил в шесть потертых железных кружек, протянул каждому. – И за Машу. Чтобы дышала сама.

Мы подняли кружки, они столкнулись с глухим, невеселым звуком. Напиток обжег горло, но тепла внутри не принес – только горечь и ощущение общей участи.

Артём сделал большой глоток, поставил кружку и взял планшет. Его лицо снова стало официальным, непроницаемым, но в уголках глаз затаилась та же горечь, что была в его голосе.

– Приказ по службе, за номером 447-СВ, – его голос стал плоским, лишенным эмоций, голосом машины, зачитывающей вердикт. – Капитан Волков Артём Викторович. За образцовое выполнение служебных задач в период проведения масштабных учений «Щит Империи», проявленные инициативу и личное мужество, повышается в воинском звании. Назначается начальником заставы «Высота Восемь». Район постоянной дислокации – Забайкальский военный округ, участок соприкосновения с нейтральными территориями у реки Амур. Вступает в силу в течение 72 часов.

В пещере воцарилась абсолютная тишина. Даже угли в мангале будто перестали потрескивать. Все понимали. «ЗабВО». В солдатском фольклоре – «Забудь Вернуться Обратно». Ледяная, глухая дыра на краю империи, куда отправляли тех, кто стал неудобен, но слишком мал для тюрьмы и слишком опасен для расстрела. Почетная ссылка.

Игнат первый нарушил тишину. Он медленно поднял голову, его глаза, узкие щелочки, сузились еще больше.

– Значит, добрались и до ИСБ, – произнес он хрипло. – Кто-то на самом верху решил, что глаза и уши капитана Волкова видят и слышат слишком много. И что его честность – заразна. Так что проще упаковать и отправить подальше, где он будет героически замерзать, глядя на нейтральные степи.

Артём пожал плечами, жест был почти незаметен под тканью кителя. Его лицо оставалось каменным.

– Система, Игнат, – сказал он просто. – Большое дерево с множеством корней и ветвей. Одни ветви растут, другие… сохнут и отваливаются. Таков закон. Но на границе тоже есть уши и глаза. Я буду полезен и на расстоянии. – Он перевел взгляд на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – решимость. Достал из планшета тонкую пластину из темного кристалла. – Вот. Надежный человек. Служит в пограничной разведке там же, в Забайкалье. Его позывной – «Барс». Он не из системы Карамышева. Он из другой, старой школы. Связь только через этот кристаллический канал, он знает кодовое слово «Волхв».

Я взял холодную кристаллическую пластину, в ее глубине мерцала тусклая, но устойчивая точка – маяк в другом конце империи.

– Вторая сводка, – продолжил Артём, и в его голосе, наконец, пробилась та самая, тонкая, как лезвие бритвы, горечь. Он вызвал на планшете изображение первой полосы официальной газеты. – «Имперский вестник». Утренний выпуск. Читаю выдержки.

На экране во всей красе сиял парадный портрет генерала Карамышева. Мундир усыпан орденами, взгляд суровый и благородный, направленный в светлое будущее империи. Заголовок бил в глаза жирным, патриотичным шрифтом: «ГЕРОЙ ИМПЕРИИ. ЦЕНОЙ ЖИЗНИ».

Артём зачитал, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку собственного гроба правды:

– «...В ходе внезапной, беспрецедентной по масштабу аномальной активности в подземельях на восточном рубеже, генерал от кавалерии Карамышев лично возглавил операцию по локализации и ликвидации угрозы государственной безопасности. Проявив исключительное мужество, полководческий талант и готовность к самопожерствованию, генерал Карамышев обеспечил успешное отражение атаки враждебных сил, стабилизировал фронт и спас жизни сотен солдат и офицеров гарнизона... Посмертно представляется к высшей государственной награде – ордену «Золотого Дракона». Память о герое будет вечно жить в сердцах благодарных потомков.»

Тишина в пещере стала гробовой. Даже Голованов оторвался от своего прибора, снял очки и уставился на планшет с немым изумлением.

Прохор первый нарушил оцепенение. Он тихо, с придыханием, выдохнул:

– Батюшки святы..., да они... они из злодея святого слепили.

Голованов хмыкнул, но в этом звуке не было ни капли веселья. Только ледяная, ученная ирония.

– Ну, конечно. С тактической, сугубо военной точки зрения, уничтожение древнего пространственного якоря с целью предотвращения его захвата противником действительно можно трактовать как «стабилизацию фронта». А гибель самого генерала в процессе коллапса реальности – как «самопожертвование». Гениальная интерпретация. Просто блестящая работа мастеров информационной алхимии. Они берут свинец лжи и трансмутируют его в золото легенды.

Игнат медленно поднялся. Его движения были скованными от боли в плече, но в них чувствовалась такая сконцентрированная ярость, что воздух вокруг него, казалось, загустел. Его кулак сжался так, что повязка на плече натянулась и побелела.

