Текст книги "Дао Дзэ Дун (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Она еще не могла узнать, что там было написано, потом, гораздо позже, родители нарисовали и сказали:

WELCOME ECoPOISONING !!

Часть вторая. (Окончание)

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЭКоОТРАВЛЕНИЕ !!»

Причем первые две латинские буквы EC были изображены в виде логотипа Евросоюза – EC, – то есть EuropeanCommunity, а маленькое «о» – в виде красного кольца с точкой, которым маркируют боевые отравляющие вещества типа зарина и замана.

Родители очень гордились этой выходкой, как и всеми другими. Акцию потом показывали по телевизору – ее фиксировали с разных точек. Корабль вроде бы так и не остановился, но то ли антенну, то ли всю мачту ему тросом снесло под Троицким мостом.

А потом рядом с ними, на Охте, стали строить небоскреб. «Иглу» Газпрома. Несмотря на все народные протесты.

«Они посадили небо на иглу!» Родители и их друзья, что приходили в гости, часто повторяли эти слова, поэтому она их хорошо запомнила.

У папы с мамой были озабоченные лица, и она пыталась вообразить, как это можно посадить небо на иглу. И однажды ей показалось вдруг, когда она смотрела вверх, что небо – это огромный голубой шарик и все находится в нем… И если шарик посадить на иглу, он что?.. Правильно! Она очень испугалась, рассказала об этом друзьям и воспитательнице – этой ее гринписовской агитацией в младшей группе детсада родители тоже потом гордились и часто об этом эпизоде напоминали. А потом она спросила родителей, когда они за ней пришли… Воспитательница сказала, что такого быть не может, что «посадить на иглу» это теперь значит просто начать строительство очень высокого дома. Подружки ее тоже не сильно испугались и не поверили, что небо может лопнуть… А вот родители переглянулись и сказали, что это очень похоже на правду, но бояться пока не стоит и небо еще можно спасти.

Когда она подросла, родители ее уверяли, что, именно эта ее фантазия окончательно убедила их, что нужно уезжать. Так они решили, когда стало ясно что строительство не остановить и родная Охта вот-вот превратится в жуткий враждебный мир с иглой, проткнувшей небо.

– Представь, они ведь всерьез думали, что не выдержат и сойдут с ума, если останутся и каждый день будут видеть эту… этот голубой «привет от Фрейда»! – В тоне Дрозофилы слышалось все больше осуждения.

– Почему голубой? – не понял Страхов.

– Ну, он же весь стеклянный… – объяснила Дрозофила. – В общем, я не могу понять их. Мир-то всегда меняется, что с этим сделаешь?.. Детство уходит, как-то ведь люди это нормально переживают. Ну, есть ностальгия… Нормально! Теперь и полечиться можно. Кому-то ведь и своих болот жалко было, которые потом Питером застроили… Так ведь, скажи, так?

– Наверно, – кивнул Страхов, с легким удивлением, переходящим в настороженность, замечая, как автобиографический рассказ Дрозофилы подбирается и к его личной, далеко запрятанной боли, и, значит, это все неспроста. – Для кого как…

– Вот и я говорю, ну, застроили любимую полянку детства, жизнь-то ведь не кончается, всегда так было, со всеми, у каждого какую-то любимую полянку отнимают, и все нормально, продолжают жить… а не летят сломя голову туда, где вокруг все, вообще, по-другому и ничто не напоминает о чем-то таком, с чем расстаться невмоготу… Не боятся же люди сойти с ума – потому, наверно, и человечество умнеет.

– Ты это о чем? – пробормотал Страхов, видя, что она уже не с ним говорит, а с тенями родителей опять, наверно, в который уж раз спорит… а заодно, походя, и в его огород такие камешки кидает… прямо, Тунгусские метеориты!

– Да что там! – грустно улыбнулась Дрозофила. – Они обо мне бы подумали… Мне эта игла задницу не колола, вот что! Я бы перетерпела… А был у меня двор, друзья… Они у меня тоже много чего отняли, когда побоялись, видите ли, сойти с ума от новой реальности…

– А двор остался? – спросил Страхов.

