Текст книги "Дао Дзэ Дун (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– За каким дьяволом все это было?! – беспомощно злясь, все еще шарил Страхов.

– Это входило в программу… – все тише отвечал Смотритель Маяка.

– Какую, к черту, программу?! Чью?! Вы что, настоящее убийство на меня хотите повесить?! Это что, «герой» по-вашему?! – Злости прибавилось, потому что Страхов уже знал – ответа не получит.

– Это эвтаназия, молодой человек… а это две большие разницы, – еще вполне внятно и старательно ответил архетипический Мудрец. – И здесь вы – часть моей программы. Теперь все умирают так… понарошку… И уже нет другого способа выбраться отсюда, как только дождаться героя. Я этот мир ненавижу так же, как и вы. Мы с вами одной крови… Если вам больше по душе «режим крестоносца», то вы должны знать, откуда это… Ныне отпускаешь раба твоего… твоего… с миром… Извините, я уже переврал немного… Память уже не та…

Силы и жизнь стали стремительно покидать Смотрителя Маяка, как последние песчинки в воронке часов.

Страхов подхватил его и понес к дверям бункера. Двери открылись. Он вошел, не оглядываясь, пронес Смотрителя Маяка немного вглубь, положил его на пол – в той зоне, которая, как ему казалось, наверняка должна была находиться под видеонаблюдением – сбросил с себя там же все части бронекостюма и двинулся дальше.

Остановившись, то есть уже двигаясь пассивно на эскалаторе, он вспомнил, как обожгло шею, и вновь почувствовал жжение. Он осторожно провел по шее рукой и увидел на ней алый мазок с темными крошками запекшейся крови.

«Кто тут хренов герой?!» – спросил он себя с острым желанием разрядить в героя оставшуюся половину барабана, если только его увидит в зеркале.

Это была правильная мысль!

До цели хватило еще одного марш-броска. Больше вынужденных пересадок не было

В Капотненской «заморозке» ни один бежевый аут не обратил на него никакого внимания. Наверно, они замечали только сбои в работе технологических систем в зоне своей ответственности. Кайфа быть виртуальным небоскребом или городской сетью водоотводов было вполне достаточно для заполнения сознания… Страхов успокаивал себя таким выводом.

Добравшись до пространственной цели сложными путями вроде траектории испуганной мухи Страхов сделал пятиминутную передышку. У шведского стола для аутсорсеров он перевел дух, макая свежую тигровую креветку в соус кари.

Система управления темпором была, как понимал Страхов, стандартной: зал, круглый пульт управления в его центре и пара дугообразных «шведских столов».

Страхов вспомнил о четырех пересадках, оценил потраченное на дорогу время – эх, где они, родимые Q&Q? где-то же неподалеку! – и осознал, что плутал по свету, вернее по подземному миру аутсорсеров не так уж долго. Часа два, не больше!

Первую свою идею, что поддерживала его дух всю дорогу, он признал ребяческой. Идея была поднять Лизу, удрать с ней куда-нибудь на край света, скрыться от всех. Раз он герой, значит, его и вправду уже ничто не сможет остановить. Но настоящие древние мифы – все кончаются плохо. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день» – поздняя фальшивка, редукция, колыбельная для пугливых детишек. В первоначальной, первой свежести истории про Одиссея, его убивает собственный сын Телемах, который вырос и не признал отца в вернувшемся бродяге. Привет Фрейду и всем его допотопным персонажам! И если уж «дело героя» дошло до повторения пройденного… Нет, этой программе – полный «отбой».

Но было необходимо предупредить Лизу о том, что он отбывает очень надолго. Необходимо поднять ее, все ей объяснить, убедить… Она поймет, простит, всплакнет, и он всплакнет вместе с ней – и это будет новая легенда. Это часть программы «нового героя». По другому не может поступить герой, которого ничем нельзя остановить.

Страхов встал напротив бежевого аута, медитировавшего на глубины темпора, положил руку на пульт – и сразу провалился в Тартар.

Всего его тело вдруг разом – с макушки до пяток – стало очень легким и пористым, как шоколад или пластбетон. Тонкие стенки между неисчислимыми порами-пузырьками были холодными, и внутри каждой было какое-то твердое семечко. Страхов стал, как погремушка. Потрясти – зашумит… И тут он понял, что это за «семечки». И понял, что он – не пористый шоколад с маком, не пластбетонная болванка, и не погремушка, а – колумбарий.

