Текст книги "Дао Дзэ Дун (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

В общем, потом пришли из Белграда военные. Стало потише, но не радостнее. Брат отца, Йован, часто у нас вечерами сидел допоздна. Раньше мы его раз в год видели – он на неделю летом приезжал в гости. Он был полковник, танками командовал. Раньше у нас не курил, потому что мой отец не курил, а теперь – одну за одной. Так и помню эту струйку дыма, бесконечную… Все сидел, почти все время молчал, только на нас смотрел, ракию пил и часто говорил отцу:

– Надо, надо решать, Радо.

Потом он уходил, совсем поздно. И с каждым разом возвращался к нам все мрачнее, отца обзывал «дураком», «тупой деревенщиной», они чуть не подрались по-настоящему, мать разняла.

Он предчувствовал, наверно. У него была идея продуманная – каким-то образом переправить нас всех в Грецию, для начала в Янину. Но отец уперся, любил свою родину, никуда переезжать не хотел, думал, что теперь с военными, с братом-полковником у нас все утрясется… Дом. Он тогда только что новую террасу построил, высокую, внизу под ней яблони росли, весной внизу белый ковер… Дом…

Она перевела дух. Она не понимала, чего не хватает этому успешному креатору Александру Страхову в его пентхаусе на восьмидесятом этаже, он никогда не был беженцем… Никогда и ниоткуда. Он не может знать и чувствовать ничего…

Потом война, бомбежки, военные ушли, пришел KFOR. Первые дни было очень тихо… Потом… Мы как-то ночью проснулись, подумали, что зарницы такие частые. Посмотрели с террасы – а на горах цепь огней. Большой, дальше поменьше, еще меньше. Они качались и как будто двигались к нам, как страшный поезд… Там, на горах, горели монастыри. Мы очень испугались. Так чувствовали, что сейчас появится еще один огонь – ближе, потом еще один – еще ближе… И так прямо до нашего дома.

Вот так оно и оказалось. Нам оставалось жить в этом доме всего два дня.

Фатима Обилич расстегнула пару кнопок на френче и успокоила себя тем, что вот расскажет самое… и сделает перерыв, примет холодный душ – обязательно.

Она стала вербализовать, как через два дня, ближе к вечеру, отца куда-то вызвали, чинить какую-то поломку. Матери тоже не было, она совершенно не помнит, почему матери не было, где мать была… Они с сестрой вернулись из школы, поели что-то, потом она ругала сестру за плохую отметку по геометрии и стала ей объяснять про гипотенузу.

Потом где-то раздался звон стекла и сразу – чей-то крик. Потом была полная тишина. Минуту-другую. Так тихо было, что в ушах заложило. Они сидели похолодевшие, как ледышки. И вдруг снова – резкий звон и крик, и сильный треск, как будто ломалась под напором и расщеплялась совсем сухая доска.

– Прячься! – вдруг закричала она шепотом, вытянула сестру из-за стола и стала заталкивать ее в шкаф с одеждой.

Слава Богу, сестра потеряла дар речи, только глядела огромными глазами. Она затолкала ее между вешалками, бросила ей на голову голубую блузку.

– Только молчи, только молчи! А то нас всех убьют, – прошептала она, придавила дверцу шкафа плечом и провернула ключ.

Потом она схватила со стола надкушенное сестрой большое красное яблоко и кинула его катиться под шкаф.

Потом…

Все, что она видела, все, что с ней делали, осталось в памяти толчками. Так бывало в кинотеатре, когда пленку в проекторе заедало, и на экране начинало все дергаться с остановками, показывая черную перекладину, над которой застывшие ноги, а под ней головы… А потом все начинало пухнуть, плавиться и слепить глаза…

Была раскаленная рожа, вонявшая сливянкой, страшная рука, сжавшая ее горло. Потолок опрокинулся на нее, а потом – рожа. И все у нее внизу стало гореть и пухнуть.

Она кричала:

– Я албанка! Я албанка!

