Текст книги "Дао Дзэ Дун (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– То, что ты видел в начале, – услышал он голос богини аутсорсинга, – было до Равновесия, а потом – то, что стало при Равновесии.

Значит, теперь на Земле всего два центра, оттуда исходило инвестирование Всего, Что Заслуживает Инвестирования… И оба центра были расположены в местах, где, по всем картам, не было ничего, кроме джунглей и тайги, разросшихся вволю после волны энигмы… А где же теперь государства и олигархии, как главные источники инвестирования?! И как же теперь выглядит в реальности структура рыночной конкуренции?!

– Тепло, но не горячо, – услышал он довольно-таки одобрительное замечание богини за левым плечом. – Ты на верном пути, но сначала нужно поставить более конкретную топографическую задачу.

Необходимая подсказка и – прозрение! Чтобы раскрыть тайну, нужно сначала осознать, что это – действительно тайна!

Центры, откуда производилось Большое Инвестирование, и которые занимались неким взаимным регулированием финансовых потоков на земном шаре, находились в зонах полной изоляции. В зонах, куда отправляли больных нейролепрой!

– Это подобия Форта Нокс… – пояснила сзади богиня, предлагая сравнение с золотым складом США. – Только системы защиты созданы новые. Более эффективные… Потому что на самом деле больше нет в Америке Форта Нокс… Нет нигде никаких фортов ноксов. И нет ни у каких государств никаких золотовалютных резервов. Нет ничего. Есть только то, что ты видишь. Есть только Фонд Юнга, и у него – все деньги мира. Фонд Юнга поддерживает Равновесие, а не мы. У Sotechso годовой оборот больше триллиона чистых юэнов. И у Icenture – то же самое… Но все финансовые потоки проходят через эти точки. На самом деле миром правит Фонд Юнга. Он поддерживает равновесие между нами и Icenture, как когда-то между Америкой и Советским Союзом. Ну, и ООН тут кстати – для проведения открытых решений и создания фона осознанного благополучия.

Мир оказался совсем другим, чем он себе его представлял – хотя, положа руку на сердце, он никогда не пытался его представить и создать ясную картину-периметр. Вдаваться же сейчас в подробности было явно излишним.

– Значит, ты меня туда посылаешь… – вербализовал Страхов. – Потому что сама ты не можешь прямо отсюда вдохнуть их и просто выдохнуть в вакуум вселенной.

– Я уже сказала – они защищены, – ответила богиня. – Они не связаны ни с какими энергетическими системами внешнего мира.

– Сама ты туда пройти не можешь, как я понимаю, но считаешь, что я смогу…

– Только надеюсь, – сказала богиня.

– А если они там уже осознают угрозу, которую я несу?..

– Тогда почему ты еще жив? – резонно заметила богиня и добавила еще резонней: – И почему еще жива я, если начала подкоп гораздо раньше тебя?.. Мы оба? Я хочу знать, кто финансирует все… Потому что подозреваю вот что… То, что именно эти люди когда-то инвестировали в объединение Европы. И это не какие-нибудь государственные институты. И это не какие-нибудь олигархи. Потому что они уничтожили всех олигархов.

– Как уничтожили?! – поразился Страхов.

– В буквальном смысле, – ответила богиня. – Это была такая маленькая, целенаправленная победоносная энигма. Все остальное было делом техники. Точнее – информационных технологий…

«Я подумаю об этом завтра», – снова подумал Страхов, вспомнив благодаря своему доступу, какая другая «богиня», ревностная хранительница своего периметра-поместья под названием Тара, всегда следовала этому принципу.

Он решил вернуться к теме и спросил:

– Если я готов, то могу я все-таки знать «зачем»? Или неизвестность конечной цели – преимущество героя?

– Время… – откликнулась богиня.

– Не понял, – признался Страхов.