Нужно было теперь сосредоточиться, чтобы найти в себе, в одной из внутренних пор, замороженную семечку-Лизу и – дать команду на подъем. На преждевременную и, значит, противозаконную реанимацию?

«К черту «противозаконную»! Ты – герой, а для героя нет ничего противозаконного», – убедил себя Страхов.

Поры складывались в пояса… в слои поясов… отдельные сектора этих поясов увеличивались в воображении Страхова в режиме zoom’a. Он начинал смутно различать обнаженные тела, затопленные в холодном биологическом геле… чужие тела… он отталкивал их от себя… и пояса начинали вращаться, как барабаны уже исчезнувших в минувшей эпохе игровых автоматов… как эти барабаны с картинками, сливавшимися на такой скорости, что не позволяла возможности зафиксировать взглядом нужную комбинацию и остановить вращение. Попадались пустые пояса, с порами без геля и тел… Страхов слышал шум, белый шум, состоявший из тысяч одновременно произносимых и потому неразличимых имен… чужих имен… Он пытался выделить в этом шуме какие-то участки, очистить их, профильтровать… ему уже ясно слышались имена… чужие имена… ни одно не откликалось в нем сильным ударом сердца.

Страхов не находил Лизу в этом рукотворном Капотненском тартаре…

Но он не отчаялся, он решил сделать короткую передышку и повторить погружение…

Он осторожно убрал руку с пульта, вздохнул – и вдруг ощутил холод не внутри себя, а на поверхности тела. Он весь был в холодном поту…

Самое верное было – выпить чашечку кофе. Страхов отошел к столу, сделал себе двойной эспрессо. И, поднося чашку к губам, едва не опрокинул ее себе на грудь.

«Не может быть! Только не это!» – сказал он себе и сразу понял, что, напротив, как раз «должно быть» и «только это».

В зал управления темпором вели три лучевых коридора. Двери одного из них, прямо перед глазами Страхова открылись, и с растерянными, робкими, но очень дружелюбными улыбками ему навстречу двинулись трое. Впереди Борис Эйхерманн, за ним следом – справа Пин Пион, слева Ник Ситарам.

«Ее же там прихватили!», – подумал Страхов о Пин Пион и вспомнил, что в его личном мире амбивалента законы повседневного мира отменены.

Он сделал глоток кофе.

– Привет! – сказал он. – Добро пожаловать за мембрану!

– Привет, Саша! – сказал Борис, одетый в свой повседневный костюм…

Он был без бронежилета Armani Casa, и Страхов оценил по достоинству большую затею.

Ник поднял руку. Пин Пион сделала короткий поклон.

– Кофе? Чай?.. Или покрепче? – спросил Страхов на правах хозяина.

Он бросил косой взгляд на бежевого аута – тот оставался не от мира сего.

– Кто меня нашел? Вы? Или те кто вас послал? – спросил Страхов.

Борис виновато улыбнулся и вынул из внутреннего грудного кармана карточку Страхова:

– Нам сказали, что, когда ты будешь в Москве, она тебя найдет… Это было задание от самого генсека ООН. Ты понимаешь…

– Значит, вы и есть охотники? – с горечью усмехнулся Страхов.

– Кто?! Охотники?.. – искренне удивился Борис.

Права была Пин Пион! Идентификаторами не бросаются. Они за это наказывают… Страхов не дезактивировал карточку, а она всегда знает местонахождение хозяина. Выходит, он все время был на крючке!.. Стоп! А почему тогда его раньше не взяли?..

«Реальность амбивалентна – ты этого сам хотел! Принимай ее, как есть» – приказал он и глянул на Пин Пион. И увидел, что китаянка тоже говорит ему взглядом: «Я же тебе говорила, что этого делать нельзя».

Страхов приободрился: ситуация не безнадежна, один человек в чужой команде на его стороне… Да, была команда своя, а стала чужая – реальностью не играются…

«Если бы ты знал, что они сделали с твоим футболом, ты бы тоже перешел на мою сторону», – мысленно сказал он Борису.

– А ты знаешь, нам не засчитали победу, – словно поймав волну его мысли (почему «словно»? просто поймал – и все!), но не уловив ее точного смысла, безрадостно сообщил Борис.

