Текст книги "Чернокнижник с Сухаревой Башни (СИ)"

Автор книги: Сергей Благонравов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

Москва встречала нас небоскребами и рекламой. Город торговли, в котором можно купить все что захочет даже избалованный покупатель. Воздух свистел в открытых окна экипажа. Я сжал в руке набросок – четкий, геометричный шеврон: переплетение линий, напоминающее стилизованную бабочку или схему кристаллической решетки.

– Посмотрите, – мой голос перекрыл гул двигателя. Я положил бумагу на складной столик между сиденьями.

Прохор, сидевший напротив, потянулся, его пальцы осторожно коснулись края листа. Голованов, уткнувшийся носом в какой-то прибор, оторвался от экрана. Его взгляд, за толстыми стеклами очков, мгновение скользнул по рисунку, затем впился в меня.

– Откуда? – спросил ученый, отбрасывая прядь седых волос со лба. Его тон был ровным, но в глубине глаз вспыхнул острый, холодный интерес охотника за знаниями.

– От прадеда, – сказал я, глядя в запотевшее стекло, за которым проплывали шпили. – От Александра Меншикова. В его архивах, среди бумаг о Брюсе, был этот знак. Сопроводительная записка гласила: «Те, кто прервал великую работу».

Голованов медленно снял очки, протер линзы краем плаща.

– Интересно. «Прервали работу» Якова Брюса в Сухаревой башне. Ваш прадед предполагал, что это была… конкурирующая организация? Не государственная, а наднациональная? Собственная, тайная академия?

– Возможно, – я откинулся на спинку кожаного сиденья. – Чтобы понять, кто теперь дышит нам в затылок, нужно начать с истоков. Я еду в Сухареву башню.

– Один? – Прохор выпрямился, его добродушное лицо стало резким. – Княжич, это безумие. Москва – не ваше поместье, чужой город со своими скрытыми опасностями.

– И агенты врага, – добавил Голованов, водружая очки на место. Его пальцы забарабанили по крышке прибора. – Если связь реальна, они наверняка следят за башней. Как музейные смотрители следят за экспонатом, который забыли выставить.

– Тогда мне нужна ваша поддержка, – сказал я. – И мозги, чтобы отличить ловушку Брюса от простой кирпичной кладки.

Прохор хмыкнул, доставая из-под сиденья компактный арбалет. Он молча осмотрел тетиву, кивнул сам себе.

Голованов вздохнул театрально, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

– Ладно, мое любопытство победило инстинкт самосохранения. Башня Брюса – это потенциальный концентратор, артефакт сам по себе, я должен это увидеть. Ваш прадед, – он бросил на меня взгляд, полный внезапной проницательности, – оставил удивительно точные подсказки.

Экипаж сделал плавный разворот, направляясь к окраине города. Я снова посмотрел в окно. Сначала это была просто точка – темный экипаж, летящий на одной высоте далеко позади, заходящий с нами в поворот. Потом вторая точка появилась справа, со стороны Водоотводного канала. Они держали дистанцию, маскируясь в потоке извозчиков и грузовых платформ.

– Прохор, – я не повернул головы, просто указал пальцем в окно за его спиной. – Черный «Ястреб», модификация прошлого года. Справа – серый «Грифон» с затемненными стеклами. Следи за перекрестком у Яузских ворот.

Прохор повернулся, прислонившись лбом к холодному стеклу, прищурился с задумчивым видом.

– Вижу, ведут себя слишком… синхронно, похоже хвост

Голованов постучал по прибору.

– Эфир чист, кроме общегородских каналов. Они либо молчат, либо пользуются квантовым зацеплением. Технология, до которой наша имперская наука только мечтает дотянуться.

Экипаж нашего извозчика, старенький, но верный «Беркут», внезапно вздрогнул. Мотор захрипел, ровный гул сменился прерывистым рычанием.

– Да что сегодня? – проворчал пилот, дергая рычаги. – Только что все было исправно!

– Их работа, – холодно констатировал Голованов, не отрываясь от перископа. – Дистанционный импульс, резонансный сбой в кристаллической решетке двигателя.

