Текст книги "Чернокнижник с Сухаревой Башни (СИ)"

Автор книги: Сергей Благонравов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Отец презрительно и медленно отвернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его взгляд, когда-то стальной, теперь был пустым, как пепел.

– Ага. Явился, – его голос был плоским. – Деньги закончились?

– Я не за деньгами...

– Заткнись, Алексей, – он отрезал тихо, но так, что слова повисли в воздухе.

– Знаю о твоих попытках в подземельях, и что – вернулся с пустыми руками!

Он отвернулся к окну.

– Но пытаться стать сильнее... это правильно. Лев бы так поступил.

Имя брата ударило, как ножом. В памяти всплыли отрывки: отец, хлопающий Льва по плечу после учений, его гордый взгляд. Я всегда был лишь его бледной тенью.

– Я не виню тебя в его смерти. – вздохнул отец – Но ты жалкая тень того, кем он был. И я просил тебя не появляться. Пока не докажешь, что достоин нашей фамилии.

Он посмотрел на меня прямо, и в его потухших глазах я увидел не ненависть, а холодный расчёт.

– Меня не интересует, виновен ты или нет. Реальность такова: твоё позорное пятно ложится на весь род. Поэтому... через месяц, на восемнадцатилетие Марии, будет бал – смотрины.

Мир накренился. «Смотрины? Для Маши?»

– Ты что, дочь продаёшь?! – вырвалось у меня, голос сорвался на крик, полный неверия и ярости.

Отец вспыхнул. Впервые за весь разговор в его осанке мелькнул огонь былой мощи. Он резко шагнул вперёд, и его тихий голос зазвучал как удар хлыста.

– У МЕНЯ НЕТ ВЫХОДА! – прогремел он, и эхо покатилось по пустому кабинету. – Завод конфискован, долги висят дамокловым мечом, а твоя сестра – единственный сейчас актив, который можно… представить выгодно. Нам нужны союзники. Деньги. Политическое прикрытие. Или ты хочешь, чтобы её судьбой стала нищета и забвение в каком-нибудь монастыре? Заткнись. Ты ничего в этом не смыслишь.

Он тяжело дышал, затем, отворачиваясь, резким движением швырнул на стол что-то металлическое. Два старинных ключа, тяжелых и потемневших от времени, звякнули о полированное дерево.

– Что это? – спросил я глухо.

– Заброшенный загородный дом. Твоей прабабки по матери. В глуши, Березово, Тобольской губернии. Там, – он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, – есть родовое подземелье. Старое, опасное, никто не лазил туда лет пятьдесят. Уж лучше прокачиваться там, искать кристаллы в земле своих предков, чем шляться с отребьем по казённым шахтам. Всё-таки мы древний княжеский род. Не последние нищие бродяги. – В его голосе вновь прозвучало презрение, но на сей раз не ко мне, а к ситуации, в которую мы все погрузились. – Не опозорь его окончательно.

На этом разговор был окончен. Он повернулся к окну спиной – окончательный, непререкаемый жест.

Я стоял ещё несколько секунд, оглушённый. Потом протянул руку и взял ключи. Они были ледяными и невероятно тяжёлыми.

Не говоря ни слова, вышел. Пустой коридор, лестница, портреты предков – всё плыло у меня перед глазами. Прохора рядом с экипажем не было.

Всё, что копилось внутри – чужой стыд, моя злость, отчаяние, чувство беспомощности – вырвалось наружу одним яростным движением. Я со всей силы ударил кулаком по металлическому борту машины. Глухой, унизительный лязг оглушил тишину двора. Боль пронзила костяшки, но она была ничтожна по сравнению с болью внутри.

Из-за угла, запыхавшись, выбежал Прохор, его лицо было бледным от тревоги.

– Алексей Игоревич! Что случилось? Я всё слышал… ну, не всё, но… – Он замолк, увидев моё лицо. Его взгляд упал на мои сжатые в кулаки руки, на ключи, торчащие из пальцев.

Я сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь совладать с голосом.

– Улетаем. Сейчас, – выдохнул я, с силой отрываясь от борта.

– Куда? – спросил Прохор, уже открывая дверцу.

Я взглянул на тяжёлые, старинные ключи в своей руке. Наследство прабабки. Последнее прибежище. Родовое подземелье.

– Домой, – прохрипел я, садясь в салон. – Летим к новому старому дому. Пора… пора перестать быть чьей-то тенью.