– Главный принцип капитализма «Время – деньги» приобретет буквальный смысл, – сказала богиня. – Это есть смысл эволюции нашей реальности. И я полагаю, что цивилизация уже подошла к этой точке… Когда-то деньги взорвали твою страну изнутри. Уверяю тебя, Советский союз погубила не гонка вооружений, и не подрывная сила Америки, и не какой-то ваш советский застой. Деньги. Они как бы принадлежали партии, но слишком долго не принадлежали никому. Они были безличны – вот проблема. Деньги не могут быть слишком долго ничьи. Как земля. Их становилось все больше, они прорывались из швов, это как из переполненных труб… В Африку куда-то, во что угодно… На самом деле, это так. Их в Советском Союзе становилось все больше, и люди, которые ими распоряжались, но не обладали ими так же, как своими женщинами, все сильнее впадали в финансовую шизофрению. Чем больше есть денег, тем виднее их небытие… Расщепление восприятия. Это и есть шизофрения, так? Просто началась цепная реакция. Деньги сами стали расщепляться. Они стали расщепляться по людям, по реальным владельцам. Расщепляясь, деньги просто материализовались… Да. И так они взорвали Союз изнутри, они взорвали его пространство. И я знаю, что когда их станет совсем много на Земле, они так же взорвут время… Я не могу это объяснить, но, наверно, скоро смогу показать тебе… Я думаю, что ты стремишься к той же цели, что и я. Но еще не осознаешь, какова эта цель в реальности.

Страхов чувствовал, что уже перегружен тайными знаниями, хотя и продолжал ощущать несказанную легкость в теле.

– Ты идешь? —

От него требовалось окончательное решение.

Страхов еще разок посмотрел на весь мир со стороны. В последний, как ему подумалось.

– Я иду, – сказал он.

– Не бойся, – сказала богиня.

И вдруг он, Страхов, превратился в метеорит. Земля стала стремительно приближаться, как на развертке GOOGLEEarth при выборе места и решительном клике.

Периферия размазалась в глазах разноцветными центробежными лучами, а центральная часть стала стремительно дробиться и рассыпаться на бессмысленные и бесчисленные детали.

Судя по направлению падения, ему предстояло стать Тунгусским метеоритом. А может так и надо, успел он подумать сначала весело, – врезаться болидом прямо в этот новый форт нокс, ба-бах, и все. Километровая воронка и вывал леса до горизонтов…

А может она так и хочет, успел подумать он в последний миг уже со страхом. И зажмурился.

И в тот же миг осознал, что стоит, что уверенно и крепко давит подошвами на твердую землю… хотя и не такую твердую, плоскую и определенную, как в городе.

Он открыл глаза и увидел перед собой все, что видел перед началом удивительного полета – леса, Сибирь и все такое.

Он вздохнул – и вдруг ощутил свободу, какую еще никогда не ощущал. На его спине, между лопатками, больше не было руки богини аутсорсинга, его отпустили… По прямой… И только по прямой!

– Александр, – услышал он позади тихий голос, уже совсем не голос богини.

Он повернулся назад – и остолбенел.

Богиня аутсорсинга Фатима Обилич была белее своего белого льняного мундира. Сверху вниз почти по всему мундиру были прочерчены темно-алые пунктиры. У нее носом сильно шла кровь. А глаза были ясные и блестели.

– Что с тобой?! – выдохнул он, лихорадочно соображая, как и чем может помочь женщине тут, в неопределенном периметре без инфраструктуры.

– Я… – Она качнулась к нему и уперлась правой ладонью ему в грудь. – Ничего… Просто немного устала…

Он было поддержал ее, но она резко оттолкнулась от него, чтобы стать прямо и свободно, но равновесия не получилось, и она стала валиться навзничь.

Страхов рванулся к ней, подхватил за плечи, но она оказалась такой бессильно-мягкой, что перехватить поудобнее не получилось, а только – притормозить ее падение и оказаться прямо над ней, на своих расставленных в стороны коленях, упершихся в мягкую захвоенную почву.

– Я что-то могу?.. Или сбегать за аптечкой?

Что, в самом деле, можно было придумать?

– Александр… – Она с трудом подняла руку и коснулась его подбородка, ясный взгляд совершенно не вязался с ее немочью. – Ты можешь… Ты все сможешь, если решишь… Только если ты сейчас не сделаешь этого сам, я, наверно… может быть, я действительно умру… странно… странное чувство.

У Страхова сперло дыхание, все внутри сжалось и стиснулось невыносимо.