«Беркут» начал терять высоту, спускаясь к крышам трехэтажных домов Замоскворечья. Темный «Ястреб» и серый «Грифон» тоже снизились, сохраняя позицию.

– Пилот, – голос мой перекрыл тревожный вой сирены двигателя. – Сажай у церкви Климента.

Извозчик, бледный от страха, рванул штурвал на себя. Экипаж нырнул в узкий промежуток между колокольней и высоким амбаром, задев колесом флюгер. За нами раздался яростный рев моторов – преследователи рванули вдогонку.

Мы грубо приземлились на пустынной мощёной площадке перед красно-белым храмом. Я вытолкнул дверцу еще до полной остановки.

– Вон там, в переулок! – крикнул Прохор, выскакивая следом и хватая меня за рукав. Голованов вывалился, с другой стороны, прижимая к груди свой драгоценный чемоданчик.

Мы рванули в полутьму арки. За спиной раздался звук зависания на гравитационных пластинах, две тени от преследователей перекрыли выход с площади.

Мы бежали по гулкому, пахнущему сыростью и мочой переулку. Сердце билось в такт шагам. Шеврон на бумаге в моем кармане жёг кожу. Я придумал про находку в архиве Меншикова, но правда, память о вспышке света в кабинете Брюса, о серебряных масках и фразе: «Романовы кончились с Петром. Теперь Империя будет нашей» – эта правда давила внутри.

Нас загоняли как диких зверей на охоте. Нас вели прямиком к башне, где всё началось триста лет назад или где всё должно было закончиться сегодня.

Сухарева башня возвышалась перед нами массивным прямоугольником из красного кирпича. Солнце слепило в позолоте герба на шпиле. Мы вошли через тяжелые дубовые двери, пахнущие воском и старостью.

Зал встретил нас рядами чугунных пушек, стеклянными витринами с замшелыми мундирами и гигантскими, пожелтевшими картами на стенах. Тишину нарушал только мерный стук каблуков смотрителя в дальнем конце зала.

– Ну и что? – прошептал Прохор, нервно покручивая в руках свой мешочек с мхом. – Пушки, как пушки.

Голованов сразу же потянулся к ближайшему экспонату – небольшой мортире с гравировкой.

– Интересная работа. Сплав явно легирован серебром для стабилизации полевых резонансов. Но в целом… да, стандартная экспозиция.

Я стоял на месте, позволяя ощущениям накатывать волной. Воздух здесь был густым и спёртым. Я закрыл глаза на мгновение, отключив зрение, чтобы лучше ощущать потоки энергии.

– Прохор, – сказал я, не открывая глаз. – Пройди вдоль центрального ряда. От первой пушки до карты Польского похода.

Он послушно зашагал, его шаги отдавались глухим эхом. Я концентрировался на звуке. Эхо было ровным, пока он не миновал третью пушку – старинный «Единорог». Звук его шага на миг изменился, стал чуть выше, словно камень под полом там был иной плотности.

– Стой, вернись и на два шага назад.

Я открыл глаза и подошел, взгляд скользнул по залу. «Единорог», витрина с наградами эпохи Петра, портрет самого Брюса в золочёной раме, огромный глобус на медной подставке.

– Голованов, – позвал я. – Где стоит глобус?

– В центре, – сразу сказал он, поняв, к чему я клоню.

– А витрина с наградами?

– Ровно на оси «восток-запад», если смотреть от входа.

Моя рука сама потянулась, будто рисуя в воздухе невидимые линии. Пушка, портрет, глобус, витрина… Они стояли не просто так, образовывая узловые точки.

– Это решётка, – выдохнул я. – Вся расстановка – эта экспозиция, представляет собой схему.

Я подошёл к глобусу, положил ладонь на холодную медную дугу меридиана. Под пальцами металл едва вибрировал, отвечая на пропущенную через него энергию.

– Смотрите, – мой голос прозвучал четко, разрезая музейную тишину. Я обвел рукой зал. – Каждый предмет на своём месте не случайно. Пушка – источник энергии, портрет – точка сборки внимания, якорь системы. Глобус – командный центр, а витрина – балансир, который удерживает равновесие. Вместе они образуют идеальную, невидимую глазу гармонию. Именно эта гармония и скрывает то, что находится под нами.