Мы сели в экипаж, и машина с гулким рокотом поднялась в воздух. Петербург, с его стеклянными небоскрёбами и кипящим жизнью небесным трафиком, остался позади. Пейзаж за окном сменился на унылую серо-зелёную равнину, усыпанную лесами и редкими деревушками.

Прохор молчал, лишь изредка поглядывая на меня. Воздух в салоне был густым от невысказанных вопросов и моей чёрной, гнетущей ярости. Я сжимал в кулаке старинные ключи, пока металл не впивался в ладонь. Слова отца отдавались в голове, как набат: «Жалкая тень… Докажи, что достоин… Смотрины для Маши…»

Через два часа полёта ландшафт стал более холмистым, хвойные леса потемнели, сменившись вековыми елями и соснами. Пилот, получивший от Прохора координаты, сделал круг над небольшой расчищенной поляной.

– Там внизу, кажется, и есть ваша точка, – пробурчал он недовольно, указывая на темнеющую в чаще макушку высокой остроконечной крыши.

Экипаж с лёгким толчком приземлился на заросшей травой и молодой порослью площадке перед домом.

Воздух пах сыростью и гнилыми листьями. Перед нами стоял не дом, а каменный ископаемый зверь, заросший мхом. Стрельчатые окна зияли пустотой, шпиль впивался в низкое небо. Всё это окружал новый трёхметровый забор с камерами – парадокс мира, где даже руины нужно охранять.

Прохор свистнул, оглядывая мрачное строение и современное ограждение.

– Крепенько… Для заброшки, – заметил он.

Ноги сами понесли к воротам. Новенький электронный замок сиял нарочитой стерильностью, но рядом, в шершавом теле древнего каменного столба, темнела её истинная душа – позеленевшая от времени замочная скважина. Больший ключ вошёл в неё с лёгким сопротивлением, будто проверяя право на вход. Удовлетворённый щелчок отозвался лёгкой дрожью в металле, и современные створки, послушные древнему механизму, с глухим гулом поползли в стороны, открывая путь в царство запустения.

Мы вошли. Тропинки к дому не было, пришлось пробираться через заросли, отмахиваясь от колючих веток. Шипы цеплялись за плащ.

Дубовая дверь дома была украшена коваными узорами, ныне покрытыми ржавчиной. Второй ключ, поменьше, идеально подошёл. Дверь открылась с протяжным, скрипучим стоном, словно сам дом пробуждался от долгого сна.

Внутри стоял запах – спертый коктейль из пыли веков и сырого камня. Лучи света, продиравшиеся сквозь щели заколоченных окон, резали полумрак, выхватывая не предметы, а их призраков: сгорбленные очертания мебели под саванами пыли, портреты предков в тяжёлых рамах, застывших в вечном, суровом созерцании упадка.

Я шёл вперёд почти на ощупь. В груди сжалось, чужая тоска – детская память? Мы прошли через столовую с огромным, как гробница, дубовым столом, миновали потемневшую от времени библиотеку, где книги на полках казались окаменелыми. И наконец вышли в гостиную.

Она была чуть светлее благодаря высокому арочному окну, часть стекол в котором ещё сохранилась. В центре комнаты, прямо напротив входа, возвышался огромный камин из тёмного гранита, в котором мог бы поместиться человек. Но мой взгляд сразу притянуло не это.

Рядом с камином, вмурованная в стену, стояли… Ворота?

Архаичные, массивные, высеченные из того же тёмного, почти чёрного камня, что и камин. Они были украшены барельефами, стёршимися от времени – угадывались переплетения корней, силуэты зверей, руны, которые я не мог прочесть. Между двумя каменными створками зияла чернота – начало крутой, уходящей вниз лестницы. На правой створке, на уровне груди, была массивная личина – голова хищной птицы с раскрытым клювом. В её глазу – замочная скважина.

Здесь не нужны были подсказки. Это был вход. В родовое подземелье. В то самое место, куда отец отправил меня «прокачиваться».

Я подошёл. Пыль на воротах лежала ровным, нетронутым ковром. Десятилетиями. Рука сама потянулась к посоху, который я до сих пор сжимал как единственную опору. Приставил его к стене рядом. Потом вынул из кармана ключи. Меньший уже использовался для входной двери. Больший… я примерил его к скважине в глазу каменной птицы. Не подошел. Но у меня оставался второй – маленький, почти декоративный ключик с витой ручкой, висевший на том же кольце. С отчаянием в душе вставил его.