Рожа брызгала в нее сверху слюной и хрипела по-албански:

– Выблядок ты сучий… сучий… албанка она… сучка поганая. – Потом икнула, выронив изо рта ей на лоб горячий сгусток, и куда-то делась.

А потом она увидела, как на нее, накрест, падает тело, и закричала… Она не почувствовала веса этого тела и только кричала и, чем сильнее выдавливала из себя крик, тем тише становилось вокруг…

Потом она увидела перед собой отца, он держал ее на весу, тряс и что-то кричал ей в лицо. Она услышала сквозь свистящую тишину:

– Где Фатима?! Где Фатима?!

И тут сознание сразу вернулась, она указала на шкаф. Отец, поворачивая, сломал ключ, проломил дверь, достал из вороха одежды немую младшую дочку. Младшая сестра не могла говорить еще почти полгода. Наверно, немота спасла ей жизнь, а потом даже помогла в этой жизни устроиться.

Отец потащил их из комнаты. Она вырвалась и полезла под шкаф за сестриным яблоком, отец тянул ее, она визжала и сдалась, только когда вцепилась в пыльное яблоко.

Внизу, в столовой она увидела еще одного албанца. Он сидел на полу, у буфета, в осколках бутылок, широко раскинув ноги и вздрагивая. Из-за ворота у него торчала длинная, толстая, красная соломина… Позже она вспомнила и поняла, что это была не соломина, а сварочный электрод, торчавший у него из шеи.

Еще она сильно испугалась, когда увидела мать, постаревшую лет на десять, где-то оставившую всю свою красоту.

Отец долго держал их в саду, под террасой, под цветущими яблонями и втолковывал одно и то же несколько раз. Он говорил, что это теперь не их дом, что этот дом теперь проклят и нечист, и чтобы очистить это место, его надо сжечь. Он говорил ей, что теперь она отвечает за сестру и должна с ней скрыться у французов вместе с мамой, что он должен уйти и его не будет долго, но потом он их обязательно найдет, сам найдет.

– Запомни, – говорил ей отец. – Ты теперь только албанка. На время. Только албанка. Только так ты спасешься. Запомни. А когда я вернусь, все у нас снова будет по-старому… Я вас не брошу.

Они уже издалека смотрели, как полыхает их дом с новой террасой над яблонями, подожженный отцом.

Потом у нее что-то спрашивали в расположении гарнизона KFOR. Немота и панический взгляд сестры, похоже, стали их удостоверениями беженцев.

Ей сделали укол, она провалилась в черную вату, а потом – это уже было утро другого дня – на нее наводили объектив, и худая светловолосая женщина, пахнувшая морожеными цитрусами, совала ей в лицо микрофон и задавала вопросы, сначала улыбаясь, а потом хмурясь.

– Это были албанцы… – повторяла она этой женщине в микрофон, который угрожающе двигался к ее рту.

– Но ты же сама албанка, – твердила женщина, играя тонкими морщинами, – разве не так?

– Я албанка, – кивала она, как в саду отцу.

– Значит, это не могли быть албанцы… Это, наверно, все же были… кто?.. Кто, если не албанцы?.. Скажи, кто здесь живет, кроме албанцев…

– Но он был албанец, – не отвечала она на подвох.

Микрофон отскочил.

– Все, хватит! – сказала женщина по-французски и обернулась к тому, кто держал большую камеру. – Стирай это дерьмо!

Отступив на шаг, она подозвала молодого парня в красной бейсболке – такого же иностранца, как и она сама, – и стала распекать:

– Почему не готова? Кто привел эту сучку?

– Мне сказали, что готовили… – пожимал плечами парень.

– Кто тебе сказал, идиот?! – разозлилась худая. – Почему сам не натаскивал?! Тут только эту поганую сербскую водку лакаешь!

Она не предполагала, что Фатима понимает французский.