– Маскирует что-то? – Голованов щёлкнул замком своего чемоданчика и достал сложный прибор с несколькими кристаллами, экран устройства оставался тёмным. – Мои датчики не фиксируют вообще никакой энергии.

– Потому что они смотрят на всплески, на волнения, – ответил я, отходя от глобуса и приближаясь к массивному каменному полу под ним. – А здесь – тишина. Абсолютная, выверенная тишина, как в сердце бури.

Я опустился на одно колено, провёл пальцами по стыку между каменными плитами, шов был безупречным.

–Брюса убили наверху в его кабинете. Рабочем кабинете, но вы ученые любите тишину подземелий.

Я встал и посмотрел на портрет Брюса. Художник изобразил его с холодным, отстранённым взглядом учёного. Но сейчас, в этой тихой гармонии зала, этот взгляд казался мне исполненным глубокой иронии.

– Всё, что мы видим – это дверь, – заявил я. – Замок, который выглядит как музей. А ключ… – мой взгляд упал на «Единорог», на глобус, на витрину. – Ключ – в правильной последовательности.

Голованов ахнул. Его прибор наконец выдал слабую зелёную дугу на экране, когда он направил его не в воздух, а вдоль пола, от одной точки моей воображаемой решётки к другой.

– Боже правый. Ты прав. Это… это система пассивного сокрытия невероятной сложности. Она питается от магического фона самого города, от присутствия посетителей…

Прохор мрачно смотрел на массивные плиты пола.

– И как его открыть, этот замок? Все тут разломать?

– Нет, – я уже шёл к витрине с наградами. – Мы разгадаем эту шараду.

– Порядок, – сказал я. – Брюс был помешан на порядке, на символах, на строгой геометрии, значит, и ключ – геометрический.

Голованов смотрел на свой планшет, где он набросал схему зала.

– Три точки. Гаубица «Громобой» – символ силы, военной мощи. Глобус со звёздной картой – символ знания, масштаба. Портрет Петра в мундире Преображенского полка – символ воли, власти. Треугольник.

– Треугольник силы, знания и воли, – я кивнул. Именно так Брюс мог мыслить. – Но простого касания наверняка мало. Нужна энергия, немного и наверняка не доступная обычным магам.

Я подошёл к массивной гаубице «Громобой». Её чугунный ствол, украшенный литыми орнаментами, был холодным. Я не стал искать скрытые кнопки, вместо этого положил ладонь на дульный срез и закрыл глаза.

Вокруг меня спала энергия, вплетенная в самый камень башни. Нашел узел – тихую, спящую точку прямо под ладонью. Представил тончайшую иглу, касание булавкой и позволил крошечному импульсу собственного внимания, капле внешнего резонанса, стечь в эту точку.

Под пальцами металл едва дрогнул, издав звук, похожий на тихий звон далекого колокола.

– Первый узел, – выдохнул Голованов, глядя на скачущие показатели прибора.

Я двинулся к портрету Петра. Молодой царь-реформатор смотрел с холста властно и прямо. Коснулся рамы не всей ладонью, а кончиками пальцев, в точках, где золоченый орнамент образовывал сложный переплет – символ империи. Вложил туда краткий импульс энергии.

Рама под пальцами потеплела, краска на портрете словно на мгновение стала ярче, а взгляд царя – острее. Тихий шелест, будто переворачивается страница старого фолианта, пронесся по залу.

– Второй узел, – прошептал Прохор, сжимая свой арбалет.

Последней точкой был глобус. Я подошел к нему и положил обе руки на медные обручи меридианов – на ось мира, здесь нельзя было толкать. Впустил в себя холодную, безличную энергию, бесстрастное энергию движения планет и звёзд, которое Брюс вложил в этот предмет.

Внутри глобуса что-то щелкнуло. Звёзды на его поверхности, сделанные из серебряных вкраплений, слабо вспыхнули голубоватым светом.

Затем, прямо в центре зала, там, где сходились воображаемые линии нашего треугольника, каменный пол начал двигаться. Бесшумно, без скрежета, как будто плиты были не камнем, а тяжелым тёмным маслом. Они разъехались, образуя идеально круглый проем.