Раздался не скрип, а низкий, камнеподобный скрежет, словно тяжёлые механизмы, дремавшие в толще кладки, с неохотой пришли в движение. Ключ повернулся. И каменные ворота – не открылись, а поползли внутрь стены, раздвигаясь с глухим шорохом камня о камень, открывая чёрный, пахнущий холодом и тайной проход.

Я взял посох в руки, почувствовав, как привычная тяжесть дерева и металла успокаивает дрожь в пальцах. За спиной послышался взволнованный вздох Прохора.

– Алексей Игоревич… Вы туда? Одни?

– Останься здесь, – сказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал чужим, отстранённым. – Осмотри дом. Может, найдёшь что-то полезное. Рабочую кухню, колодец… Генератор, если повезёт.

– Но…

– Это приказ, Прохор, – мягко, но не допуская возражений, закончил я.

Сделав первый шаг на холодные, неровные ступени, окунулся во тьму. Каменные ворота сзади медленно, со скрежетом, начали смыкаться, отрезая последний лучик дневного света. Впереди была только чернота, холод и тихий зов древних камней, хранящих секреты и опасности моей новой, старой семьи.

Тяжелая каменная дверь с глухим стуком закрылась за спиной, отрезав последнюю связь с пыльным миром гостиной. Тишина в подземном зале была иной – плотной, напитанной сыростью и запахом старого камня и металла. Свет исходил от самих стен: приглушенное, голубоватое свечение лишайников или крошечных, вмурованных в кладку кристаллов-пылинок.

Я оказался в просторном, круглом зале с высоким сводчатым потолком. В стенах были пробиты несколько арочных проходов без дверей, ведущих в боковые помещения. А прямо напротив входа зияла та самая массивная каменная дверь, темная и внушительная.

Первый же боковой проём вёл не к сокровищам, а в склеп былой мощи. Арсенал. Воздух здесь пах металлической окалиной и тленом. В голубоватом свете стен рядами замерли тени воинов – стойки с оружием: мечи с эфесами, позеленевшими как старая медь, копья с наконечниками, забывшими блеск, посохи-тяжеловесы, украшенные резьбой, которую теперь знали только пальцы пыли. Взгляд скользнул по ржавчине, сломанным клинкам, рассохшимся древкам, и остановился на одном – короткой, уродливо-массивной булаве. Её грубая, простая тяжесть идеально отвечала ярости, клокотавшей внутри. Остальное не имело значения. В другой комнате висели на манекенах доспехи – кольчуги, латные кирасы, шлемы с забралами. Они потемнели от времени и казались призраками былых воинов.

Следующая дверь впустила в иное царство – царство молчащих знаний. Грубо сколоченные полки гнулись под тяжестью фолиантов в потрескавшейся коже и туго стянутых свитков. Взгляд, скользнув по полкам, наткнулся на то, что лежало на краю грубого стола, будто оставленное вчера, – толстую книгу в потертом переплете. Выцветшие до ржавчины буквы на обложке говорили больше, чем все фолианты вместе: «Бестиарий особняка. Обитатели подземелий и их свойства». Не учебник, а дар. Инструкция по выживанию в этом каменном чреве. Машинально раскрыл её. Страницы были исписаны аккуратным, уставным почерком и дополнены схематичными, но точными рисунками: ёж-шипострел, пушистые кроты с голубым мехом, приземистые деревья с серебристой корой. Рядом с каждым описанием были пометки о ценных органах, местах обитания и – что самое интересное – о видах кристаллов, которые можно найти в их норах или в зоне их произрастания. Кто-то из предков всерьёз изучал эту каменную утробу, превратив её в охотничьи угодья и источник дохода.

Ближе к центру зала, в нише, стоял своеобразный алтарь забвения – витрина из толстых пластин, прозрачных и холодных, как лёд горного хрусталя, стянутых бронзовыми оковами. Под ними, на бархате, выцветшем до цвета могильной пыли, покоились немые свидетели прошлого: перстень с тёмным оком-камнем, изящный кинжал в ножнах, позолоченный грифон для шеи, пара странных инструментов, чьё назначение было утрачено вместе с руками, их державшими. Не сокровища – реликвии. Символы рода, который теперь высылал сюда своих отбросов.

Сердце сжалось от чего-то, похожего на ностальгию, которой у меня не могло быть. Я отвернулся. Мне было не до созерцания. В груди бушевала та же черная, бессильная ярость, что и в кабинете отца. Мне нужно было движение. Боль. Выплеск.