– Я все понимаю, – проговорила она и вдруг сильно взяла его за локоть, будто, стоя, оперлась на него. – Но ты должен понимать, что ты уже совсем в другом мире… и ты больше никогда увидишь своей жены и своего сына. Никогда.

Верно! Никогда! Потому что по прямой…

Ведь он сам к этому шел! К этому «никогда»! К этой прямой.

В нем сердце оборвалось и полетело вниз, в пропасть, мимо зеркальной стены небоскреба. С высоты никак не меньше восьмидесяти этажей…

Он опустил голову и уткнулся лбом в ее китель – совсем рядом с серебряными звездочками корпорации Sotechso. А она взяла его рукой за шею. Как за спасательный круг, подумал он, а как такой круг поможет при падении с ускорением в 9,8G?

«Тем лучше…» – подумала девушка по прозвищу Дрозофила, когда увидела их вдалеке.

Она сидела долго и не двигалась и всматривалась в плотную зеленую щетину леса, и у нее хватило терпения не пропустить момент, когда они материализовались двумя фигурками – белой и разноцветной – на высокоэкологичном бэкграунде.

Дрозофила сразу увидела, что все случилось, и подумала: «Тем лучше…».

«Шесть часов» на кольце Кемпбелла.

Что он, пусть и герой из героев, мог противопоставить ей, исполнительному директору корпорации Sotechso, воплотившей роль Богини Мира? Ее силе. Ее предназначению в вечном сюжете. Что он мог захотеть ей противопоставить? Если он герой, тогда она уж точно богиня, и он подчинился, чтобы получить свою долю власти и силы. Долю героя.

Тем лучше. Значит, ей дается шанс разорвать кольцо.

Весь белый мундир супераутсорсера сверху донизу забрызган кровью. Ну конечно, по сюжету богиня только так и должна потерять девственность.

Она дождалась их так же терпеливо, чувствуя, как стареет с каждым их шагом навстречу, чувствуя, как роль переходит к ней, наваливается тяжестью…

Нет! Время нужно остановить вовремя…

Она рывком подалась вперед из складного садового кресла, сама при этом словно складываясь в стойку бегуна на короткую дистанцию.

Потом распрямилась, шагнула навстречу.

– Мы готовы, – сказала ей Фатима Обилич, супераутсорсер.

Дрозофила на миг опешила: такой покорной улыбки, таких мягких покорных губ у супераутсорсера Фатимы Обилич она никогда не видела.

– Я тоже готова, Фати, – сказала она. – Я теперь готова сказать тебе что знаю. Только сейчас.

– Хорошо, – впервые устало и покорно улыбнулась ей Фатима Обилич.

– Это ты убила моих родителей, – сказала Дрозофила. – Это ты сделала энигму. Это ты сделала Равновесие.

– Да? – покорно сказала Фатима Обилич. – Возможно…

– Это ты родила меня заново, – призналась Дрозофила. – Я больше не могу…

Сил оставалось только на четыре и три десятых секунды, она это знала.

– Дальше мы должны идти сами. Прости меня, – скороговоркой закончила она, достала револьвер и выстрелила Фатиме Обилич прямо в сердце.

Она вздрогнула только от того, что увидела, как неправдоподобно вздрогнул и скрючился весь креатор Александр Страхов.

Выстрел был страшно громким, оглушительным. Страхов весь содрогнулся и скрючился. Одно он ощутил сразу – что богини больше нет рядом с ним. Старый наган председателя Мао стрелял очень сильно, а из чужой руки – пугающе сильно. Пуля ударила богиню и отбросила ее назад, навзничь…

Теперь ей уже не поможешь ничем.

Когда он перевел дух и распрямился, то увидел, что дуло знакомого ему до боли нагана направлено в него. Прямо в сердце.

– Зачем? – спросил он.

– Ты уже слышал, – сказала она. – У меня не было другого выхода. Мир должен измениться.

Он повернулся вполоборота: богиня лежала на спине с закрытыми глазами.

– Пусть, – согласился он. – Я только положу ее в капсулу, и ты мне все объяснишь…

– Не двигайся! – вдруг истерично взвизгнула Дрозофила. – Не трогай ее! Я просто убью тебя и все!