Из чёрной дыры пахнуло ледяным воздухом, запахом старого камня и пыли веков. Воздух вибрировал, наполненный тихим гулом, который ощущался кожей, а не ушами.

Я зажёг фонарь, луч света пробил тьму, выхватив из черноты первые ступени спиральной лестницы, высеченной в толще фундамента. Они уходили вниз, вглубь, туда, куда не ступала нога человека сотни лет.

– Боже, – произнес Голованов, и в его голосе звучал благоговейный страх и жадный восторг исследователя. – древний тайник.

– Идем, – сказал я, и моя нога опустилась на первую ступень.

Мы спускались по узкой спирали, наш свет скользил по отполированным временем и сыростью стенам. Шаги отдавались глухими эхами, поглощаемыми бездной внизу. Гул нарастал, превращаясь в едва слышное, но постоянное давление на барабанные перепонки. Будто огромный, спящий механизм тихо дышал в темноте. Лестница кончилась, мы вышли на ровную каменную платформу.

Я поднял фонарь выше, и луч света, пробивая толщу пыльного воздуха, очертил во тьме контуры грандиозного зала.

И в этот момент тишину взорвал высокочастотный звук – словно хрустальный звон. Он шёл отовсюду и ниоткуда сразу.

– Что это? – прошептал Прохор, вскидывая арбалет.

Свет моего фонаря выхватил из темноты у самого свода несколько пар холодных голубых точек. Они зажглись синхронно и начали плавное, бесшумное движение вниз, к нам.

– Голованов! – рявкнул я.

Учёный уже запустил свой прибор. Его лицо в призрачном свете экрана исказилось.

– Энергетические сигнатуры! Неживые, но... запрограммированные, точно – охранные сферы!

Первая «сфера» выплыла в луч света. Это был идеальный шар размером с человеческую голову, собранный из сложных полированных пластин тёмного металла. В его сердцевине горела голубая точка и он парил, нарушая гравитацию. Беззвучно, с убийственной точностью, сфера развернулась, и из её поверхности выдвинулся тонкий, похожий на стилет кристаллический шип, заряженный сгустком мерцающей энергии.

– В укрытие! За стеллажи! – скомандовал я, отпрыгивая в сторону.

Шип выстрелил, молния синего огня прошила воздух там, где я только что стоял, и ударила в каменную стену, оставив на ней оплавленный, дымящийся след.

Прохор, пригнувшись, дал ответный выстрел из арбалета. Болт со звоном отрикошетил от полированной поверхности сферы, не оставив и царапины. Сфера даже не дрогнула, лишь переориентировалась, нацеливаясь на него.

Голованов, прижавшись к массивному столу, лихорадочно что-то высчитывал на планшете.

– Их резонансная частота... Ищите слабое место, это же силовое поле!

Энергия пульсировала внутри сферы, стекая по внутренним каналам и создавая защитный барьер. Моё восприятие, настроенное на потоки, уловило ритм – крошечную задержку между импульсами в том месте, где сходились металлические пластины.

Ещё одна сфера выплыла из темноты, отрезая нам путь обратно к лестнице, нас зажимали.

Мой взгляд упал на ближайший стол, заваленный хрупкими на вид кристаллическими пластинами и медными шарами-проводниками. Всё здесь было частью единой, сбалансированной системы.

– Голованов! – закричал я, уворачиваясь от нового выстрела, который опалил штанину. – Система питается от фона города! Если создать локальный дисбаланс, перегрузить узел...

– Сумасшедшая идея! – отозвался он, но его пальцы уже летали по экрану. – Теоретически... если направить обратный импульс в точку приёма энергии... Но для этого нужно попасть в саму сферу, в момент между циклами подзарядки!

Это был шанс, я рванулся вперёд, к центру зала, к массивному агрегату с пульсирующим кварцевым сердцем. Сферы, словно почуяв угрозу главному узлу, устремились за мной, оставив на время Прохора и Голованова.

Я чувствовал на спине ледяное жало их прицелов. Добежав до агрегата, не стал его ломать. Вместо этого схватил со стола первый попавшийся медный шар-проводник и со всей силы швырнул его в стену за сферой, в то место, откуда, как я чувствовал, тянулся самый толстый, невидимый кабель энергии, питавший всю эту подземную систему.