Сестру отправили в реабилитационный центр. Мать взяли переводчицей в гуманитарную миссию. Ее тоже хотели направить на реабилитацию, но потом врач пришел с каким-то человеком, невысоким французом лет сорока, похожим на столичного чиновника, но только с очень приятной доброй улыбкой и еще – смешным большим носом. Она вспомнила, что видела его несколько раз, когда обедала в столовой для беженцев, замечала, что он пристально вглядывается в нее.

Глоток очень холодного апельсинового соку остудил нервные окончания. Фатима Обилич, что перетерпит без душа… Расслабившись, можно потерять сигнал.

Француз представился, слегка напугав ее поклоном и очень мягким пожатием руки. Ксавье Люк, старший менеджер по набору персонала компании Sotechso, которая «делает повседневную жизнь лучше». Sotechso – Social TechnicSoin, «Общественный технический уход»… Очень приятно, Фатима Обилич…

Мсье Люк сначала заговорил на плохом албанском, но первый же прямой вопрос задал на французском:

– Ты ведь, как и твоя мама, наверно, знаешь французский?

– Да, немного.

– Прекрасно… И русский тоже, наверно?

Это она очень хотела скрыть, но увидела, что отпираться бесполезно.

– Прекрасно! – восхитился француз. – Целых четыре языка в семнадцать лет! Ты ведь в этом году кончаешь школу. Фактически кончила, так?.. А кем ты хочешь стать?

Кем она хотела стать? Теперь… Кем?!

– Наверно, я могла бы переводчицей, как мама… Или учительницей… Только не здесь!

Француз кивнул и с победным видом посмотрел на доктора.

– Хорошо, Фатима, у тебя есть продуманный план, и мы можем тебе помочь его осуществить. Только, чтобы быть переводчицей, надо быть чуть-чуть старше, ты понимаешь… У меня есть предложение. Для начала – хорошая, спокойная работа в спокойном, очень безопасном месте. Хорошая, достойная заработная плата для молодой девушки и… самые фантастические перспективы. Мы работаем во всем мире.

Так она узнала про французскую аутсорсинговую компанию Sotechso, которая, помимо прочего, занималась повсюду организацией общественного питания – в университетах и тюрьмах, на нефтяных платформах и в военных гарнизонах. Пройдет немного времени, и Sotechso будет обеспечивать кухней противостоящие друг другу армии и блоки. НАТО и Российские Вооруженные Силы. Народная Армия Китая и Армия Индии будут есть из одного котла «многообразно и вкусно» то русскую гречку, то итальянскую пасту, то мексиканские кукурузные лепешки с сальсой, и каждый день в войсках будет именоваться «днем какой-нибудь национальной кухни»… А Sotechso, заботясь о своих прибылях, станет сначала одним из важных факторов стабильности и высокой боеспособности стран, потом будет одним из главных международных «мониторов» поддержания разумного паритета сторон и, наконец, окажется – вместе с компанией Icenture – признанным творцом цивилизации Равновесия.

Так она стала официанткой в гарнизоне KFOR на другом конце Косово, а всего через месяц – и «лицом Программы Национальное Многообразие», одним из участников и спонсоров которой была Sotechso. Адаптация служащих из «третьих» стран, инвалидов, матерей-одиночек на разных предприятиях ЕС и все такое… Мсье Люк был страшно доволен и даже предлагал ей участие в конкурсе «Мисс Sotechso», обещал победу. Она согласилась было, но, вспомнив про отца, отказалась: мелькнул страх, а вдруг она как-то подставит его, если высунется… Неприятные люди в строгих костюмах появлялись пару раз и задавали ей вопросы об отце, но ничего не добились. Она и в самом деле ничего не знала – отец не давал о себе знать, как и его брат, объявленный в розыск как «военный преступник».

Хотя это было самое резкое изменение в ее жизни, она этот период запомнила плохо. Очень чистые столы, звенящие звуки, шум подносов, движение и колыхание крупных тел в камуфляжах… Она все воспринимала без чувств, как робот, работала, как робот, но, похоже, работала, как очень хороший робот. То ли за заслуги, то ли за особую симпатию со стороны мсье Люка ей предложили поездку в Париж… То есть предложил сам мсье Люк.