– Почему? – искренне расстроился Страхов.

– Да ты там перемудрил что-то… – Борис залпом допил кофе и развел руками. – А то по какой-таки причине мы здесь? Это нам надо?

– А отказаться нельзя было? – тянул время Страхов, краем глаза приглядывая за Ником.

– Директива пришла прямо от генсека ООН, – развел руками Борис. – Всем троим, каждому по отдельности. Согласись, такое не каждый день случается.

– Значит, выхода не было, – признал Страхов. – Чем грозили-то?

– Фирму закрыть. Снизить уровни. Чем еще-то? – снова развел руками Борис. – Но проблема-таки в другом. Мы не понимаем, что ты задумал… Мы ведь вроде одна команда…

– А что если у меня эн-эль, и я скрываюсь? – намекнул Страхов на нейролепру.

Борис зримо подался назад, хотя сдержался и не отступил. Ник и Пин Пион даже не вздрогнули, только левая рука Ника как-то скованно застряла в кармане брюк.

– Ладно, Саш, ты нас так не пугай, – растерянно улыбнулся Борис. – Если бы это была эн-эль, не нас бы посылали искать тебя и уговаривать по-хорошему.

– Уговаривать на что?

– Ну… тормознуть и встретиться с генсеком, – сказал Борис.

У Страхова сердце упало: «Все, выхода нет!»

– Ты ведь, похоже, какое-то глобальное открытие сделал… такое что… типа, туши свет… Да? – видя реакцию Страхова, доверительно поинтересовался Борис.

– Знать бы, «туши» или «включай»… – честно поделился сомнениями Страхов. – Боря… У тебя есть ручка и листок бумаги?

– У меня?! Ручка и листок бумаги?! – поразился Борис Эйхерманн.

– У меня есть, Саша, – сказала Пин Пион и протянула перламутровый карандашик и декоративный блокнотик с бегущим муаром и маленькими трепещущими бабочками.

По счастью, в Китае осталась бумага!

Страхов написал два завещания. На одном листке для Бориса – … На другом – для Ника: … Он сложил первый листок пополам и сунул его Борису в нагрудный карман. Он сложил пополам второй листок и оставил его на столе перед Ником.

– Возьмите, ребята. Это будет наш с вами корпоративный секрет, Прочитаете потом… Сами поймете, когда, – дал он инструкцию, все еще оставаясь «майором» и главой фирмы «ПуЛ». – Считайте это компенсацией… Как говорится, все, чем мог…

Ник, показав взглядом, что все их движения может фиксировать скрытая камера, убрал листок во внутренний карман.

«Они поймут…» – успокоил себя Страхов.

– Я знаю, – кивнул он Нику. – Но ничего. Ведь я вас привел к успеху, верно?

– Да разве кто спорит, Саша?! – по-дружески, но с нажимом упрекнул его Борис.

– Ну, и значит, я за все отвечаю, – подытожил Страхов. – И я вас очень прошу извинить меня за все это…

Он сделал круговой жест рукой.

– О чем ты говоришь, Саша! – прямо-таки со стоном выдавил из себя Борис.

– Тогда я вам кое-что покажу, и мы перейдем к главному, – в формате директивы сказал Страхов и уверенно, но осторожно двинулся к пульту, стараясь не терять из поля зрения всех троих.

Он заметил, что Ник все так же, то есть напряженно, держит руку в кармане, и сделал вывод: «У него там эта… усыплялка чертова!»

Он положил руку на пульт, сосредоточился, осмелившись закрыть глаза, и сделал всасывающий вдох.

Спустя десять секунд в стене открылись четыре соты, и наружу, окутанные азотным парком выдвинулись четыре полупрозрачных саркофага.

Все, кроме бежевого аута, с любопытством посмотрели на них.

– В одном из таких «зимует» моя жена… – с грустью проговорил Страхов. – Говорят, это не очень скучно…

Борис зачем-то полез во внутренний карман пиджака.

В следующий миг Страхов произвел два выстрела из любимого нагана товарища Мао. Первый – в Ника, подозрительно долго державшего руку в кармане. Второй – в своего лучшего друга, Бориса Эйхерманна, раз теперь все умирали понарошку, часа на два, как мечтал когда-то Том Сойер.