Удар меди о камень был негромким, но последовавший за этим эффект – оглушительным.

Медь, чистый проводник, на миг замкнула поток энергии на себя. По залу пробежала судорога. Свет в колбах померк, а затем вспыхнул ослепительно. Сферы, зависшие в воздухе, вдруг затрепетали, их голубые ядра замигали, поля вокруг них поплыли, стали видимыми – мерцающей сеткой.

Я не стал ждать, подхватил с пола длинную металлическую линейку и, разбежавшись, метнул её, как копьё, в ближайшую сферу.

Острие линейки не должно было пробить броню, но оно прошло сквозь ослабевшее на долю секунды силовое поле и ударило точно в стык между двумя пластинами, в уязвимое место, где текли энергии.

Раздался хлопок – сухой и резкий, как разряд статического электричества. Голубое ядро сферы погасло, металлический шар, потеряв силу, грохнулся на каменный пол и покатился, беспомощно позванивая.

Вторая сфера, дезориентированная, начала беспорядочно дёргаться. Прохор не промахнулся – его следующий болт, выпущенный с близкой дистанции, угодил в её оптический сенсор. Сфера, жалко пискнув, погасла и упала.

Голованов медленно выпрямился из-за стола. Он смотрел на меня с удивлением, незамутнённым восхищением учёного, увидевшего работающую теорию.

– Ты... ты использовал её же энергию против неё. Не классическую магию, а физику проводников и резонанс.

– Инженер, – поправил я его, вытирая пот со лба. – Просто инженер в мире, который забыл, как работает проводка.

Я поднял фонарь и свет спокойно очертил контуры зала. Высокие своды терялись в темноте, вдоль стен стояли стеллажи, доверху заставленные приборами странных, обтекаемых форм...

Глава 23

Кровь шумела в ушах. Я сделал вдох, ощущая вкус пыли и горечи на языке. Свет фонаря дрожал в моей руке, выхватывая из темноты груду полированного металла – то, что осталось от первой сферы.

Справа раздался приглушенный стон. Прохор сидел, прислонившись к каменному цоколю стеллажа, и ощупывал плечо.

– Живой, княжич, – хрипло выдохнул он, заметив мой взгляд. —Эта штуковина дергается, будто живая.

Я кивнул, переводя взгляд на Голованова.

Ученый стоял на коленях перед упавшей сферой. Он не прикасался к артефакту, просто водил вокруг него сканером. Свет экрана выхватывал из темноты его лицо – бледное, с расширенными зрачками и дрожащие руки.

– Непостижимо… – шептал он. – Кристаллическая решетка… Самоорганизующаяся матрица, это же чистая квантовая магия, воплощенная в материи. Смотрите на топологию этих каналов!

Он поднял голову, и его взгляд скользнул по залу, по стеллажам, уходящим ввысь, к самым сводам, по приборам на столах – обтекаемым конструкциям из темного сплава и сияющего кварца.

– Алексей… это не лаборатория или склад, это настоящее сокровище, со своим автономным центром управления.

Я прошелся вдоль центрального прохода, позволив ощущениям накатывать. Да, Голованов прав. Глухой, едва уловимый пульс, исходящий отовсюду. Мои глаза, привыкшие видеть схемы и чертежи, сами выстраивали логику, этот массивный блок с пульсирующим ядром – энергораспределитель. Ряды кристаллических стержней вдоль стен – резонаторы. Столы с приборами стояли не как попало, они образовывали узлы, точки сбора данных. Законсервированная лаборатория в идеальном состоянии.

– Он оставил его включенным, – сказал я. —Система поддерживает сама себя, питаясь фоновой энергией.

– И охраняет, – мрачно добавил Прохор. Он уже встал, взяв арбалет на изготовку, его взгляд метнулся к спиральной лестнице, тонувшей в темноте наверху. – И что-то мне подсказывает, что это место мне нравится все меньше, прислушайтесь.

Тишина, только гул местных механизмов гул, а потом… приглушенный скрип. Металлический, как будто наверху, в музейном зале, осторожно наступили на половицу.