Sotechso открывала свою новую «точку» – ресторан – на Эйфелевой башне, и Ксавье Люк добился, чтобы ее взяли туда стажером в рамках той же гуманитарной программы. Мсье Люк и вправду был хорошим человеком, он помог ей без всяких особых ожиданий на ее счет, но и она во всех отношениях украсила его послужной список.

– Вообрази, ты увидишь самый красивый город мира с высоты птичьего полета, – сказал он и развернул руки, как крылья. – Я уверен, что оттуда ты полетишь уже сама, куда захочешь… Только, когда поднимешься, постарайся не упасть в обморок от всего, что увидишь.

– Я не упаду, – твердо и решительно сказала она, как говорят «я не подведу».

Первые дни она воспринимала, как ненастоящее, как будто она была окружена панорамным телевизионным экраном. В обморок она не падала, никакого возбуждения и восхищения не переживала – телевизор он и есть телевизор.

Она включилась, когда в мире что-то выключилось… Однажды, через неделю после ее приезда в Париж, что-то в ресторане случилось с электрикой за час до закрытия. Свет погас, публика ахнула и глухо зашумела…

А она оцепенела, вдруг пораженная огнями вдали… и облаком аромата, в который она попала. Париж внизу светился и мерцал, а ее поразила двойная цепь больших электрических огней, тянувшаяся по какому-то проспекту до горизонта, что слился с темным, пасмурным небом. Эта цепь пугающе сочеталась в ее восприятии с сильным ароматом подмороженных яблок и цитрусовых. Запах пошел волной от женщины, сидевшей за столиком, рядом с которым она остановилась в миг затемнения. В тот момент она ее практически не видела, но очень ясно вспомнила.

Женщина была совсем не похожа на ту худощавую, высокую и моложавую блондинку с морщинами, которая угрожала ей микрофоном в ее родном Косово, но пахли они обе одинаково… Потом она узнает, что это духи линии Bvlgari, и обе женщины носили на запястье часы Bvlgari. Браслет часов мерцал в темноте цепочками бриллиантовых огоньков. Тогда она поклялась, что не наденет на себя никакой одежды из этого мира, кроме униформы той компании, которая ей будет платить деньги за работу, что все лифчики и трусики на ней будут самого дешевого восточного производства, что на ней никогда не будет никаких брендов, стань она хоть миллионером. И еще она поклялась себе в чем-то, что не могла тогда определить никакими словами, она только чувствовала, что ее непонятная клятва как-то соединена с концом этого освещенного цепью огней проспекта, который она видит с высоты птичьего полета.

С эстрады незнакомый ей человек мягким голосом призвал всех к спокойствию и сказал, что никакой угрозы террористического акта нет, что освещение через пару-тройку минут будет восстановлено и что гостям представилась уникальная возможность увидеть вечерний Париж как он есть.

Ее попросили уйти. Проходя мимо электриков, колдовавших в ярком белом свете фонариков, она заметила, что они копаются не там, и коротко сказала, где место поломки. Они посмотрели на нее. Она не увидела их лиц в контровом освещении, но запомнила их удивленные позы.

На другое утро ее вызвал к себе старший менеджер и спросил, откуда она знала, где обрыв. Она пожала плечами, сказала, что не знает, а просто всегда видит, как и ее отец… Тут она испуганно запнулась.

На другой день ее вызвали опять, и в кабинете она увидела того же менеджера, а еще незнакомого седого человека в очках и мсье Люка, который смотрел на нее с таким интересом, будто вовсе не знал ее, а только что прочел о ней в главных газетах.

Все трое очень доброжелательно поздоровались, усадили ее, и незнакомец в очках положил перед ней большой прямоугольный планшет.

– Вы не могли бы показать нам, где там внутри разрывы цепи? – спросил он.