Страхов попытался собраться с мыслями. Страха смерти не было, и это-то пугало его – он боялся сделать неверный шаг, сказать неверное, не под страхом, слово.

– Но ведь это уже убийство первой степени, Дро… – проговорил он, даже радуясь, что его охватывает какая-никакая растерянность. – Это настоящее убийство, и что с тобой будет?

– Саша, я знаю. – В голосе Дрозофилы, напротив, стала мощно прорастать уверенность в себе. – Но другого выхода нет. Иначе не разорвешь кольцо Кемпбелла. Я знаю. Но я знаю, есть еще какой-то мир. Она будет там и встретится с моими родителями. И они посмотрят друг на друга и со всем разберутся… Но сейчас она останется здесь. А мы улетим. Мы должны изменить мир. Ты ведь тоже хочешь… У тебя эн-эль, но нас вдвоем точно никто не остановит. Помнишь воздушный шар? Я выстрелила вверх, прямо в купол – вот и все. Все системы мира сейчас управляются из Шанхая. Я проведу тебя через мембрану, а ты умеешь глушить мониторы. Вместе мы непобедимы. Ты заразишь креаторов, они изменятся, и ты соберешь общину, которая изменит мир. А я выведу из строя системы. Это будет самая великая партизанская война. Второй Великий Поход…

Страхову стало не по себе. Он-то думал зарегистрировать «копирайт» на свою идею, а попал в конец очереди.

– Зачем? – спросил он.

И вдруг воодушевился, подумав, что она и вправду может нажать на курок. Но дуло дрогнуло перед ним.

– Что значит «зачем»? – спросила Дрозофила.

– Каким будет наш новый прекрасный мир, ты знаешь? – задал он вопрос понятнее.

– Этого нельзя знать, потому что когда знаешь, в конце получается все наоборот, – четко и ясно ответила Дрозофила. – Так было у нас и даже в Китае. Поэтому был прав только Че Гевара. Надо все время менять мир, иначе он закоснеет, и мы все станем рабами… ну, очень богатыми рабами. Ты думаешь, Христос знал, каким должен быть мир после?..

– Христос? – удивился Страхов и решил. – Вот что, Дро…

Ее глаза изменились, стадии глубже и… покорней.

– Меня зовут Мария, – негромким, надтреснутым голосом сказала она. – Ты можешь меня звать по имени. Ты – свободный и, значит, не соврешь. Скажи, что ты идешь со мной. Я поверю, если ты скажешь. Если нет, я стреляю в тебя.

«Значит, еще возможно…» – с надеждой подумал Страхов.

Его сильный взгляд убедил ее – она не ошиблась. Только он мог стать ее мужчиной, героем.

– Мария, сначала я иду, чтобы положить ее в капсулу и поставить на реанимацию, – сказал он. – А потом или ты в меня стреляешь, или я иду с тобой.

– Нет! – вскрикнула она и поняла, что сделала ошибку.

Цифры – «4,3 секунды» – вспыхнули перед ее глазами, загораживая цель.

– «Умеющий связывать, не пользуется веревкой»… – сказал он «Дао Дзэ Дун».

Она запнулась, почувствовав укол в сердце. Она увидела накатывающую серую ватную мглу, хотела сказать, но не знала что, и только заметила, что мир стал быстро клониться к закату и куда-то влево…

– Боги умеют оживать сами… – констатировал Страхов, видя, как поднимается с земли богиня аутсорсинга.

Сам он не шевелился, у него как будто ноги вросли в землю.

– Похоже так… – хрипло отозвалась супераутсорсер Фатима Обилич, с трудом добиваясь сидячего положения. – Кто-то об этом писал…

– Ницше, кажется… – вспомнил Страхов.

– Ницше тоже… – согласилась богиня. – Восьмой уровень… Как больно бьет это старое оружие!

Она потерла левую грудь, продырявленное место на мундире, поморщилась.

– Могу себе представить, – неловко посочувствовал Страхов, он знал, что говорит.

– Лучше помоги, а не «представляй»… – укоризненно взглянула на него богиня.