– Остался, – сказала Дрозофила.

– Навещаешь?

– Нет. – Глаза ее даже протрезвели. – Я лечилась от ностальгии. Мне это все нельзя – служба такая.

Она завела руку за спину и отработанным движением достала стаканчик, уже наполненный с помощью услужливого автомата.

– Извини, – сказал Страхов. – Я – бывший врач, и у меня рефлекс… Я имею в виду, что тебе, пожалуй, хватит.

– Да? – Дрозофила удивленно заморгала, взглянула в стаканчик. – Спасибо за заботу. На!

И она протянула его прямо под нос Страхову:

– Выпей. Ничего… Нейтрализуем перед прибытием.

Страхов и не собирался отказываться: как это ему, прирожденному исследователю, не продегустировать аутскую водку! Он хапнул и – о, блаженство!

Дрозофила сунула ему в нос свое надкушенное яблоко. От такой чести нельзя было отказываться, хотя первый глоток такой великолепной холодненькой водки грех было и закусывать. Но вежливость превыше всего.

– Спасибо, – сказал он и хрустнул.

– Да не за что, – без воодушевления ответила Дрозофила. – Теперь и тебе хватит… Они, может, и живы остались бы, если бы не поехали…

– А что там, в Танзании, совсем не понравилось? – попытался Страхов хоть чуть-чуть отвести «дорожку» в сторону.

– Ну, почему… – Дрозофила подняла глаза, и просторы саванны отразились в них. – Жирафы, зебры, слоны… Это ж интересно… Но жить там…

В общем, так сошлось, что родителям Дрозофилы предложили европейский грант на длительную работу в Танзании, и они восприняли его, как знак судьбы: «Надо уезжать из этого оскверненного дома!» – ни меньше, не больше.

И стали они жить втроем в Танзании, неподалеку от туристического городка Аруша, на отлично обустроенном «научном хуторке». Хуторок располагался на стыке плантаций кукурузы, и охрана была общей – и для плантаций, и для исследовательского центра.

А главными ее друзьями стали три сторожевых ретривера и серый мерин Мартин.

Родители занимались эпидемиологическими исследованиями, а она… Ее возили в заповедники – Нгоронгоро, на озеро… Потом разрешили кататься на Мартине вокруг хутора. Иногда приезжали врачи – местные, продвинутые африканцы в белых сорочках, галстуках и со своими детьми, очень довольные и очень добрые люди, каких она на севере не видела. И англичане тоже наведывались, холодные и чопорные от мала до велика. В общем, она устраивала свою одинокую реальность, как могла. Потом, в самый черный день это ее умение быть одной очень пригодилось, чтобы не сойти с ума и выжить…

Через год после переезда в Африку родители хотели отправить ее в Англию, учиться. Но как раз началась мода на оффшорные школы, на учебный аутсорсинг. Родителям предложили поучаствовать в новом проекте – совершенно бесплатном и самом что ни на есть продвинутом. Что касается новизны научного рода, тут родители были фанатами прогресса – они сразу согласились. И вот в их домике, стилизованном под масайскую хату уровня «де люкс», появилось трюмо из плазменных панелей и специальная видео-приставка. Когда все включалось и работало, возникало ощущение, что ты сидишь в настоящем классе, а вокруг тебя сидят одноклассники. Учителя объясняли, давали задания на дом, могли вызвать к доске… И девочка по прозвищу Дрозофила вставала и, если надо было что-то писать на доске, то она вставала и поворачивалась спиной к учителю, смотревшему на нее с центрального экрана, потому что доска находилась позади… И была еще одна особенность: на каждом уроке практически все соседи менялись и похулиганить было невозможно, потому что каждый из них оставался у себя дома – кто в Москве, кто в Исламабаде, кто в Лагосе. Но и учителя тоже были далеко, что было немного радостней…

Языков она освоила кучу одним махом. Это тоже потом очень пригодилось – она быстро осваивала любой новый язык, необходимый при выполнении спецзадания.