Она указала пальцем. Седой очкарик положил перед ней маркер:

– Поставьте, пожалуйста, совсем маленькие крестики на этих местах, где вы видите поломку.

Она поставила, потом поставила еще на поверхности четырех планшетов. Она видела дефект так же, как разрыв нити на чулках.

– Пять чистых баллов, – удовлетворенно сказал незнакомец, снял очки и поморгал.

– Девочка, ты себе настоящей цены не знаешь! – восхищенно покачал головой мсье Люк. – И я-то не знал настоящей цены!

– Переводим в группу «индиго»? – вполне равнодушно спросил менеджер.

– Возраст… – колеблясь и размышляя, проговорил седой в очках. – В старшей группе все младше четырнадцати.

– Она что, не заслуживает индивидуальной программы?! – со сдержанным, но не предполагающим контраргументов возмущением удивился мсье Люк.

Уже на следующий день она получила специальный грант на учебу, а уже через два месяца заработала столько, что смогла снять на окраине двухкомнатную квартиру и перевезти к себе сестру, которую по протекции компании устроили в приличный лицей. А еще через неделю знакомая ее матери, побывавшая в Париже сказала ей, что отца убили в стычке с албанцами, и она подумала, что надо как-то расчистить родное Косово, чтобы оно стало хотя бы лет на сто совершенно безвидным и безлюдным, как земля в день творения… И чтобы там только трава и яблони росли сами по себе.

Дом. Дом сгорел вместе с трупами албанцев… Нет, в ней вируса ностальгии не было. Она сделала еще один глоток сока, вынув высокий бокал из ледяной ванночки в рабочем столе.

Может быть, он, креатор Александр Страхов, нашел лучший выход – жить высоко над землей… Но ведь никто никогда не осквернял дом, в котором он родился… Абсурд!.. Но разгадка и ключ к развитию событий —в этом абсурде.

– Указать все места, в которых он проживал больше одного месяца, – дала она запрос.

Она росла и менялась, и вместе с ней изменялась цивилизация.

Ее сознание расширялось внезапно, скачками, и эти скачки совпадали с новыми завоеваниями корпорации. Что-то новое она узнавала о корпорации одновременно с освоением какого-то нового навыка.

Однажды она проснулась, выглянула в окно и увидел работу всех коммуникаций и технических систем пятидесятиэтажного бизнес-центра, возвышавшегося на горизонте, как копошение муравейника и муравьиных ходов в его глубине. И в тот же день Sotechso объявила об открытии нового, самого прогрессивного Единого Сервисного Центра, на платформе которого вскоре, в одночасье, сразу треть крупнейших мировых компаний получили лучшее техническое и IT-обслуживание. Эти компании тогда же приняли рекомендацию Sotechso и подписали Кодекс равных возможностей с большинством ассоциаций мелких предприятий, в свою очередь получившими полный доступ к SSC-платформе Sotechso.

Когда она внезапно открыла в себе способность постоянного мониторинга работы всех электростанций, понизительных подстанций, линий электропередач и кабельных сетей Европейского Сообщества, между Sotechso и другим гигантом глобального аутсорсинга, американской Icenture, был подписан секретный пакт о равном техническом обслуживании центров нанотехнологий. Этот пакт стал преддверием самого великого технологического прорыва со времен освоения огня. Цивилизация изменилась в мгновение ока, когда почти параллельно – как и в случае создания ядерного оружия – на Западе и Востоке были запущены новые промышленные технологии создания материалов и конструкций любой сложности, снизившие в десятки раз себестоимость любого производимого на планете артефакта. Выпуск нового внедорожника Toyota хоть в центре Токио стал обходиться немногим дороже, чем выпуск пластикового пакета в китайской провинции Шанси..