Я вернулся в арсенал и, после недолгого осмотра, выбрал булаву. Массивная железная голова на коротком, обтянутым кожей древке. Она была тяжелее посоха, примитивнее, грубее. Идеально, чтобы «спускать пар», как говаривали в моей прошлой жизни.

Сжимая рукоять булавы так, что костяшки побелели, направился к массивной двери. На ее поверхности тоже были вырезаны руны. Когда приблизился, они слабо вспыхнули голубоватым светом. Воздух перед дверью затрепетал, как марево от жары – магический барьер, проверка крови или просто сигнализация. Шагнул вперед, чувствуя, как холодная энергия пробегает по коже, щекочет нервы. Барьер дрогнул и рассеялся, признавая во мне своего. Дверь беззвучно отъехала в сторону.

За ней открылся другой мир.

Я оказался не в тесных каменных катакомбах, а в… подземном лесу. Высокий, уходящий в темноту сводчатый потолок был усыпан тысячами крошечных кристаллов. Они светились мягким, холодным светом – одни белым, как звезды, другие желтоватым, словно крошечные луны. Это сияние, падая вниз, питало жизнь. Пол был покрыт толстым, упругим слоем мха, испещренным бледными грибами. Росли приземистые, корявые деревца, похожие на карликовые березы, с серебристой корой и мелкими листьями. Влажный, прохладный воздух пах землей, гнилой древесиной и чем-то сладковатым, цветочным.

Тишина здесь была живой. Она прерывалась каплями влаги, падающими с потолка где-то вдалеке, редким шорохом в зарослях. Сделал несколько шагов по мху, и тут же из-под корней метнулась мелкая, пушистая тварь, похожая на крота с голубым мехом. Она испуганно пискнула и исчезла в норе. Потом еще одна, и еще.

«Жители, – констатировал я про себя, медленно продвигаясь вперед. – Отвыкли от охотников. Чувствуют себя в безопасности».

В гуще подлеска меня ждал ответ на мою ярость. Из-за валуна выполз ёж-шипострел – размером с собаку, с костяными иглами на спине. Не раздумывая, он выстрелил шипами. Я рванул в сторону, но одна игла оцарапала предплечье.

Боль была живой, настоящей. То, что нужно.

Существо поползло на меня, шипя. Я выскочил из укрытия и со всей дури ударил булавой по его голове. Раздался хруст. Шипострел рухнул.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Эйфория схлынула. Я выжат, а ёж – явно не вершина пищевой цепочки. Искать кристаллы сейчас – самоубийство.

Сдавленно выругавшись, сорвал клок чистого мха и кое-как прижал его к ране, чтобы остановить кровь. Потом, не глядя на убитое существо, развернулся и побрел обратно, к свету, к двери. Каждый шаг отдавался ноющей болью в руке и глухой усталостью во всем теле.

Я вышел в круглый зал, и массивная дверь закрылась за мной, отсекая вид волшебного подземного леса. Здесь, в слабом свете лишайников, все снова казалось мертвым и заброшенным. Булава выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол.

Я прошел в библиотеку. Среди древних фолиантов на грубом деревянном столе стояла странная склянка из темного стекла, запечатанная восковой пробкой. Рядом лежал пергамент с выцветшими чернилами. Машинально взял склянку, откупорил ее. Резкий, знакомый запах ударил в нос – медицинский спирт, настоянный на каких-то травах. Дезинфектант. Архаичный, но эффективный.

Стиснув зубы, вылил немного жидкости на рваную рану на предплечье. Огонь прожег плоть, заставив меня вздрогнуть всем телом. Но боль была чистой, ясной. После этого порвал подкладку плаща на полосы и кое-как перевязал рану.

Ощущение полной опустошенности не отпускало. Я медленно, будто скрипя всеми суставами, вышел из библиотеки и снова подошел к хрустальной витрине с реликвиями. Теперь я смотрел на них не мельком, а пристально, пытаясь найти в этих безмолвных свидетельствах прошлого хоть какую-то опору, ключ, намёк.

Кольцо с черным камнем… Кинжал… Подвеска-грифон…

Кто носил их? Какие битвы видели? Какие тайны хранили?

И самое главное – почему именно сюда, в эту каменную утробу, в этот архаичный арсенал, отправил меня отец? Чтобы я сгинул? Или потому, что это единственное место, где я, «жалкая тень», мог найти что-то, что принадлежало только мне? Не Льву. Не великому роду. А мне.