– А потом – бах! И все. И говорить не с кем стало… – Дрозофила жестко сжала предплечье Страхова, опустила глаза и молчала долго, готовясь вербализовать самое главное – самую тяжелую психическую травму. – Все взяли и умерли. Представляешь?

Слез не было… Конечно, психологи неоднократнопроводили ее через вербализацию, и это нормально, что необходимость в ней периодически возникала вновь.

– Это практически невозможно себе представить, – проговорил Страхов. – Сколько тебе тогда было?

– Уже двенадцать. – По ее голосу можно было понять, что первый «кордон» преодолен. – Знаешь, такие мечты в детстве бывают. Хочу, чтоб я была в мире одна и больше никого – и тогда можно делать, что хочешь, и брать себе все, что хочешь. У меня такие мечты там, в Танзании, часто бывали. И вот оно!.. Ты знаешь, нет ничего страшнее этой мечты, если она начинает сбываться.

– Это уж точно, – кивнул Страхов, вспомнив вдруг про Лизу, лежащую ледяной мумией в Капотненском темпоре, и про сына, занятого учебой в престижном цюрихском лицее… и про Анну тоже, вокруг которой выбивают в этом благополучном и счастливом мире всеобщего Равновесия одного за другим тех, на кого можно хоть ненадолго положиться.

– Знаешь, я на уроке сидела. Литература была, и учитель рассказывал про Маугли. Ничего себе совпадение, а?.. И вдруг так собаки заскулили наружи. И Мартин заржал жалобно. Я подумала, что гиенны пришли… Они в засушливое время иногда приходили по ночам, всякие отбросы искали. Но почему днем? Я почувствовала что-то нехорошее, встала из-за парты и пошла на улицу. Учитель меня окликнул, помню… по имени. Он был последний тогда, кто меня по-русски позвал, по имени. Я сказала, что сейчас приду. Там, на улице, вроде ничего опасного не было. Я пошла в этот, в научный корпус. И, в общем, видишь… Они оба, рядышком, за микроскопами как сидели, так и сидели… Как заснули. Рядом с микроскопом голову на руку положили – и решили поспать… Я подошла… Они не спали. Они как будто там всматривались в предметные стекла снизу, будто с другой стороны хотели рассмотреть эти их препараты… Всю жизнь смотрели на них сверху, через микроскоп, а теперь вдруг решили снизу… будто весь мир перевернулся. И внимательно так смотрели…

Страхов крепко обнял Дрозофилу за плечо и осторожно встряхнул.

– Ничего, ничего, – сказала она. – Скоро уже все… Знаешь. Я сразу поняла, что их уже нет и что я теперь одна. Я тогда даже не испугалась и не плакала. Одна и есть одна. Как оборвалось. Наверно, я предчувствовала, что этот переезд из Питера чем-то таким ужасным закончится… Сначала я хотела пойти на ферму за помощью, но было жалко оставлять Мартина одного, я поехала на нем так, без седла. Наши собаки за мной увязались, это было хорошо, спокойнее. А на ферме я увидела то же самое. Все, где работали, там и остались… И смотрели куда-то очень внимательно, как будто что-то видели страшное, что я сама не видела. Я подумала, что весь мир такой стал, вернулась… а там уже другой урок. Химия! Учитель-индиец увидел меня и спрашивает, почему опаздываю и почему рабочее место не готово. Я ему говорю, что тут все умерли и меня нужно скорее отсюда забрать, а то, наверно, скоро гиенны придут… Он сначала даже не понял, переспросил. Тогда я сказала, что мои родители, наверно, умерли, а на ферме все уж точно умерли, и никого больше нет.

Учитель, который вел урок то ли из Бангалора, то ли из Кейптауна, попросил ее никуда не уходить и сказал, что сейчас же свяжется со спасательными службами. Он еще спросил, где она находится, но тут вся аппаратура погасла, и включить ее оказалось невозможно.