Тут он ожил и бросился помогать. Она была какой-то неудобной, чересчур мягкой, чтобы помогать фрагментарно – подхватывать под руку или под плечи, и он просто подхватил ее на руки всю. Она тихонько застонала и стала слабо выбиваться из его рук. Он поставил ее на ноги.

– Все. Хорошо. – Она уверенно, но нежно отстранила его, уперев ладонь в его грудь.

Он отвернулся и посмотрел на Марию. Она лежала на правом боку, так и вытянув вперед руку с револьвером. Почти по стойке «смирно». И фуражка бойца Красной Армии Китая не свалилась с ее головы.

– Я предчувствовала такое… – сказала Фатима Обилич. – Только честно скажу, не знала точно – от кого… Бронежилет не лишняя вещь…

– Да, – кивнул Страхов. – Даже для богини… А я его, представь себе, не заметил.

– Да, даже для богини. – Супераутсорсер вздохнула и выдохнула со стоном. – Больно бьет… Бедная девочка.

– Но ты-то позволишь мне уложить ее в «заморозку»… – Страхов остро посмотрел на нее.

– Тридцать процентов вопроса, семьдесят процентов приказа, – мягко усмехнулась богиня. – Это лишнее. Это – простой стингер.

Она раскрыла ладонь и показала Страхову «ракушку» парализатора:

– Дро скоро очнется, и я дам ей воды. Бедная девочка… С ней придется поработать.

– Ты все слышала? – спросил Страхов. – Или была без сознания?

– Шок был, да, – кивнула богиня. – Некоторое время я не помню. Помню что-то про Че Гевару, и еще она сказала про Христа… – Взгляд богини прояснился, она посмотрела на Страхова как-то так, с восхищением. – И она сказала тебе свое имя! Какая честь!

– Ты вовремя успела, – констатировал Страхов, почувствовав легкий холодок.

Силы возвращались к богине. Слегка пошатываясь, она сделала пару шагов вперед, нагнулась, забрала из руки девушки оружие, а потом опустилась на колени, тронула девушку и уложила на спину.

– Александр, не исключено, что она права, – спокойно сказала богиня аутсорсинга. – Может быть, во всем действительно виновата я. Не исключено. Поэтому больше ничего не остается…

– Ты хочешь проверить, виновата ты или нет? – Страхов тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Фатима Обилич не ответила. Она поднялась, повернулась к Страхову и сказала:

– Тебе пора.

Страхов кивнул, обошел ее и сам опустился на колени, чтобы поднять девушку Марию и отнести ее в вертолет.

– Не надо! Не трогай! – велела богиня. – Мы остаемся здесь. Ты летишь один. Этот вертолет и есть «изолятор». Программа автопилота активирована…

Страхов оставил Марию, поднялся и посмотрел на богиню. В душу лезло дурное предчувствие.

– Не беспокойся, – сказала богиня, двинувшись к нему навстречу. – Я вызову корпоративный транспорт, нас заберут… Раздевайся.

Он все понял и пошел к капсуле.

– А куда одежду… – кстати спросил он.

– Я заберу, оставляй прямо здесь, на земле, – сказала богиня. – Тебе понравилась одежда? Как я подобрала?

– У тебя отличный вкус, – сказал Страхов, уже освобождаясь от футболки. – Жаль… Я бы еще поносил.

Он развесил одежку на веточках сосны, поежился под ветерком и полез в капсулу.

– Как насчет репеллента? – спросил он, устроившись.

– Мертвецам репелленты ни к чему, – сказала богиня, глядя на него сверху, с высоты сосновых крон.

Оказывается, предчувствие не подвело. Страхов снова поежился и вздохнул, пытаясь унять забившееся сердце.

– Не бойся, – успокоила его богиня. – Так всегда делается. Мембрана зоны – другая, там индикаторы нарушения периметра реагируют на все живые теплокровные объекты… Скафандр не поможет. Все равно включится жесткое поле. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Страхов и действительно успокоился: становится мертвецом уже входило в привычку. – Все зараженные доставляются в зону на «изоляторе» в мертвом виде.

– Точно! – подтвердила богиня.

– А кто сказал, что их там оживляют? – резонно поинтересовался Страхов.