Я положил ладонь на холодную, прозрачную поверхность витрины. Отражение в ней было бледным, искаженным – лицо князя Алексея с глазами инженера Максима. Растрепанные волосы, перепачканная пылью и кровью щека, взгляд, в котором бушевала буря из чужой боли и собственной решимости.

«Ладно, – мысленно сказал я этому отражению, а заодно и всему дому, и подземелью, и своему проклятому положению. – Первый бой принят. Пусть и с ежом. Рана получена. Ярость выпущена. Пора переходить от битья булавой по деревьям к чему-то более осмысленному».

Я еще раз взглянул на реликвии, мысленно пообещав вернуться к ним. Потом повернулся и пошел к выходу, к лестнице, ведущей наверх, к Прохору и к новым, не менее сложным битвам, которые ждали меня не в подземных лесах, а в светских гостиных и в лабиринтах столичных интриг. Но теперь, по крайней мере, у меня было место, куда можно было вернуться. Свой плацдарм. Своя, пусть и мрачная, крепость.

Мой взгляд, скользивший по потускневшим реликвиям, вдруг зацепился за предмет, который я не заметил сразу. В углу витрины, почти заслоненная кинжалом, лежала небольшая деревянная шкатулка. Не роскошная, из простого темного дерева, инкрустированная перламутром в виде изящных, вьющихся завитков. Она казалась более хрупкой, более личной, чем грозное оружие рядом.

Я открыл витрину, не встретив сопротивления. Воздух пахнул старым деревом и пылью. Взял шкатулку. Она была легкой, теплой в руках. На крышке был крошечный, почти незаметный замочек. Попробовал открыть ее – не поддавалась. Осмотрел боковые стенки, дно. Ничего. Затем инстинктивно надавил на один из перламутровых завитков в центре крышки – он слегка подался. Пажал сильнее, и раздался тихий, мелодичный щелчок.

Шкатулка открылась. Внутри, на бархатной подкладке цвета увядшей розы, стояла крошечная, изящная фигурка балерины из фарфора. Она была застыла в арабеске. Когда крышка открылась полностью, внутри что-то зашевелилось, и из шкатулки полилась тихая, звенящая, слегка расстроенная мелодия. Балерина медленно, на крошечном шарнире, начала вращаться.

И тут в голову ударило. Чужое, глубокое воспоминание.

Глава 6

Внезапный образ, как вспышка: ...

Кабинет, заваленный книгами и приборами. Не Яков Брюс из начала моих снов, а более молодой, но с тем же испещренным знаниями лицом. Перед ним – мужчина в богатом, но не кричащем кафтане, с умными, проницательными глазами и легкой улыбкой. Брюс протягивает ему шкатулку – ту самую.

«Привет, кум. Вот, присматривал для моей крестницы. На совершеннолетие. Механизм швейцарский, мелодия редкая».

Мужчина берет шкатулку, благодарно кивает. Брюс наклоняется ближе, указывает на перламутровый завиток.

«А секрет – вот здесь. Чтобы только она могла открыть. Надавить сюда, потом слегка повернуть против солнца…»

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив во рту привкус металла и странной, чужой теплоты. Замер, смотря на шкатулку в своих руках. «Кум» … Крестница Брюса… Чья?

Пальцы, ещё недавно сжимавшие рукоять булавы, теперь, дрожа от иного напряжения, повторили танец, подсказанный вспышкой чужой памяти. Лёгкий нажим на центральный перламутровый завиток... Едва уловимый, скрытый щелчок внутри... Медленный, против часовой стрелки поворот крышки. Механизм внутри вздохнул и умер – мелодия оборвалась, балерина застыла в немой арабеске. И тогда, с тихим шипящим звуком, будто змея, выползающая из укрытия, из-под бархатного ложа выдвинулся потайной ящичек. Дремавший три столетия секрет сам лёг в протянутую ладонь.

Внутри лежало три предмета.

Первый – тонкая металлическая пластинка, размером с визитку. На ней был выгравирован двуглавый орел – герб Российской Империи, но в непривычной, архаичной манере. Под орлом – номер: «А-17».

Вторая – такая же пластинка, но с выгравированными цифрами: «739-228–015».

И третье – сложенный в несколько раз, пожелтевший лист бумаги, исписанный уверенным, размашистым почерком.

Я развернул письмо. Чернила побурели, но слова читались четко.

«Моя любимая доченька, Сашенька,

Пишу тебе эти строки с тяжелым сердцем и прячу в нашу с тобой любимую шкатулку, подаренную мне кумом Яковом, твоим крестным. Здесь – твое приданое. Не роскошь для бала, а ключи к будущему.