Она понимала, что лучше остаться на «хуторе», но оставаться при мертвых родителях она не могла и уехала, взяв с собой только рацию. Логичней было добраться до Аруши в надежде на помощь или хотя бы на тамошние более мощные средства связи. Но она очень боялась увидеть много мертвых людей, внимательно рассматривающих что-то невидимое…

Буша, саванны она не боялась и поехала в сторону масайских поселений, которые знала. Везде было то же самое. Только на одном хуторе не было совсем никого, хозяева куда-то ушли из хижины и вернуться не успели. Осталась только пара привязанных к ограде ягнят. Их потом сожрали собаки, но тут уж ничего не поделаешь, есть собакам было нечего. И потом они больше недели стойко, геройски держали оборону от гиенн. Зато им с Мартином можно было продержаться там, наверно, всю зиму – около круглой, серой от глинистой пыли масайской хатки, в ямах, было припасено на зиму много овощей, корнеплодов, она научилась есть их сырыми. На первую неделю хватило и фруктов. Неподалеку был колодец.

От этого, ставшего своим, масайского хутора она никуда не отходила, потому что от других хуторов порывы ветра приносили вонь гнилого мяса, мертвечины, и там по ночам жутко буянили и орали гиены.

А потом прилетел вертолет. Он поднял целую бурю. Все было в серой пыли, ничего не видно, и собаки очень долго не могли уняться. Такую страшную птицу они никогда не видели.

– За мной прилетела сама «королева»… Я оказалась уникальным случаем. Они так и не смогли выяснить, как это у двух креаторов ребенок вырос с нейроструктурой аута… Да, какая теперь разница! Главное – это спасло меня от энигмы. Хотя, что лучше, кто знает… Может, лучше было быстренько так исчезнуть с лица земли вместе со всеми крестьянами и скотоводами… Мы там, когда жили, вообще, не заметили, как наступило Равновесие – как помнили все, так и остались помнить, а за брендами мои родители никогда не гонялись. И на рекламу у нас всегда стояли блокировки… И, знаешь, песни все одни и те же папа с мамой по вечерам пели. «Милая моя, солнышко лесное…» – ты такое помнишь? Это что, вообще?

– Да что-то туристское… – ответил Страхов. – Я авторской песней никогда не увлекался.

– А еще «Виноградную косточку в теплую землю зарою…». Жутко тоскливо.

– Был такой Булат Окуджава, хороший поэт, – правильно ответил на классический викторинный (4 кредитных юэна) вопрос креатор Страхов. – Ты права, тоску он умел нагонять.

– У тебя что, десятый уровень? – уважительно поинтересовалась Дрозофила.

– Пока что «восьмерка» с двумя плюсами, – не смутившись, признался Страхов.

– А у меня «девятка», и то я не знаю такого, – сказала Дрозофила. – Знаешь, единственное, чем я горжусь, – это тем, что отказалась тогда уезжать без моих собак и Мартина… Я вот все-таки удивляюсь, почему «королева» тогда со мной так возилась. Могла ведь просто коня усыпить, а заодно и меня на недельку – и все. Нет, вызвала грузовик, где-то даже коневозку нашли. Мартина в Египте пристроили, там не было такого опустошения. А собаки со мной жили еще пять лет, пока я подготовку проходила. Ну вот, я уже третий год как амбивалент высшего уровня.

– Слышал о таких уникумах, но никогда не видел… – сказал Страхов. – И в брендах плавают, и нейролепра им нипочем… Вы, наверно, следующий уровень эволюции человечества.

– Ну да, гоняют этот «уровень» то туда, то сюда…

Дрозофила вдруг встрепенулась, выбралась из-под его руки и озорно посмотрела на него:

– Нет, ну скажи, я все-таки здорово придумала!

– Что?

– Ну, с аварией… Такого теста даже супераут придумать не может. Только я. Как ты раскололся! Ты хоть сам-то понял, что ни один нормальный креатор от штрафного кредита никогда не откажется? Это в вашем мире просто аб-со-лют-но немыслимая жертва!

«Вербализовала!» – усмехнулся про себя Страхов и сказал:

– Я не успел осознать, что во мне тоже родился амбивалент… – И сразу «свернул»: – И много вас таких… спецагентов?

– Военная тайна, – ответила Дрозофила. – Не знаю. Это знают только супераутсорсеры. Мы не должны знать друг друга и не должны встречаться. Мне сказали, что это опасно для Равновесия.