– Я не знаю, что там с ними делают, но знаю точно, что в мире Равновесия, здесь на Земле, никого не убивают, – с чувством сказала богиня. – А я знаю бэкграунд Равновесия.

– Я тебе доверяю, – второй раз успокоился Страхов.

– Доверяешь, но не веришь? – улыбнулась богиня почти так же, как улыбалась Дрозофила.

– Вера – это то же, что Рай, – улыбнулся в ответ Страхов. – Хочется, чтобы она была там, куда когда-нибудь попадешь… Слушай, Фати, я мерзну. Давай уже!

Как будто тучка зашла на солнце: Фатима Обилич нахмурилась, что-то сделала рукой и перед глазами Страхова появился пистолет без марки, какой-то суперпистолет.

Страхову он не понравился.

– Не надо Фати, – сказал он. – Возьми старый добрый наган товарища Мао, мне он почти как друг.

Брови богини приподнялись, но суперпистолет она сразу убрала.

– Он же так больно бьет! – удивилась она.

– Бьет – значит, любит, – пошутил Страхов. – Давай!

Богиня на несколько мгновений исчезла и появилась снова – с наганом в правой руке.

– Тяжелый… – сказала она.

– Давай! – снова скомандовал Страхов.

Богиня неловко взвела курок.

Страхов подумал, что ей надо помочь.

– Фати, поцелуй меня перед смертью, – попросил он.

Револьвер на миг оцепенел в руке богини, она опустила руку, приблизилась к Страхову, посмотрела ему в глаза.

«Какая женщина!.. Только губы слишком жесткие и сухие… – подумал Страхов. – Этот сюжет счастливым поцелуем не кончится – точно!»

– Удачи тебе, Александр Македонский, великий завоеватель реальности. Не пропадай, – тихо сказала она и поцеловала его в губы.

Он запомнил ее поцелуй, ее жесткие и сухие губы, а выстрела в сердце совсем не запомнил.

Часть третья. МЕДНАЯ ТЫСЯЧА и ЭМИГРАЦИЯ В «ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»

Часть третья

МЕДНАЯ ТЫСЯЧА

и

ЭМИГРАЦИЯ В «ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ»

Долго ли, коротко ли взгляд Страхова гулял по волнистой текстуре досок потолка прежде, чем он осознал, что открыл глаза сразу, как проснулся. Он сразу перешел из сна в явь, не анализируя сновидений. Не собрался – и проскочил мимо. Первая отчетливая гипотеза была: нельзя так часто нырять в криопаузу и становится трупом – это вредно для здоровья. Утрачиваются важные навыки…

Но, похоже, сна как такового не было. Помнилось полное ничто, вроде комы. Без сновидений. Значит, в эту ночь он ничего не заработал на личном продакт плейсменте.

Времени он тоже не чувствовал… Вместо этого было предчувствие, что времени нет и больше не будет.

Над ним был только этот умиротворяющий волнистый, высокоэкологичный узор на досках потолка. Очень дорогая текстура! Такой же узор, какой он видел в детстве, просыпаясь летом в том доме. Точно такой же!

«Вот я и сделал реальность» – без испуга и без восторга подумал он и почувствовал приятную опустошенность, что возникает при достижении цели, теряющей от ее достижения живой смысл.

– Добро пожаловать в новую русскую зону, – услышал он мягкий мужской голос, тон которого желал мира и добра.

Тело Страхова, как могло, ощупало обволакивавшее его пространство, идентифицируя его как мягкую, очень комфортную постель. Взгляд спустился вниз и проскользнул в сторону стоп по одеялу, заправленному в белый полотняный, практически антикварного производства пододеяльник с ромбическим вырезом посредине. Таких уже лет тридцать не было на свете. Одеяло в пододеяльнике упиралось вдали, как море в горы, в никелированный щит-решетку еще более антикварной кровати. Щит выглядел как новенький. Это была точно такая же кровать. Как в детстве. Значит, дело не в уровне инфо-доступа.

Страхов повернул голову и увидел сумрачный объем небольшой комнаты деревенского, судя по внутренней обстановке и отделке, дома времен былых, давно ушедших… вернее, оборвавшихся в равновесное одночасье.