Прохор посмотрел с немым укором на меня.

– Гости.

– Не может быть… Система внешнего наблюдения не повреждена, я проверял… – Голованов замер с поднятым сканером.

Раздался звон разбиваемого камня и сминаемого металла и сразу – быстрые, легкие шаги, много шагов.

Первая фигура выскочила на платформу, пригнувшись. Черный тактический комбинезон без опознавательных знаков, маска-балаклава, очки ночного видения. В руках – компактный автомат с толстым стволом и прицельным комплексом. За ним – второй, третий, они рассыпались веером, заняв позиции.

– Периметр – чистый. Вижу три цели, – голос прозвучал из-под маски. Чистый русский, но с непривычной, выверенной интонацией, лишенной диалектных красок. – Приоритет – архивы и активные образцы, берем живыми для допроса.

Я рванулся в сторону, заваливаясь за массивный каменный стол. Рядом рухнул Голованов, прижимая к груди свой чемоданчик. Прохор дал выстрел из арбалета, болт чиркнул по бронежилету лидера группы, отскочил.

Ответная очередь прошила воздух над нашими головами. Пули со свистом ударяли в стеллажи, сшибая хрупкие приборы. Звон разбиваемого хрусталя и металла заполнил зал.

– Огонь на подавление! – скомандовал лидер.

И в этот момент лаборатория проснулась.

Воздух затрепетал, загудел, из гладких стен, там, где секунду назад была каменная кладка, выдвинулись стержни чистого кристалла. Они зарядились ослепительным белым светом.

Первый сгусток энергии выстрелил, он прошел сквозь двоих нападавших, стоявших на открытом месте. Не было звука выстрела, только яркая вспышка. И там, где были люди, остались два силуэта из пепла, оседающего на каменный пол.

Крики смешались с командами. Пол под ногами еще одной группы наемников потерял твердость, камень стал жидким, тягучим, как смола. Они проваливались по колено, по пояс, пытаясь вырваться. Энергетические ловушки затягивали их, излучая мертвенное синее свечение.

Но атака не прекратилась. Сверху, по лестнице, хлынула вторая волна, их было больше. В руках у двоих – устройства, похожие на приземистые радары. После щелчка, волна искаженного воздуха ударила от них.

Ближайшие кристаллические излучатели взорвались, осыпая осколками, система защиты на мгновение захлебнулась.

– Глушители! – закричал Голованов. – Они подавляют защитное поле!

Новые наемники действовали методично, один швырнул светошумовую гранату. Она ударилась о пол и выпустила сноп ослепительных молний, которые заплелись в паутину, жалящую и слепящую. Другой выстрелил из устройства, похожего на ружье. Выпущенный им магический импульс ударил в энергораспределитель. По залу пронесся вой сирен, свет померк, затем замигал аварийным багровым.

Лидер первой группы, уцелевший, показал рукой прямо на наше укрытие.

– Там! Взять!

Я встретил взгляд Прохора, он уже перезаряжал арбалет. Голованов лихорадочно рылся в чемоданчике.

Лаборатория Брюса горела, гибла и несла смерть вокруг, превращая наше укрытие в руины с каждым защитным импульсом.

Пуля срикошетила от каменного края стола, осыпая лицо острой крошкой. Я втянул голову в плечи, перезаряжая одолженный у Игната пистолет. Прохор, прижавшись к стеллажу, выпустил болт. Раздался хриплый крик, и один из черных силуэтов упал, хватаясь за горло.

– Берегись, княжич, граната! – заорал Прохор.

Оглушительная вспышка заполнила зал, а глазах плавали зеленые пятна. Я видел, как Голованов, сгорбившись, полз к массивному кристаллическому блоку в центре. Блок пульсировал багровым светом, на его поверхности бежали строки причудливых символов.

Голованов выдернул кабель из своего планшета, впился пальцами в разъем на кристалле. Экран устройства взорвался голубым светом.

– Подключился… Расшифровываю… – его бормотание доносилось сквозь грохот. – Аварийные журналы… Древнерусская кириллица, но синтаксис… обычная логика…

Я выскочил из-за укрытия, сделал два прицельных выстрела, один наемник дернулся и замер. Второй выстрел ударил в магический глушитель, устройство взорвалось, осыпав оператора искрами.