Не исключалось, что друзья и коллеги пришли за ним в бронежилетах… но он не мог в этой жизни, в которой умирают понарошку, – даже в такой жизни он никогда бы не смог целить друзьям в голову… Еще до того, как оба упали, дуло древнего, надежного нагана товарища Мао с двух шагов нацелилось в сердце маленькой соотечественнице товарища Мао.

Пин Пион даже не побледнела.

– Я никогда не стану стрелять тебе в сердце, Саша, – тихо сказала она. – Даже если меня заставят.

– И я тоже никогда не буду в тебя стрелять, – сказал Страхов, подумав: «Но сегодня, Пин, тебе, придется это сделать».

Он знал, что спустя несколько минут обязательно скажет это вслух.

Он посмотрел направо, налево – Борис Эйхерманн и Ник Ситарам, раскинувшись на полу, сосредоточенно смотрели в небо, затянутое толщей земли. Бронежилетов на них явно не было. Те, кто наблюдали за движениями Страхова, похоже, недооценили его возможностей… Или мир Равновесия еще не достиг совершенства, обремененный декларацией прав, оставшейся в наследство от минувшей эпохи…

– Там у Ника что в кармане, парализующий гаджет? – спросил Страхов, опустив оружие.

Заниматься мародерством даже из любопытства и оправдания поступка он не собирался.

– У меня тоже, – тихо призналась Пин Пион, вынула из кармана штучку, похожую на двустворчатую ракушку, и положила ее на «шведский стол».

Страхов на миг похолодел: она могла это сделать прямо сейчас! Но не сделала!

– Спасибо, Пин, – поперхнувшись, сказал он.

– Не за что, Саша, – сказала Пин Пион. – Если тебе нужно помочь, я могу тебе помочь, Саша… Что бы ты ни задумал… я знаю, это очень нужно…

– У тебя еще есть какое-нибудь оружие? – спросил Страхов.

– У Бориса, – ответила Пин Пион. – Ему дали. Я сама достану, Саша. Тебе это не надо делать.

Она присела на корточки и достала из холстера, находившегося у Бориса подмышкой, легкий пистолет Bosch-Siemens.

– Они сказали ему применять в самом крайнем случае… – пояснила Пин Пион. – Но в таком случае применять обязательно.

Тяжелая холодная вина оставалась на сердце Страхова, но от нее теперь отваливались огромные куски, как айсберги от края таявшей Антарктиды.

– Я понимаю… – кивнул Страхов.

– Борис не хотел стрелять, – сказала без упрека Пин Пион.

– Я знаю, – кивнул Страхов.

От того, что отваливались айсберги, теплее на сердце не становилось.

– Ты готова? – спросил он.

– Конечно, Саша, – кивнула-поклонилась по-китайски Пин Пион.

– Только сначала я уложу ребят в режим реанимации и в паузу на самый короткий срок.

Он поднял вакантные саркофаги, и все сделал сам, даже не следя за китаянкой. Он доверял ей, а она просто стояла на месте, не двигаясь и этим подтверждая его доверие.

Потрудившись, – Борис был не из легких! – Страхов перевел дух. Потом он подозвал китаянку к пульту управления, попросил положить руку на зону активации… положил свою руку поверх ее кисти и подержал так полминуты.

Впервые Страхов видел Пин Пион такой покрасневшей. Но и всего-то. В остальном она не теряла эталонной восточной невозмутимости..

– Все, – сказал Страхов, подумав, что покраснеть сильнее у нее уже не получится. – Когда я буду полностью готов в капсуле, ты нажмешь вот сюда. – Он указал на красный прямоугольник, находившийся на нижним краю пульта. – А потом… Я вижу, что ты уже знаешь, что тебе надо будет сделать потом…

– Да, Саша, – кивнула-поклонилась Пин Пион, а потом потянулась к Страхову и прошептала ему в ухо: – Я уверена, что я уже знаю, что мне будет нужно сделать. Я тебя не выдам. Тебя будут искать, а ты затаишься и переждешь У тебя будет больше терпения.

– Умница, – кивнул Страхов и в ответ подышал в маленькое ушко китаянки: – Я пережду. Или поиски… Или конец света.

Пин Пион отстранилась и удивленно посмотрела на него. Про конец света не надо было говорить.