– И часто тебя на такие спецзадания через мембрану посылают? – зашел с другой стороны Страхов.

– На такое… первый раз. – И все, твердо замолчала.

Страхов понял, что про таких, как он сам – были ли они раньше, есть ли они, кто и как – узнать не удастся пока… Всех нестандартных, похоже было, разводили по «одиночным камерам» в разных углах планеты. Больше одного в одном месте – опасность для Равновесия…

– Теперь моя очередь вербализовывать? – вежливо спросил Страхов.

– На обратном пути… – ответила Дрозофила так быстро и четко, будто «очередь» Страхова была поставлена в программу – наверно, так и было. – Интересно будет узнать, чего такого я про тебя не знаю.

– Ладно. Последний вопрос, – осторожно сказал он. – Можно?

– Можно, я же вербализовала… – кивнула Дрозофила.

– Кто тебя произвел в рядовые Красной Армии Китая? – Это было действительно интересно Страхову. – Да еще во времена Великого Похода?

– Можно считать, что сама «королева», – охотно ответила Дрозофила. – Я после Танзании еще долго не могла понять, кто и что я на самом деле. Ну, не находила себе места…

Иногда они начинали разговор с «королевой» фразами из «Дао Дзэ Дуна» – это была часть психологической подготовки амбивалента, посылаемого на спецзадания. И однажды «королева» сказала это:

УКРЫВАЙ СЕБЯ И РАЗВИВАЙ ОГОНЬ

И Дрозофила долго не могла ничего ответить. Она впитывала в себя, как воздух, эту фразу, которая разбегалась по ее нейронам, по ее сосудам силой, собирающей ее всю воедино.

Она вдруг поняла, кто она есть.

И в тот же день она прочитала все основополагающие работы председателя Мао. И поняла, что она – частица Великого Похода, который Красная Армия осилила в 1937 году под руководством товарища Мао. Двенадцать с половиной тысяч километров! И со всех сторон враги! Огромные потери – и все равно впереди неизбежная победа. Когда читала труды товарища Мао, написанные им в той поистине мифической дороге, она поражалась его спокойствию и уверенности. Если приглядеться, редевшая с каждым днем Похода армия товарища Мао двигалась в провинцию Шаньси, только и делая, что отступая и при этом умело окружая «на местах» догонявшие ее части противника. И девочка с именем неприметной фруктовой мушки вдруг осознала, что вся ее жизнь теперь – это такой же Великий Поход под девизом «Окружай, отступая»… Ее родители отступали, не умея окружать. А она должна научиться! Он – боец-партизан Красной Армии, идущей по опасной пустыне в безопасную горную провинцию в Шаньси.

Она решила, что она отныне – партизан, который всегда должен быть окружен вражескими силами, чтобы жить и побеждать. И отступление должно быть долгим – всю жизнь, и только при отступлении длиною в жизнь можно победить такого врага… Вопрос какого? Вопрос кого? И вопрос как?

«Как-то и кого-то…» – вполне удовлетворился такой женской стратегией Страхов, уже чувствуя в Дрозофиле родственную душу.

А он что за боец-партизан? Какой армии? С этим надо было определиться и чем скорее, тем лучше.

– Все, я устала, – сказала Дрозофила, отстранилась и пристегнула ремень. – Я посплю немного…

– Тебя разбудить? – спросил Страхов, приподнимаясь из кресла, чтобы выйти в проход.

– У меня включено, – откликнулась Дрозофила уже с закрытыми глазами. – Биоблок в середине вагона. – Тебе что-нибудь еще надо? Ты сыт?

Страхов чуть не споткнулся. Он постоял над девушкой, думая, что в скором времени ее материнский инстинкт должен найти выход, иначе страшной угрозы Равновесию не миновать!

Она чувствовала, что он стоит над ней, но глаз не открыла – и только предупредила:

– Не забудь потом пристегнуться… скоро приедем.