– Голованов! – крикнул я.

Ученый поднял голову. Глаза за очками расширились от чистого ужаса.

– Алексей! Он все предусмотрел! Это – не защита! Это часовой механизм! – его голос сорвался на визгливый крик, перекрывающий шум боя. – Вторжение активировало протокол… «Гиацинт» … но в обратную сторону! Лаборатория самоуничтожится! Через три минуты! Чтобы врагу остался только пепел!

«Гиацинт».

Слово ударило в висок горячим гвоздем. В глазах потемнело, поплыли образы чужой памяти.

Кабинет, старик в бархатном халате, его пальцы, испачканные чернилами, листают огромный фолиант. Голос скрипучий, старческий, но полный силы: «…истину я доверил только бумаге и камню. Камню здесь не место, а бумага… бумага в шкафу. Под символом Всевидящего Ока…»

Прорыв памяти выжег панику, я встряхнул головой, смахнул кровь с губ, мой взгляд метнулся по залу, ища подсказку.

Массивный дубовый шкаф в нише, темное дерево, покрытое сложной, причудливой резьбой. Плетенки, розетки, звериные морды… И среди этого хаоса – четкий, геометричный символ, стилизованное Всевидящее Око.

Пули выбивали куски камня у моих ног, я рванулся вперед. Прохор увидел мое движение, выпустил всю обойму арбалета веером, отвлекая огонь.

Я добежал до шкафа, упал на колени перед ним, амбарный железный замок. Простой на вид, но не совсем. Я ухватил его, почувствовал вес, баланс. Инженерное чутье нарисовало в голове схему: штифты, пружины, блокирующую собачку.

Я рванул замок вниз, одновременно ударив ребром ладони по дужке, внутри что-то щелкнуло, с пружинило. Второй точный удар – и замок отскочил.

Я распахнул массивные створки, пахнуло сухим деревом и залежалой пылью.

Внутри, на единственной полке, лежал один-единственный предмет. Толстый кожаный блокнот, темный от времени, металлические застежки поблескивали тускло.

Я выхватил его, прижал к груди.

– Алексей! – орал Голованов, тряся планшетом в руках. Экран показывал схему —энергетические потоки, уходящих вглубь. – Есть Аварийный выход!

Он показывал на глухую, на первый взгляд, стену с аркой, заваленную обломками стеллажа. На схеме из этой точки расходились тонкие, едва заметные линии.

– Прохор! К арке! – закричал я, отступая от шкафа и ведя огонь на ходу, прикрывая ученого.

Прохор кинул кристалл как гранату в сторону главного входа. Оглушительный грохот, крики, мы рванули к указанной стене.

Голованов, задыхаясь, упирался руками в камень вокруг арки, ища скрытый механизм.

– Должен быть… здесь!

Я оттолкнул его, прицелился пистолетом в центр орнамента над аркой и выстрелил. Пуля ударила в камень. Раздался сухой щелчок. Каменная кладка внутри арки дрогнула, повернулась на скрытых петлях, открывая узкий, темный проход, уходящий вбок.

– Вперед! – толкнул я Голованова в проем. Прохор, пятясь, дал последний выстрел и нырнул следом.

Я бросил взгляд на гибнущую лабораторию, кристаллические блоки лопались, извергая сгустки дикой энергии, пол трескался, открывая сияющие бездны. Последним прыжком я кинулся в темноту прохода, каменная дверь захлопнулась за спиной, отсекая рев, грохот и багровый свет апокалипсиса.

Темнота прохода сменилась мягким, тусклым свечением, мы вывалились в небольшую круглую камеру.

В центре, на низком каменном постаменте, возвышался столб. Менгир. Но какой… Черный камень мерцал изнутри, как будто в его глубине горел холодный фиолетовый огонь. Его поверхность была идеально гладкой, испещренной тончайшими, словно нарисованными серебром, линиями, искусное творение рук, а не природы.

Воздух вокруг него дрожал – свиток пространства, свернутый вокруг черного сердца, закрытые врата.