Страхов разделся догола и искоса заметил, что Пин Пион действительно не смогла покраснеть сильнее. Он бросил короткий взгляд на бежевого аута. Тот стоял, как статуя, держа руку на своем участке пульта, и был, похоже, в полном ауте.

Страхов был совершенно уверен, что, даже если их инсценировка будет зафиксирована камерами или бессознательным взглядом аута, все равно такого «ключа», каким теперь обладал он, враг не имеет… В противном случае, выхода действительно нет, а правда только в словах Смотрителя Маяка.

Он забрался живьем в саркофаг, лег на спину, немного поерзал на прохладной мягкой подложке и улыбнулся.

– Тут все делается автоматически, кроме одного, – сказал он. – «Заморозка» не примет меня живым, да? Она не активируется.

– Я все понимаю, Саша, – совсем уж тихо проговорила Пин Пион. – Я готова…

И подойдя вплотную к саркофагу, спросила шепотом:

– А что делать с этим?..

– Не обращай на него внимания, он ничего не видит, – ответил Страхов.

Пин Пион посмотрела внимательно ему в глаза, нахмурилась и тяжело вздохнула:

– В какое место, Саша?

Страхов легко нашел на ощупь кругленькое пятнышко против сердца:

– Вот сюда…

Пин Пион нахмурилась еще строже и пошевелила губами, что-то неслышно проговорив. Судя по всему, на своем родном языке. А потом ее лицо просветлело.

– Саша, мы обязательно встретимся в следующей жизни, – траги-оптимистично сказала она.

– Конечно, в какой-нибудь встретимся, – поддержал, подбодрил ее Страхов.

– Саша, можно я тебя поцелую? – спросила она, и Страхов признал, что был неправ: она сумела покраснеть еще сильнее.

– Конечно, Пин, – вздохнул он невольно и глубоко, как она.

Пин Пион пригнулась и только прикоснулась губами к его губам.

– Больше нельзя, а то я не смогу, – виновато оправдалась она.

Глаза ее заблестели.

– Все прекрасно, Пин, – подбодрил ее Страхов, чувствуя, что все его тело – и душа тоже – так потеплели, что как бы теперь «заморозка» не справилась. – Давай, пора.

Сердце забилось.

«Это же антимиф! – вдруг пришло ему в голову. – Принц целовал девушку, и она просыпалась в ледяном гробу… А тут в точности наоборот. Ну, ты молодец!» – подумал он на этот раз уже не про Пин Пион, а про себя.

– Готов, Саша? – приготовилась Пин Пион.

– Готов. – Страхов уже давно был готов.

– Пока… – попрощалась Пин Пион.

– Пока, Пин, – улыбнулся ей напоследок Страхов.

Пин Пион отвела глаза и подвела к его груди руку с пистолетом Bosch-Siemens.

Страхов отлично запомнил ее виноватую улыбку, а вот выстрела совсем не запомнил…

«Хороши «охотники»! – грустно усмехнулась Фатима Обилич, разглядывая на картинке изображения трех тел, введенных в «архив» Капотненского темпора. – Гуманист навахо! Стоящий Бык он и есть стоящий. Думал, что сможет потихоньку договориться…»

Системы слежения оказались дезактивированы. Ровно на тот период, когда креатор Страхов находился в центре. Сканирование памяти аута шестого разряда ничего не дало. Креатор Страхов вошел во все системы, электронные и живые, и отключил все!

Фатиму Обилич очень интересовало, сделал он это осознанно или же еще не представляет всех своих стремительно развивающихся возможностей влиять на реальность… Были основания предполагать, что настоящей себе цены креатор Страхов еще не знает.

– Я так понимаю, они уже в капсулах и пока без определенного срока хранения. Да? – спросила она.

Дрозофила молча кивнула, а потом добавила:

– Он сам положил их на щадящий режим, больше некому было так сделать…

«Вот где он нашел себе Пещеру Смерти и Посвящения! Десять баллов!.. – признала достижение креатора Страхова Фатима Обилич. – Герой нашего времени, черт его побери!»

– Подними капсулы, вызывай «изолятор» и жди меня, – отдала она распоряжения. – Я скоро буду.

– Я включила поисковик, – явно собралась возразить Дрозофила. – Если по горячим следам мы его найдем, я должна…

– Не найдем, – перебила ее Обилич.