У другой длинной стены стояла еще одна такая же кровать с панцирной сеткой и никелированными щитами, застеленная.

У одной короткой стены, позади Страхова, стоял старый, но очень новый платяной шкаф, а у другой короткой стены с зашторенным окном, стояли по обе стороны от него два старых, дизайна эдак годов шестидесятых, производства эдак советской Мебельной фабрики №13, но очень новых, судя по ярко-зеленой буклированной обивке, кресла. В одном из этих кресел сидел пожилой, но спортивно подтянутый человек лет семидесяти. Его было хорошо видно, как и всю обстановку комнаты, поскольку легкая ситцевая занавеска в цветочек ярко светилась под напором утренних – явно утренних! – лучей солнца.

– Спасибо, – сказал Страхов. – Утро доброе, судя по всему…

– Доброе, доброе, – с доброй улыбкой подтвердил пожилой, подтянутый человек.

Он взял со столика, что стоял под окном между креслами, небольшую темную кружку, поднялся из кресла и двинулся к Страхову.

Человек шел, неторопливо катя перед собой ностальгическую волну. На нем были потертые, но явно от долгой носки, аутентично потертые, не произведенные по технологиям «варенок», «бетономешалок» и «мясорубок» джинсы марки Super Rifle допотопного пошива и фланелевая, с вишневой цветовой основой ковбойка. Такие Страхов когда-то едва успел застать на старшем поколении, когда оно еще было ровесником ему нынешнему.

Человек шел босым, уверенно и неслышно, и, подойдя, протянул кружку Страхову. У него на запястье были правильные, в стиль, часы – «Стрела» производства Первого московского часового завода, модель примерно 1970 года. Опознав их, Страхов удивился и подумал, не повысился ли его информационный уровень. Не повысили ли его, вообще?..

Он потянулся назад и вверх, чтобы принять полусидячее положение. Только после этого он изучил взглядом кружку. Она была медной. Таких в его детстве не было – были эмалированные, голубенькие снаружи, беленькие внутри, иногда в черными щербинками.

Он почувствовал себя быстро выздоравливающим больным, которому пришла пора осторожно, но бодро соскочить с больничной койки, резким движением откинув угол одеяла…

Он взял кружку. Внутри была белая жидкость, пахшая молоком, парным… Ну, явно девятый уровень доступа!

– Парное, – кивнул человек. – Можете не бояться. С ферментами у вас все в порядке, с кишечной флорой – тоже… Считайте, что у нас, в третьем мире, это вроде посвящения.

В детстве Страхов пил парное молоко. Он выпил, а память идентифицировала: оно и есть.

– Спасибо, – сказал он и отдал кружку.

Человек принял ее.

Он десять секунд смотрел на Страхова молча. Он постепенно становился все более узнаваемым, хотя Страхов, двинувшись по лабиринтам своей памяти, так не нашел место, где и кем он его запомнил.

– Осваивайтесь… Не торопитесь… – все также умело поддерживая нейтрально-доброжелательный тон, сказал человек. – Одежду и все, что нужно, сами найдете… Места для вас, в общем-то, знакомые, понятные. Объяснений не нужно будет – сами быстро все поймете. Здесь все доступы сняты, и каждый всегда знает то, что ему нужно или что ему хочется знать.

Он повернулся к двери, что была прямо у изголовья кровати, на которой полулежал Страхов, и, уже выходя, добавил фразу, которая сразу построила в сознании Страхова весь мир за стенами дома, явно скопированного с того, детского, вплоть до многих мелких, но важных деталей:

– Здесь у нас герои быстро осваиваются.

– Спасибо, – невольно сказал Страхов. – Я в Валхалле, да?

– Боги погибли давно, – ответил человек издалека, – Теперь это место освоено простыми смертными и зовется по-другому.

Страхов посидел немного, сложив руки на пододеяльнике и глядя на ситцевую занавеску, за которой светился мир, где его явно ждали… И ждали уже давно.