Это ключи от банковской ячейки в Амстердаме, в конторе «Ван Дейк и сыновья». Одна пластина – доказательство рода для конторы. Вторая – код доступа.

Сейчас, когда я в опале, когда ветер перемен дует со всех сторон, а до твоего совершеннолетия и возможной свадьбы осталось не так много, я борюсь со страхом. Боюсь, что не смогу быть рядом, чтобы защитить тебя, вручить это лично. Боюсь, что гонения падут и на моих детей.

Молю Бога, чтобы ты никогда не прочла это письмо, потому что это будет значить, что все обошлось. Но если читаешь – знай, что там, в Амстердаме, лежит то, что может обеспечить тебе и твоим детям достойную жизнь вдали от придворных бурь.

Будь счастлива, моя девочка. Люби и будь любима.

Твой любящий отец,

Александр Меншиков.»

Я не дышал. Воздух в подземном зале казался ледяным. Александр Меншиков. Светлейший князь, правая рука Петра Великого, всесильный временщик, позже низвергнутый и сосланный. Его дочь… Сашенька. Александра Александровна Меншикова.

Руки сами потянулись к карману, где лежал смартфон. Слава каким-то богам этого мира, здесь, в этой каменной гробнице, ловил хоть какой-то сигнал. Пальцы дрожали, набирая запрос в поисковике: «Загорские генеалогическое древо». «Прабабка Загорская».

Стройные строки энциклопедий и сканы пожелтевших документов складывались в жутковатый пазл. Александра Александровна Меншикова... Густав Бирон... Смерть при родах. Дочь, Анна Густавовна... Замужество за Загорским. Связь, сухая и неопровержимая, прочертила линию от всесильного Петра через трагическую смерть юной матери прямо к этому заброшенному дому. Прабабка по матери. Внучка Меншикова. Никто в роду, даже отец, отправляющий сюда опального сына, не подозревал, что среди пыльных реликвий покоится не просто безделушка, а завещание светлейшего князя, адресованное той, что так и не успела его прочесть.

Отец… Князь Игорь. Он знал, что это дом его прабабки по матери. Он знал, что здесь есть подземелье, арсенал. Но эта шкатулка? Для него это была просто одна из реликвий в витрине. Пыльный сувенир. Его мысли были о долгах, о заводе, о политическом весе рода. Не о каких-то банковских ячейках в Амстердаме времен Петра Великого.

Я опустился на холодный каменный пол, все еще сжимая в одной руке шкатулку, а в другой – пластины и письмо. Шок сменился холодным анализом.

Наследие Меншикова. Что он мог оставить внучке? Богатство? Документы? Секреты Брюса?

Это меняло всё. Это был не ключ к прокачке, а настоящий козырь. Но для начала нужно было проверить, существует ли эта контора «Ван Дейк и сыновья» спустя триста лет. И если да – то пережила ли она войны, революции, смену магических эпох. И что вообще может лежать в ячейке, открывающейся гербом империи Петра и личным кодом Меншикова.

Я осторожно, как величайшую ценность, положил пластины и письмо обратно в потайной ящичек, закрыл его, вернул балерину на место и щелкнул шкатулкой, вернув ее в исходное, «невинное» состояние. Мелодия не заиграла – секрет был активирован.

«Прохор!» – мой голос, хриплый от волнения, отозвался эхом в каменном зале. – «Прохор, нам нужно лететь! Срочно!»

Шаги застучали по лестнице. Рыжий денщик появился в проеме, его глаза широко раскрылись при виде моего вида – перепачканного, перевязанного, но с горящим новым, странным огнем взглядом.

– Что случилось? Вы ранены! – он бросился ко мне.

Пустяк, – отмахнулся я, поднимаясь. В руке я крепко сжимал шкатулку. – Отдыхай, пока можешь. На завтра у меня на тебя большие планы.

Я посмотрел на хрустальную витрину, где теперь зияла пустота на месте шкатулки. Отец думал, что отправил меня в ссылку, в тренировочную яму. А я, по воле случая и обрывков чужих воспоминаний, только что нашел, возможно, единственный ключ не только к своему выживанию, но и к восстановлению всего, что было потеряно.

«Спасибо, кум Яков, – прошептал я про себя, поднимаясь по лестнице наверх, к серому свету заброшенного дома. – И тебе, светлейший князь Александр. Похоже, ваши игры с вечностью еще не закончены ... Теперь в свои грязные игры вы втянули и меня».