– Значит, так, – его голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. – Они безнаказанны. Они теперь в героях. В мучениках. Их имена будут на стелах, их детьми будут пугать. А мы? Мы кто? Призраки? Тени? Прах, который выметут из-под их начищенных сапог?

Все взгляды, включая пылающий взгляд Игната, обратились ко мне. Артём смотрел на меня с холодной, аналитической серьезностью. Он передал эстафету.

Я сидел, уставившись не на планшет, а на шероховатую каменную стену за спиной Волкова. В игре света и тени от мангала, в прожилках породы мне виделось иное. Я видел, как у нас на глазах совершили самое наглое воровство. Украли нашу правду. Украли нашу победу, горькую и кровавую, но победу. Они взяли труп подлого предателя, продавшего страну, промыли его в кислотном горне пропаганды и выковали из этого тлена сияющую золотом статую героя. Карамышев – мученик империи. Столп государства. А мы, те, кто знает правду, кто боролся и чуть не погиб, – мы становимся никем. Тенью на краю этой ослепительной, лживой картины.

Моя рука сама сжала железную кружку. Металл затрещал под давлением пальцев, напиток выплеснулся и зашипел на раскаленных углях. Я не чувствовал жара.

– Значит, игра идет и на этом поле, – произнес я наконец, и мой голос прозвучал странно спокойно, даже отстраненно. – Они не только воюют оружием и магией. Они воюют смыслами. Создают реальность. Нашу с вами реальность. И в этой реальности генерал-предатель – герой.

Я поднял глаза, обвел взглядом всех собравшихся.

– Это сообщение. Не только для империи. Для нас. Они говорят: «Мы можем все. Мы перепишем историю. Вы – ничего». Хорошо. Принято.

Волков молча кивнул. Он понял. Игнат, стиснув зубы, медленно опустился обратно на ящик. Горечь в его глазах сменилась мрачной, хищной решимостью. Все поняли.

Артём допил свою кружку, поставил ее на стол.

– Мне пора. Через два часа транспорт. – Он посмотрел на меня. – Алексей, дерево может гнить изнутри, но пока живы корни, его можно спасти или срубить и построить из него что-то новое. Удачи.

Он развернулся и вышел из пещеры так же тихо, как и появился, оставив после себя пустоту и ощущение потери важного, надежного узла в нашей пока еще хлипкой сети.

Ночь глубоко затянула свой черный полог. Мангал догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие, почти призрачные тени. Воздух остыл, пропитался запахом гари, холодного камня и одиночества. Команда разошлась. Прохор, вечный страж, ушел проверять периметр острова. За Игнатом, которому требовался настоящий врач, а не только наши перевязки, приехал один из доверенных людей Волкова. Голованов и Елена отбыли в город перед рассветом – ему нужно было оборудование для расшифровки блокнота, ей – доступ к закрытым банковским архивам через свои академические связи.

Я остался один. В центре пещеры, у грубого стола.

Передо мной, аккуратно разложенные, лежали три предмета. Они не касались друг друга, образуя на потрепанной деревянной поверхности четкий, зловещий треугольник.

Слева – кожаная перчатка. Тончайшей, почти невесомой выделки, из кожи неведомого, возможно, магического существа. Холодная на ощупь, она не хранила тепла человеческой руки. На ее тыльной стороне, точно по центру костяшек, был вышит серебристой нитью, холодной и совершенной в своем геометрическом уродстве, знакомый знак. Переплетение линий, стилизованная бабочка-скелет, шеврон хозяев Карамышева, а теперь, как я понимал, и его убийц. Знак тех, кто пришел в мой дом, в самое сердце семьи, и забрал самое ценное. Лицо врага, все еще сокрытое, но уже имеющее символ.

Справа – потрепанный, почерневший от времени кожаный блокнот. Блокнот Якова Брюса. Его обложка, казалось, впитывала свет, была чернее окружающей темноты. Внутри – тайны, ради которых он был убит. Карта «Нептунова общества». «Убежище. Ключ от Врат». Приглашение в ничейные, гибельные болота, куда не ведут даже заброшенные дороги. Путь в прошлое, к истокам истинной, природной магии, которую забыла и отвергла нынешняя Империя. Наследство, которое может стать оружием.

В центре треугольника – планшет Артёма. На его экране все еще сиял парадный портрет героя Империи. Строгий, благородный взгляд, идеальный мундир. Грудь, готовая принять орден «Золотого Дракона». Лживый некролог, памятник силе пропаганды, тотального контроля над умами. Ложь, возведенная в абсолют. Система, которая перемалывает правду и выдает на-гора удобный для себя миф.

Я сидел и смотрел на этот треугольник. Отчаяние, холодное, тяжелое, как свинцовый плащ, накрывало с головой. Оно подступало волнами, грозя смыть последние остатки воли.

Все мои действия. Все битвы. Все риски. Гибель в одном мире, борьба в другом. Наследство Меншикова. Лаборатория Брюса. Кристаллы, порталы, заговоры. Все это привело сюда. К этой точке. К этой пещере. К этому столу.