– Почему?!

– Он там.

– Где?! – растерялась Дрозофила.

– Сиди на месте и жди, – приказала ей Фатима Обилич и отключила связь.

«Хочешь, что все делалось правильно, делай все сама», – вспомнила Фатима Обилич старую горькую истину.

Она долго рассматривала по очереди три тела, погруженные в холодный гель, похожий на разведенные чернила. Кто теперь знает о тех чернилах?.. У каждого из трех дырка в сердце. Можно, конечно, признать, что креатор Александр Страхов стрелок хоть куда… но что-то все-таки не то и не так.

Проще всего было вообразить, что он взял и быстренько перестрелял их – своих сотрудников, призванных в ряды «охотников» индейского вождя человечества, – когда понял, что вот-вот прихватят его самого. Нормальный рефлекс в новом прекрасном мире. Но именно на такое простое объяснение креатор Страхов, видно, и рассчитывал, маскируясь…

Рядом дулась Дрозофила, обиженная, что ее так долго держат в неведении.

Дырки, хотя уже почти затянулись, были серьезные…

– Из чего он стрелял? – жестко спросила-потребовала Фатима Обилич.

Дрозофила протянула ей на указательном пальце старинный револьвер. Он болтался на кольце курка, и Обилич сначала разглядела его со стороны.

Надо было тогда самой идти, а не ее посылать, с грустью подумала она. Да, девушка-уникум, таких сейчас не найдешь, сообразительности много, только выдержки никакой… И все эти детские погремушки!.. Откуда у нее такая тяжелая старая пушка с мощной убойной силой?

– Откуда он взял такую дикую пушку? – прижала она Дрозофилу.

– У меня украл, – не стала та отпираться, но и глаз не опустила.

– А ты у кого?.. – надавила Фатима Обилич.

– Я не крала! – гордо сказала Дрозофила. – Мне его в Шанхае один старый коллекционер подарил.

– Как увидел тебя в этой красноармейской фуражке, так сразу и подарил, – догадалась Обилич.

– Так примерно и было, – подтвердила Дрозофила.

– …Прямо с комплектом боеприпасов, – так и поверила Фатима Обилич. – С бойком и с не просверленным стволом… Это – музейная вещь. Если бы ты была просто аутом или просто креатором, знаешь, что бы тебе за это было?

– Как будто не знаю! – дернула плечиками Дрозофила.

– Перед заданием будешь сдавать, – изрекла Обилич свой приговор и вернула оружие.

Дрозофила была нужна ей в уравновешенном состоянии. Да и дочка почти… И та почти радостно пообещала:

– Буду!

«Почему я уверена, что он здесь?» – спросила себя Фатима Обилич, а Дрозофилу спросила о другом:

– А у них было оружие? Какое?

– Два паралика… – стала докладывать Дрозофила.

– Это не оружие, – перебила ее Обилич.

– Я не договорила, – дернула плечиками Дрозофила. – Один пистолет Bosch-Siemens, калибр… Это оружие?

– Стрелял?

– Один выстрел.

«Что и требовалось доказать!» – с облегчением вздохнула Фатима Обилич и подошла к пульту.

– Начинай, – велела она.

– Что?

– Ищи его.

Дрозофила замерла на шесть с половиной секунд… и вдруг вся расцвела.

– Ну и дура же я! – признала она и положила ладонь на пульт.

Фатима Обилич на всякий случай подошла ближе к ней, чтобы в случае нештатной ситуации вовремя поддержать – в самом буквальном смысле. И она физически ощутила, как от Дрозофилы дохнуло мертвецким холодом.

– Ух ты! – Это резко вздохнула Дрозофила, будто спрыгнув в холодное море, вздрогнула и потянулась вверх, едва не встав на цыпочки. – Я чувствую себя набитым холодильником… Нет…

Она кашлянула, кадычок у нее заходил вверх-вниз – и она, разом побледнев, ссутулилась-пригнулась к пульту.

– Ты как? – подалась к ней еще ближе Обилич.

– Меня сейчас просто вырвет, Фати… – с давящейся хрипотцой проговорила тихо Дрозофила.

Обилич положила ей ладонь между лопаток.

– Дыши глубже, выпрямись, отвлекись, – дала она необходимые инструкции. – Представь себе, что это – просто мороженая рыба… Просто рыба. Мороженая.