Голованов, опираясь на колено, тяжело дышал. Его взгляд скользнул по мерцающему камню, по дрожащему воздуху.

– Это… не выход, – он выдохнул слова с трудом. – Это дверь, в связанное подземелье. Куда – карт нет, но оставаться здесь – верная смерть, мы сгорим заживо.

За спиной, сквозь толщу камня, донесся глухой, нарастающий гул. Потом – оглушительный грохот, потолок камеры вздрогнул, с него посыпалась пыль и мелкие камешки, цепная реакция началась.

Я подошел к менгиру, его пульсация призывно билась в такт с висками. Я вытащил из внутреннего кармана кристалл-концентратор, добытый еще в родовом подземелье. Без раздумий, движимый чистым импульсом, швырнул его в центр дрожащего поля.

Кристалл исчез, растворившись в искажении, менгир ответил.

Внутренний свет вспыхнул ярко-синим, дрожащий воздух схлопнулся, сжался, превратился в идеально ровную, зеркальную пленку. Она висела в метре от черного камня, отражая наши измазанные, изумленные лица, за ней клубился туман неизвестности.

Потолок треснул с сухим скрежетом, сверху посыпались крупные обломки.

– Будь что будет! – мой голос прорвал грохот. – Вперёд!

Я схватил Голованова за плечо, толкнул к светящемуся зеркалу. Прохор, прикрываясь спиной, рванул следом, мы прыгнули.

Давление на все тело, будто проходишь сквозь толстый слой воды. Свет мерк, растворяется в серой мгле, потом – толчок, чувство, будто земля уходит из-под ног, а потом возвращается.

Мы рухнули на сырую, покрытую мхом землю, воздух пах влагой, гниющими листьями и знакомой, едкой пыльцой подземных цветов, я поднял голову.

Пещера, низкий свод, поросший биолюминесцентным мхом. Стелются знакомые синие кристаллы-свечки, слышно журчание ручья. Позади нас, в нише, лежал обычный, темный валун, следы мерцания на нем угасали, становились невидимыми.

– Знакомые края, – прохрипел Прохор, отплевываясь. – Похоже на восточный рукав, только… глубже.

Я встал, прислушался к ручью, осмотрел тип натеков на стенах.

– Это северо-запад, выход к поверхности – по течению, потом через «Грибной зал».

Мы шли молча, экономя силы, никаких сюрпризов, знакомые тропы, знакомые повороты. Ощущение дежавю, смешанное с глубочайшей усталостью. Через час бледный свет забрезжил впереди, мы выползли из расщелины у подножия поросшего соснами холма.

Ночной молочный туман стелился по земле, заволакивая деревьев. Влажный холод проникал под одежду. Вдалеке, с болота, доносилось размеренное, убаюкивающее кваканье лягушек, запах торфа и прелой осоки. Мещера, в сотнях верст от Москвы.

Мы брели по проселочной дороге до рассвета, пока не вышли к глухой деревушке – десятку изб по краям огромного болота. Прохор, еле волоча ноги, подошел к крайней избе, постучал в ставню особым ритмом: три быстро, два медленно. Через время дверь скрипнула, высунулось усатое, сонное лицо. Увидев жетон охотника, мужик кивнул, исчез и через полчаса выгнал из сарая старый, но крепкий и ухоженный экипаж.

Дорога домой заняла два дня. Мы въехали во двор своего дома на рассвете, никаких следов слежки, взломанных замков.

Мы молча разошлись, я стоял под ледяным душем, пока вода не стала прозрачной. Надел чистое, прошел в кухню. Прохор уже поставил чайник. Голованов сидел за столом, чистил свои очки тряпкой, его взгляд был остекленевшим от усталости.

На стол, между нами, я положил кожаный блокнот. Он лежал там, тяжелый, молчаливый, с поблескивающими застежками. Никто не протянул к нему руку, мы пили чай, смотрели на него. Ожидание неизвестности и тайны давило на плечи.

Голованов не выдержал первым, он осторожно, кончиками пальцев, потянул блокнот к себе.

– Триста лет в законсервированной лаборатории... Материал должен рассыпаться, но посмотрите – кожа упругая, застежки блестят, консервирующее поле, вплетённое в саму структуру.