В биоблоке Страхов не стал искать, где отдельный кран с Периньоном, но был уверен, что, если поискать, найдется между ванн, душевых кабин, шкафов, как оказалось, набитыми полотенцами, зубными щетками, станками и прочими принадлежностями… Пока он справлял нужду по малому, в дверь с другой стороны вошел аут в песочной униформе, как ни в чем ни бывало спустил штаны и сел на ближайший унитаз, вообще, не замечая Страхова. Умели ауты не разбрасываться, а сосредотачиваться на одном, главном!

За десять минут до прибытия Дрозофила резко очнулась, как если бы у нее внутри зазвонил будильник, проверила, пристегнут ли Страхов, а потом сделала себе и ему коктейль, бросив в стаканчики по шипучей таблетке. По вежливо-кисловатому вкусу Страхов решил, что это какой-то аутский аналог алказельцера.

Вокзал в Шанхае ничем не отличался от московского – такой же безлико-функциональный апофеоз горизонталей. Немного оживляли еще непривычную для Страхова обстановку аут-метро только разноцветные иероглифы на инфо-панно.

Страхов с легкой опаской ожидал невероятных красот от здешних рабочих зон. И чем выше поднимали их эскалаторы, тем мужественней собирался он с силами, готовясь к торжественной встрече с какими-нибудь всемирно-сокрушительными, переливающимися всеми цветами радуг и полярных сияний драконами…

«Если это поверхность, то мы с адской глубины едем…» – подумал Страхов, а эскалаторы подняли их на площадку к бесцветным раздвижным дверям.

Дрозофила вперед не двинулась, Страхов – тоже… Оказалось, так и надо. Двери-ширмы разъехались, им навстречу, всего на один шаг выступил высокий красивый китаец явно юго-восточных кровей, одетый в униформу сиреневого оттенка.

Он коротко поклонился и сделал «кругом», приглашая их пристроиться следом.

До следующих дверей, сделанных из какого-то недорогого дерева или просто отделанных шпоном, было десять шагов по полу из того же материала. Следующий отрезок пути был на вид «тиковым», потом – из какого-то более экзотического дерева, потом – из палисандра…

Страхов знал, что, по китайскому обычаю, чем больше на пути гостя дверей, тем с более важным чиновником ожидается встреча за последними… Он немного удивился, когда палисандровое пространство сменилось вишневым, вроде бы куда менее роскошным… «Ноль баллов по знанию китайской символики», – упрекнул себя Страхов.

Провожатый остановился и махнул рукой боковой стене. Открылась небольшая гардеробная комната с комплектами униформы на вешалках-релингах и с широким зеркалом.

– Будьте любезны… – вежливо поклонился китаец Страхову, говоря по-русски практически без акцента. – Вам необходимо переодеться.

– Не торопись, – сказала Дрозофила. – Здесь спешки не бывает…

Двери за Страховым закрылись. Он первым делом пощупал насыщенно фиолетового цвета, с блестящим отливом униформу. Неужели настоящий шелк!.. Беленьких внутренних «флажков» с указанием состава одежды тут, конечно, не найти… Ожерелье из звездочек Sotechso, вкрапленных в ткань на левой груди френча, судя по всему делалось из настоящего серебра.

Предлагались два размера, три роста… и фиолетовые полутуфли-полукроссовки двух размеров и трех вариантов полноты. «Спасибо и на этом», – поблагодарил Страхов за какую-никакую свободу выбора.

В этой шелковой «императорской» униформе он себе понравился. «Борька бы увидал, умер бы от зависти!» – усмехнулся он.

Как только он повернулся лицом в том направлении, откуда вошел, двери-стены разъехались.

Дрозофила и китаец ждали его там же. Дрозофила как всегда успела обзавестись яблоком и не скучала в ожидании. Она и бровью не повела, чем Страхова в глубине его души чуть-чуть задела: с одной стороны, все происходящее подчеркивало его особенность, эксклюзивность, а с другой… Судя по всему, она тоже успела освежиться под душем.

Как и раньше, они встали парой, китаец —впереди… И через три шага вдруг открылось небо.

Они остановились на входе в круговое, метров пятнадцать в диаметре, пространство под прозрачным куполом.