Дрозофила с усилием выпрямилась, так же, с усилием, расправила плечи и перевела дух. Все ее лицо покрылось прозрачными дробинками пота.

– Спасибо, Фати.

– Теперь ищи, – скомандовала ей Обилич. – Ищи по зонам с максимальными сроками.

Дрозофила закрыла глаза и не раньше, чем спустя двадцать пять секунд, доложила:

– Вот тут есть… Тут, вообще, без срока!

– Там с тяжелыми генетическими нарушениями. Лежат до востребования, – пояснила Обилич. – Двигайся дальше…

– Подожди, тут в стороне еще какой-то темный угол есть, – путешествовала в затерянном мире «заморозки» Дрозофила. – Это что?.. Пятнадцать лет… Двадцать лет. Прямо, как мамонты в мерзлоте! —

– Тоже не то, – ответила Обилич. – Последние уголовники доравновесной эпохи. Убийцы в основном. Лучше поищи в блоке корпоративных войн и только по московскому региону… Все-таки ему это ближе.

Дрозофила вновь оцепенела.

Фатима Обилич убрала руку с ее спины и стала внимательно всматриваться в ее профиль. Что-то было не так. Похоже, креатор Александр Страхов продвинулся в своей мифической пещере куда дальше, чем она могла ожидать… даже дальше, чем она могла вообразить.

– Я не вижу его, – заворожено, как медиум, прошептала Дрозофила. – Я не вижу ни его, ни его жены… – И уже громче, почти панически: – Фати, я его не вижу!

Ледяные такие мурашки пробежали по спине супераутсорсера Фатимы Обилич. Хоть бы кто теперь положил ей самой руку между лопаток… Неоткуда было ждать поддержки. Даже великий и ужасный Стоящий Бык тут не годился, стой он непоколебимо, как скала.

Она опустила свою ладонь на пульт. «Заморозка» вошла в нее, провернулась стремительно вокруг своей оси, как зимний смерч на пустом поле.

– Сейчас найдем, не дергайся, – сказала она Дрозофиле и себе.

Но креатора Александра Страхова нигде не было.

Фатима Обилич почувствовала странный, сложный, как бы интерферирующий сигнал, который смазывал ориентиры и всю систему координат. Пульт запомнил ладонь Александра Страхова… Но это не могла быть его ладонь – слишком маленькая для мужчины и с нехарактерным для мужчины вегетативным фоном.

И вдруг наступило просветление.

– Что?! – спросила Дрозофила.

– Он сделал наложение, – ответила Обилич и поняла, что просто еще раз повторила вслух свой вывод. – Он – гениальный разрушитель системы координат! Со следующей попытки он спутает меридианы с широтами… И это будет только начало.

– Я не понимаю, Фати, – потерялась Дрозофила, так и стоявшая у пульта не открывая глаз.

– Скоро поймешь, – соврала ей Обилич, просто чтобы подбодрить. – Там есть китаянка, которая работала с ним.

– Я ее держу, – доложила Дрозофила. – И остальных двух…

– Знаю. Молодец! – держала она сама Дрозофилу. – Теперь поднимай ее.

– Поднимать?!

– Поднимай эту замороженную русалку.

Спустя минуту из стеновой соты выдвинулся полупрозрачный саркофаг. Вокруг него закрутились и пропали холодные азотные вихри.

– Заливная рыба по-шанхайски, – позволила себе черную шутку Фатима Обилич, просто чтобы подготовить не имевшую паталогоанатомического опыта Дрозофилу.

Она запустила необходимую программу, и крышка саркофага откинулась.

Китаянка парила в густом голубовато-зеленоватом геле, обнаженная и вся обнятая щупальцами реанимационной системы.

Фатима Обилич набрала код на пульте, в изголовье саркофага, и от верхней части левой груди китаянки убрался красный червь-присоска.

Входное отверстие было уже «законопачено», все внутренние повреждения ликвидированы – регенеративные процессы шли в штатном режиме.

Обилич пригляделась к ране и еще раз честно призналась себе, что ищет встречи, исход которой абсолютно непредсказуем. И этим человеком, встреча с которым уже неизбежна, она собирается управлять. Это то же самое, что управлять револьвером, который выбран для игры в «русскую рулету»!