Только совместные действия Sotechso и Icenture, которые на пару уже обладали совокупной возможностью отключить техническое обеспечение практически всех предприятий мира, а заодно и работу всех государственных систем, удержали мир от катастрофы. С их подачи все страны и все корпорации заключили Пакт о стабилизации цен, введении новых механизмов финансовых расчетов и передали власть над рынком ООН, которая, в свою очередь, ввела новую мировую валюту. Цену продукта стала определять «престижная стоимость», складывавшаяся из 368 показателей – от экологических до психоаналитических. XXI век стал веком Скрытой Рекламы, потому что прямую рекламу мир волей или неволей стал обуздывать, опасаясь передоза.

Она часто вспоминала мерцавший в темноте бриллиантами браслет часов, и ей порой казалось, что этот мир обесценила именно она. Невольным усилием воли… И это был первый шаг.

Ее назначили аутсорсером Первого уровня накануне Великой Пандемии. Загадочная болезнь, так и названная «энигмой», предположительно имела вирусное происхождение. Возникнув, как было вычислено впоследствии, в Танзании, примерно в тех же местах, откуда по Земле распространилось разумное человечество, энигма в течение всего одной недели прокатилась «сейсмической волной» по всей планете и так же, как сейсмическая волна, затухла, сократив население, по разным оценкам, на полтора-два миллиарда человек. Происхождение энигмы осталось таким же необъяснимым – грешили на космическую инвазию, – как и тот факт, что поразила она практически только сельскую местность. Летальный исход наступал мгновенно, практически без всяких предваряющих его симптомов. Заболевший не страдал: внезапно распадались все нейронные связи, отскакивали все синаптические «присоски»-окончания клеток в его мозге – и все. Большие регионы Африки, Латинской Америки, Азии в одночасье обезлюдели, и по Указу ООН их закрыли как «новые экологические резервации». В числе таких районов оказалось и Косово, несмотря на наличие там небольших городов.

Эпоха Большого Равновесия наступила через один день после того, как она была назначена Вице-президентом корпорации Sotechso. Войти в тройку президентов она и не стремилась, и не могла физически: президентами выбирались люди бесталанные, не обладавшие способностями психофизиологического мониторинга технологических систем. Но и без таких бесталанных людей уже нельзя было обойтись: их мозг был свободен от прямого восприятия энергетических процессов и потому оказался оптимально пригоден для исполнения общих координационных и руководящих функций.

В день наступления Равновесия все люди на Земле – сначала на Востоке, потом на Западе – проснулись с совершенно новой структурой нейронных связей. Произошел эволюционный скачок, нейрофизиологический upgrade цивилизации. Вероятно, также произошла великая мутация – или, как говорят теперь на Луне, «возгорание Божьей искры», хотя сомнительно, что эта искра была Божьей – миллионы лет назад, когда вечером на дерево залезла обезьяна, а утром с дерева спустился Homosapiens. Утром Равновесия люди по всей Земле проснулись в состоянии, которое было названо «осознанием лимитов потребления».

Еще накануне каждый знал, что способен, скажем, собрать коллекцию автомобилей всех марок и проблема лишь в том, где ее разместить, а сегодня каждый уже чувствовал на уровне скрытой фобии, что если сегодня приобретет машину этой конкретной марки, то уже никак не может приобрести автомобиль той конкретной марки без угрозы распада важнейших нейронных связей мозга. Немногим позже стали вводиться ограничения, получившие название «кредитных бренд-лимитов». Узаконивая эти нейропсихические феномены, они были призваны избавить потребителя от неврозов – от смутно осознаваемых трудностей выбора.

Минувшая цивилизация с ее культурой стала для нового большинства чуждой и непонятной. Новая цивилизация стратифицировалась на прослойки людей с разными информационными уровнями. Высокими, от I-6 и выше, обладали те, у кого в памяти сохранились, а во многих случаях и внезапно – и столь же необъяснимо – возросли массивы информации, связанные с прошлой культурой. Уровни от I-5 и ниже фиксировались по большей части у молодого поколения, перед которым зато открывались неизвестные, но несомненно грандиозные перспективы нейронной загрузки.