Посреди был круглый, примерно трехметрового диаметра, терминал, вокруг него высокие «барные», с удобными высокими спинками кресла… Кейтериноговое кольцо вокруг терминала составляли неизменные шведские столы. На ближайшем Страхов увидел, помимо прочего, устрицы на льду.

Рабоче-барных мест Страхов насчитал тринадцать и почему-то этим очень удовлетворился… Заняты были, однако, только четыре. Двух «фиолетовых» операторов Страхов определил как китайцев, одного – как скандинава. Четвертый сидел спиной, но по черной, крупно-курчавой шевелюре и плюшевой комплекции можно было бы предположить благополучного представителя полуострова Индостан.

Пол покрывал деревянный, фактурный, вишневого оттенка паркет… и все! Вокруг никаких драконов, фонариков, вееров, монохромной живописи – вообще ничего!

Сопровождавший их китаец поклонился и бесшумно исчез.

– Добро пожаловать в «запретный город», товарищ Страхов, – тихо сказала Дрозофила.

Страхов не нашел ничего лучшего, как только ответить ей китайским поклоном в пол-оборота. Услышав про «запретный город», он невольно обратил свой взор за его пределы. И догадался, что они не на поверхности, а на огромной высоте, раза в два выше его родного пентхауса на Лубянке.

Солнце клонилось к закату, опускаясь в южную сиреневатую дымку, гармонировавшую с униформой аутов. В этой дымке плоско и монохромно проступали геометрические этюды далеких небоскребов. «Шанхай», – констатировал Страхов, узнав некоторые силуэты.

– В хорошую погоду отсюда можно увидеть Москву, – услышал он шепот Дрозофилы и кивнул.

Дрозофила чуть-чуть помолчала и добавила:

– Ну, или остров Пасхи, если захочется разнообразия…

Только тогда Страхов понял, что она шутит, и снова кивнул.

Дрозофила подвела его к терминалу, пригласила в одно из пустых кресел.

Терминал был разграфлен на сектора с сетью маленьких квадратиков. В секторах перед операторами, каждый из которых держал правую ладонь на уже знакомой Страхову унифицированной рабочей зоне, некоторые квадратики светились разными цветами.

– Как ты понимаешь, мы в центре управления, – учтиво напомнила Дрозофила. – Для себя, там, где мы сидим под Тверью…

– Где?! – перебил ее пораженный Страхов.

Дрозофила немного смутилась, как будто осознав, что сболтнула лишнее и, продолжила:

– Ну, там у себя, мы называем этот узел «Шанхайским центром президентского аутсорсинга», хотя это не совсем корректно. Президентское правление – не во всех секторах… Но, по крайней мере, для России такое определение пока годится. Как ты понимаешь, аншлага здесь не бывает, поскольку выборы и прочие рабочие режимы в разных странах не совпадают… Вот для Китая и Швеции сейчас кое-что актуально, поэтому модераторы находятся на местах… Для Китая теперь всегда кое-что актуально…

«Ну да, конечно, с таким-то расширением автономий…» – подумал Страхов, но комментарий решил придержать при себе.

– Сейчас я включу тебе режим симулятора, и ты попробуешь… – сказала Дрозофила.

– …побыть президентом? – не сдержался Страхов.

Дрозофила снисходительно, но бережно улыбнулась.

– На самом деле все гораздо интересней, – сказала она интригующе и сыграла пальцами на ободке терминала какую-то короткую неслышную увертюру. По краю зажглись три зеленых квадратика.

– Валяй! – приказала Дрозофила.

Страхов приложил ладонь к рабочей зоне, поле стало флуоресцировать, а потом свечение сошло с поля только под кисть.

И снова стало происходить как раньше, когда он весь наполнялся грубой строительной и конструкционной материей… но и – по-другому.