– Ты должна знать, Дро, он в нее не стрелял, – сказала она.

– А кто же?! – сделала большие глаза Дрозофила.

– В нее стреляла любовь, – мощно изрекла Фатима Обилич.

Дрозофила непонимающе, а потому оборонительно улыбнулась:

– Это что, цитата из Шекспира?

– Не обижайся, Дро… – сказала Обилич. – Ты это сама должна понять. И когда ты это поймешь – а такой момент когда-нибудь наступит – ты станешь гораздо сильнее меня… А теперь тебе придется мне помочь. Только пока больше ни о чем не спрашивай. Просто делай – и все… если сможешь.

Она набрала следующий код, и все щупальца раскрутились и убрались. Тело повисло в геле, покачиваясь. Фатима Обилич, перегнувшись через изголовье, быстро опустила руки в жутко холодный гель, подхватила китаянку под мышки и рывком подняла из саркофага. Руки ломило от вязкого холода.

– Вынимай ее за ноги! – скомандовала она. – Только быстро, а то руки онемеют!

С перекошенным лицом Дрозофила выполнила приказ.

– Отпускай! – велела Фатима Обилич.

Голые ступни шлепнулись об пол, и вся китаянка чуть не выскользнула из рук Фатимы Обилич на пол, вправду как холодная скользкая рыба. Смертельный холод передавался от нее…

Фатима Обилич потащила китаянку к пульту.

Дрозофила была бледнее китаянки, хоть и сама держалась на ногах.

– Почему ее нельзя было сначала разбудить?! – сиплым голосом повозмущалась она.

– Нельзя, Дро, нельзя, – медленно, но верно холодея, ответила Фатима Обилич. – Если ее разбудить, она откажется делать то, что я ей прикажу. Она нанесет повреждения своей рабочей руке – и тогда все, конец, мы его уже не найдем.

– А заставить? Нас же двое! – выступила Дрозофила.

– Вин Чун… Второй дан, – сообщила Фатима Обилич. – Она успеет положить нас обеих… Ты сможешь подержать ее, как я? – Фатима Обилич посмотрела в глаза Дрозофиле и поняла, что та не сможет. – Хорошо, просто приложи ее ладонь, когда я скажу, и держи так.

И она повалила китаянку ничком прямо на пульт.

– Давай! – приказала она Дрозофиле. – Прямо на рабочую зону.

Дрозофила взяла двумя руками – за запястье и за кисть – маленькую руку китаянки и приложила к рабочей зоне. И тут же сама почти легла на пульт ничком – ее стало рвать. Белесая жижа с кусочками экзотических фруктов разлилась в стороны, потекла вниз по операционным квадратикам рабочих зон.

– Держи! Только держи! – закричала Фатима Обилич.

«Сейчас тут встанут все мертвецы, – обреченно подумала она. – Все мертвецы встанут судить нас… Все мертвецы…»

Реальность началась с запаха сосны, опускавшегося сверху, и запаха палой хвои, которым тянуло снизу.

Страхов потянул носом, глубоко вздохнул, открыл глаза и увидел над собой ветки невысоких сосен, а за ними высокое лазурное небо. Было хорошо.

Сон так не мог начинаться. Только реальность может начинаться с запаха, вслед за которым проявляется объемное изображение… А реальность сейчас превыше всего…

Страхов повернул голову сначала налево, потом направо. Шея была как деревянная, отозвалась тупой болью.

Первый радиус восприятия охватил пространство саркофага, из которого был откачен гель. Страхов взялся за его край и попытался приподняться, чтобы охватить взглядом следующий радиус реальности, но тело оказалось как неподъемная железная болванка. Он снова бухнулся на спину, но не отчаялся, а решил подышать и позже повторить попытку.

И вдруг над ним склонилась женщина. Если бы она была блондинкой с голубыми или даже золотистыми глазами, Страхов допустил бы, что это ангел. Ангел в ослепительно белых одеждах… пусть и со звездочками Sotechso на френче. «Ангелы – это ведь аутсорсинг спасения душ», – подумал Страхов… Но она была брюнеткой. Брюнеткой с темно-карими глазами. Женщина лет сорока с идеально правильным, красивым, чуть продолговатым лицом балканского типа. С короткой, очень равномерной стрижкой без пробора.