Однако полная потеря преемственности была оценена как опасная угроза развитию, и под эгидой ООН была создана программа информационных доступов, направленная на углубление знаний о минувшей цивилизации у определенных категорий креаторов и учащихся школ.

Тогда же цивилизация без всяких конфликтов и кризисов разделилась на две касты – условно низшую, креаторов, и, столь же условно, высшую, обслуживающий персонал аутсорсинговых компаний. Создавать высокий творческий продукт теперь умели миллиарды, а подключаться своими нервными клетками к энергетическим и информационным сетям могли редкие миллионы. Если точнее, примерно один миллион. Но для цивилизации этого было вполне достаточно. Одной тысячи аутсорсеров хватало на обслуживание всего африканского континента, трехсот тысяч – на бесперебойное обслуживание всех систем предельно урбанизированной Европы.

Что удивительно, ни одного аутсорсера не затронула энигма, а вскоре после пандемии мир аутсорсеров полностью, по велению своего естества, отказался от мира брендов. Тогда же возникла мембрана, столь же естественный и легко принятый обеими кастами барьер.

Ее информационный доступ был неограниченный – так же как и доступы руководства аутсорсинговых корпораций, представителей Совбеза ООН и, разумеется, самого Генерального Секретаря. Она уже совершенно не удивилась, когда открыла в себе очередную способность – подключаться через зрительный канал ко всему массиву информации Библиотеки Конгресса США, базе ООН, базе Фонда Билла Гейтса. Этот талант открылся у нее накануне того дня, когда обеими кастами была принята мембрана. И в тот же день она открыла для себя Дао Дзэ Дун, глупую информационную забаву, изобретенную когда-то маргиналами… Но внутренним взором она видела в ней таинственную, необъяснимую силу, она видела, как и в случае с электрическими цепями, что Дао Дзэ Дун пронизывает свои отростками весь новый мир, его новую иерархию, то ли как «теневой мозг» своими нейронами, то ли как виртуальная раковая опухоль своими метастазами… Каков скрытый потенциал эволюции этой «игры в чепуху», она пока не видела, но предчувствовала ее сокрушительное грядущее значение.

…Однажды, когда я засыпала, я почувствовала себя всемогущей, а проснулась посреди ночи в холодном поту. Я думала, что уже охватила своей нервной системой весь мир, что я, наконец-то, получила ключ от всех дверей и вот-вот найду, что сделать с этим миром, чтобы повернуть эту реальность вспять и дойти то той точки, смогу увидеть ее, эту точку, когда все стало неизбежным… ты понимаешь, когда осквернение моего дома стало неизбежным и то, что они сделали со мной, моей сестрой, матерью и моим отцом… Мне казалось, что уже скоро я найду их всех и остановлю раньше, гораздо раньше… даже, может быть, раньше, чем они родились… Но в ту ночь я проснулась в страхе. Мне показалось, что все наоборот – и это они перехитрили меня, они узнали обо мне раньше, чем я смогла добраться до них… может быть, даже раньше, чем я подумала об этом. И все, что я умела и знала больше других, все мои способности, все, чего я добилась, – это всего лишь приманка. Они сказали: ты можешь проглотить весь мир – пожалуйста, глотай весь. Будь драконом, который проглотил солнце, а мы посмотрим этот цирковой фокус и похлопаем в ладоши. И они позволили мне устроить Равновесие… Равновесие – это как немного прожевать мир прежде, чем проглотить его. Вместо себя они подбросили мне этот мир, как приманку в капкане. Понимаешь?

Я могла бы сойти с ума. Может быть, тогда отключились бы все электростанции. Может быть, они этого и хотели.