Сестра лежит в коме, ее жизнь висит на проводах. Союзник, который верил в систему и пытался действовать изнутри, выброшен системой на самый край света, в ледяную пустоту. А враг… Враг не просто ушел. Его вознесли на пьедестал. Его предательство, его грязь, его смерть превратили в сияющую легенду. Его труп стал фундаментом для нового, удобного для кукловодов мифа. Мы не просто проиграли раунд. Нас вычеркнули из истории, которую теперь пишут они.

Тяжесть в груди давила, не давая вздохнуть. В голове, преодолевая шум отчаяния, пробивался один и тот же, мучительный вопрос: КАК? Как жить дальше?

Бросить все? Схватить Машу, отца, мать, тех, кто остался верен, запереться на этом острове? Построить крепость и пытаться вытащить из пропасти хотя бы их? Спасать осколки, пока целый мир рушится?

Из самой глубины, из осколков памяти, что были моим истинным «я», отозвался голос. Голос Максима, инженера из Петербурга, человека мира, где не было магии, но было достаточно своих чудовищ. Его голос был усталым, циничным, но предельно четким:

«Закон каменных джунглей, брат. И любых других джунглей. Кто сильный, тот и прав. У кого ресурс, у того и истина. Все эти сказки о справедливости – для слабаков и проигравших. Ты проиграл? Нет. Ты просто играл не в свою игру. По чужим правилам. На чужом поле.»

Он был прав. Я не могу играть по их правилам. Я всегда буду в их системе пешкой, которую выставляют, жертвуют или просто стирают с доски. Даже если я стану самой сильной пешкой.

Я не могу просто прятаться. Остров – не убежище для воина. Это красивая, удобная ловушка для того, кто сдался. Для труса.

Мне нужно… не уничтожить их систему. Мне нужно сделать так, чтобы она стала неважной. Чтобы их правила, их суды, их газеты и их ордена перестали иметь вес. Для этого нужна сила. Не сила меча или магии – этого у них больше. Нужна сила другого рода.

Я медленно протянул руку. Моя ладонь накрыла все три предмета разом. Я чувствовал холод кожи перчатки, шершавость старой бумаги блокнота, гладкость и тепло экрана планшета. Я чувствовал их все. Угрозу. Тайну. Ложь.

И в этот момент, в тишине пещеры, я произнес вслух, не таясь, обращаясь к пустоте, к тени прошлого на стене, к призраку брата, к самому себе:

– Они думают, война закончилась. Для них – да. Генерал пал героической смертью, угроза «устранена», протокол закрыт. Империя спасена, народ ликует, система работает. – Я сжал пальцы, ощущая под ними предметы. – Но наша война… она только начинается. Потому что теперь я знаю, с кем воюю. Не с жадным генералом, не с коррумпированными чиновниками. Я воюю с кукловодами. С теми, кто шьет эти куклы-легенды и дергает за ниточки.

Я поднял глаза, смотря сквозь стены пещеры, в будущее, которое теперь виделось не как туманная угроза, а как четкая, пусть и адская, цель.

– Я буду бить не по солдатам. Солдат всегда больше. Не по чиновникам —всегда найдут новых. Я буду бить по их смыслам. По их легендам. Я буду брать их золотые мифы и плавить их на глазах у всех в уродливое, вонючее свинцовое нутро, из которого они слеплены.

Я отпустил предметы, откинулся на спинку грубого стула, скрестив руки на груди.

– «Феникс-2» – их проект? Хорошо. Я найду его. Не чтобы украсть. Чтобы уничтожить так, чтобы об этом узнал каждый их «партнер» за рубежом. Чтобы слово «ненадежность» навсегда стало клеймом на их технологиях. Заказчики из-за рубежа, что прячутся за серебристыми шевронами? Я найду их. Не для того, чтобы убить – убийцы всегда найдутся. Для того, чтобы предать их гласности. Вытащить из теней, осветить прожекторами, показать их лица тем, кого они считают скотом.

В углах пещеры тени сгущались, но мангал, казалось, вспыхнул ярче, отражаясь в моих глазах.

– «Нептуново общество», знания Брюса, магия места… Это не просто оружие. Это альтернатива. Их сила построена на контроле, на иерархии, на тайне. Наша сила будет строиться на знании, на гармонии, на сети. Не на пирамиде, где один наверху, а внизу – все. На паутине, где каждый узел силен связью с другими.

Я встал. Мое отражение в темном, слегка искривленном стекле одного из приборов Голованова было размытым, но в нем угадывались резкие черты, твердый подбородок, горящий взгляд.

– Они воздвигли памятник лжи. Мы построим цитадель правды. Пусть хрупкую. Пусть изначально маленькую. Но свою.

Последние угли в мангале догорели с тихим шипением, погрузив пещеру в почти полную тьму. Только блокнот Брюса, лежавший на столе, чуть тлел изнутри едва уловимым, глубоким синим светом – словно уголь, готовый разгореться в новый огонь.