Во-первых, двинулось не снизу вверх, а потекло с темечка внутрь мозга…

Поначалу ровный и бессмысленный, как белый шум, информационный массив стал растекаться по коре головного мозга. Потом, как вода на худой крыше, этот массив начал протекать капельками-струйками в глубину полушарий, разливаясь на промежуточных уровнях «лужицами» довольно строгих геометрических форм и образуя в воображении Страхова… что?.. что-то вроде шаблона…

В «шаблоне» стали заполняться разными цветами некие блоки…

Потом информация стала проникать ниже и ниже, приобретая вид гроздьев, нанизанных на ниточки-проволочки…

И вдруг Страхов понял, что такое президент.

ПРЕЗИДЕНТ – ЭТО БЛОГ

Страхов было изрек эту истину вслух, но увидел, что открытие-просветление уже успело стать банальностью…

Дрозофила так душевно прыснула, наблюдая за просветлением в его глазах, что кругом разлетелись яблочные брызги, попав и на терминал, и на щеку Страхова.

Конечно, президент – это обыкновенный блог, интерактивный личный тематический сетевой дневник, ориентированный на внешних пользователей!.. Но поначалу, только-только родившись, такой блог как бы безличен.

Особо продвинутые люди-ауты, «фиолетовые» операторы-модераторы, на определенной, очерченной конвенционными – в конкретном случае государственными – границами территории создают блоги по самым актуальным, животрепещущим темам и стараются привлечь в них как можно больше заинтересованных гостей. Блоги развиваются в соответствии с запланированными режимами и сроками. Создаются динамичные рейтинги самых успешных, самых горячих, самых всеобъемлющих блогов – и в урочный час три-четыре самых-самых выставляются на выборы… Стоп!

Тут Страхов вспомнил, что, хоть и голосует он давно по Интернету, но все же имеет дело не с блогом, а с человеком конкретным, ФИО-помеченным, имеющим трехмерный образ и даже привлекающим внимание специфическими словесными оборотами. Тут просветления не хватило!

– Ты же говорила, что он не виртуален, – не постеснявшись своей озадаченности, проговорил Страхов.

– Ты это… типа, оргазм пережил? – деловито спросила Дрозофила.

– Даже близко не стоял! – честно признался Страхов.

– То есть никакой жизни, – констатировала Дрозофила, – так и должно быть. Потому что это – симулятор, а не настоящий хомо-блог… Когда отсортировываются успешные блоги, под них подбирают наиболее подходящие кандидатуры. Это – хорошо подготовленные, харизматичные люди девятого инфо-уровня. Их объединяют с блогами, понятно?

– Уже почти, – кивнул Страхов, чувствуя, как холодок змейками пробегает по спине.

– Каждый воплощает собой тот или иной блог, – практически закончила свое простое объяснение Дрозофила. – И такой хомо-блог подводят к выборам… Так, собственно, и руководят в течение президентского срока. Посредством базового блога и наших модераторов… Так что никакой виртуальности, все честно и предельно демократично.

– Вот оно, настоящее народовластие! – прозрел Страхов простую и, как ни странно, человечную тайну власти в эпоху Равновесия. – А может, стоило бы об этом всем и знать?

– Тогда всем будет достаточно только блога, его хомо-воплощение станет лишним. Наверху считают, что такой переход пока опасен для Равновесия. Может, когда начнут использовать биоплугины нового поколения…

Страхов вынужден был признать себя полным «чайником».

– Ну, есть, во-первых, биографический плугин по каждому кандидату… – стала популярно пояснять Дрозофила. – В сущности, это тоже самое, что самое древнее эмпэ-три… Биографии кандидатов настраиваются под восприятие каждого отдельного юзера, по обратной связи судят об эффекте, потом делают сводку. Разница только в том, что с этим плугином работает модератор, а не юзер. Еще есть спич-плугин – ну, тот, что для прямого голосового общения с президентом. Этот плугин настраивают уже сами юзеры.

– Никогда не пользовался… – сделал еще одно честное признание Страхов.

– Отстаешь, – пожурила Дрозофила. – Президент, он на то и есть, чтобы с ним общаться напрямую.

– Меня от этого с детства отучали, – отмахнулся Страхов.

– Ну, тогда ты просто не въедешь в плугины нового поколения! – предупредила Дрозофила. – И никого толком выбрать уже не сможешь.