Все, что я могла в ту ночь, – это сказать себе: все может быть так, а может и наоборот. Тебе не у кого спросить. И даже если ты проглотишь всю вселенную, даже если ты подключишься одновременно ко всем галактикам, ты не узнаешь кто кого… «И знаешь почему? – сказала я себе. – Потому что ты не умеешь верить в Бога ни как твоя бабка Майя, ни как твоя бабка Фатима и никогда этому не научишься, потому что ты никогда не хотела этому учиться, и отец не хотел, а теперь, после Равновесия, поздно… теперь в себе ничего не изменишь. И знаешь почему? Потому что наступила новая эпоха, когда все, чем ты не занимаешься непосредственно, должно быть отдано на аутсорсинг… по-русски это – на «внешний подряд», так? Все, что ты не производишь непосредственно, должны теперь делать другие. В таком разделении труда ведь и заключается смысл эволюции этого мира, так? Развитие человеческого мозга происходило также – клетки все более специализировались… И если, я подумала, вера в Бога – это не то, что ты непосредственно производишь, значит, это теперь должны производить для тебя другие… специальные ауты.» Тогда я подумала: «Так вот для чего они создали фонд Юнга! Вот для чего они финансировали проект «Царство Небесное» и почему все, кто мог тогда предложить аутсорсинг веры, аутсорсинг спасения душ оказались за пределами Земли!»

Вот такое мне пришло на ум той ночью. А утром, еще не проснувшись, я услышала это: «Укрывай себя и развивай огонь». И я подумала, что это – правильно, что это не могут шептать они. Это – то, во что я теперь должна верить. И тот, кто это сказал, научит меня, что делать дальше, и объяснит мне, что было.

А когда я проснулась, я сразу кликнула и открыла текст. Председатель Мао показал мне, что самого сильного врага можно обескровить, только отступая. Система отступлений-окружений – лучшая стратегия, когда ты везде и твой враг везде. Когда тебе принадлежит весь мир, который оккупирован врагом. Создавай систему опорных баз и отступай. Вынуждай врага постоянно окружать тебя и тем самым растягивать свою линию… А система твоих опорных баз должна быть такой, чтобы враг, пытаясь окружить тебя, всегда сам оказывался в еще более широком фрактальном окружении твоих, пусть и маленьких, но смертоносных баз. Я теперь знала, что надо отступать в своем доме, просто представляя весь мир своим домом… Своим домом…

Элитный бумажный носитель с запрошенной информацией уже давно лежал на столе. Еще раз повторив слово «дом», Фатима Обилич взяла лист и поднесла к глазам.

– Показать, что теперь находится в этих координатах… – дала она команду. – Дать картинку.

Поисковик показал.

– Когда произошла смена владельца? Когда было начато строительство периметров на этом участке? – задала она еще два вопроса и, получив ответы, с минуту сидела в задумчивости, а потом заказала душ.

Сверху, прямо посреди директорского кабинета, опустилась прозрачная кабина с опоясывавшими ее прозрачными релингами. Она разделась, повесила одежду на релинги, зашла в кабину. Тридцать секунд ливневого душа при температуре воды 10 градусов – лучшая промывка сознания. Теплый вихревой поток обсушил ее, фен по стандартной программе уложил ее короткие жесткие волосы.

Она неторопливо оделась, провела рукой по волосам, делая это сейчас так, как всегда делала перед сном и сказала:

– Код «Один». Красная линия.

Над столом проявился виртуальный экран, а на нем – Генеральный секретарь ООН Джон Форд Стоящий Бык. У него был второй завтрак: на тарелке золотился холмик сладкой кукурузы, в одной руке он держал ржаной хлебец, в другой – китайские палочки.

– Приятного аппетита, – сказала она.

– Спасибо, – кивнул Стоящий Бык, сидевший в этот момент за столиком с декоративным ободком алюминиевой столешницы, на котором сплетались накладной серебряной косичкой логотипы Sotechso и Icenture. – А вы посвежевшая, как будто с прогулки.

– В некотором смысле я, действительно, хорошо прогулялась, – сказала она. – Извини меня… Это не к столу… Теперь я уверена, у него нейролепра… Какая-то мутировавшая форма, которая дала ему ключ от всех дверей.