Не считая, как раньше, по привычке, времени – земного времени здесь явно не было, а наручные часы «Стрела», играли, судя по всему, декоративную роль – Страхов думал и придумал, что, во-первых, надо быть скромнее и слишком хорошо о себе не думать, что, во-вторых, эта реальность, если и создана героями, непоколебимо идущими к цели, то – вскладчину… или же создана для героев, идущих непоколебимо к цели. Последнее будет означать, что всех героев и вправду давно ждут, где нужно… Кто-то основательно разобрался с интересными и разнообразными путями человеческой души, со всем этим мифологическим наследием тысячелетий в целом и доктора Юнга в частности.

Кто-то до него уже разорвал «кольцо Кемпбелла» в нужном месте, и теперь героям уже не требуется возвращаться в бренный мир в качестве новых мудрых и справедливых королей… Кто-то уже разобрался с его ферментами, кишками и памятью – и создал для него, Страхова, тот самый мир, о котором он мечтал подсознательно и в которому стремился невольно… И что остается? Принять того благодетеля как обретшую мир и полноту собственную душу… Слово «самость», происходившее от слова «сытость», по версии Страхова, не вызвало рвотного рефлекса. Открытие насторожило Страхова.

Страхов откинул одеяло и увидел, что он под ним просто голый. Он подошел босиком по теплому дощатому полу к окну – и решил-таки не отдергивать занавеску, а найти сначала выход и нырнуть или вынырнуть в новый, то есть хорошо незабытый старый мир целиком.

На столике, под окном, клонилась лампа с металлическим скошенным колпачком. Такие лампы тоже уже лет тридцать, со времен СССР, не выпускались. Страхов нажал на «пимпочку». Лампа зажглась. Страхов пригнулся и посмотрел под колпачок: там торчала древняя, совершенно прозрачная лампочка с нитью накаливания, совершенно не экономичная. Провода, однако, не было, вилки – тоже, и, соответственно, искать розетку смысла не имело. Видимо, энергию в этом мире не экономили…

Появление всех предметов и деталей обстановки происходило так вовремя и ненавязчиво, будто их в нужной последовательности производили гены в цепочке ДНК самого Страхова. Гармония «третьего», как было неспроста указано, мира разворачивалась, хоть и без особой радости познавания и удивления, но и без признаков грядущей депрессии. Такого чувства доверия к миру, чувства примирения с ним Страхов не знал с детства… И не страшась того, что увидит наружи, уже был готов подписаться под договорами…

Умываясь, чистя зубы пастой «Фтородент», Страхов немного повспоминал книгу Станислава Лема «Солярис» и разные ее экранизации (уровень доступа 7++): то, как Хари привычным движением разрезает на себе одежду там, где в обычной реальности требуется просто распустить тесемочки… то, как уставший от своей ветхой памяти блудный сын и его отец, уставший от своего ветхого, набитого интеллигентским хламом дома, обретают гармонию на утлой корочке посреди бескрайнего, кипящего на малом огне бульона-океана, который ему – Страхову, когда он смотрел это кино, – всегда хотелось попробовать и прикинуть, не досолить ли, не доперчить ли напоследок… перед титрами.

Он вытерся белым махровым полотенцем с пучеглазым зверем Чебурашкой (уровень доступа не выше 6), потер его ушами по своим, оделся в простую безымянную футболку, джинсы «Рила», новенькие, допотопные, лицензионно-советского пошиба кроссовки Adidas, вышел на контрастно просвеченную стабильно ярким утренним солнцем застекленную терраску, где пахло елями и уходящей вместе с весною черемухой, и, покинув дом, даже не прищурился.

Режим полной адаптации к райским условиям детства, видимо, был встроен в него и теперь активировался автоматически.

Никакие периметры больше не ограничивали Страхова.

Агорафобии как не бывало.

Вирус ностальгии не действовал.

Впереди, перед домом, поднимался волной вековой хвойный лес, справа и слева тянулись в ряд такие же небольшие свежие домики – рубленые, с резными наличниками, у кого-то белыми, у кого-то голубыми. Всего штук двадцать домов слева и справа, прореженных скромными, по большей части явно декоративными садами молодых плодовых деревьев – яблонь, груш, вишен. Такая образцово-показательная среднерусская деревенька периода высокого застоя. Несколько доработанная до ненавязчивого совершенства кистью, к примеру, Юона (уровень доступа 8++). Игрой воображения выглядели только медные крыши домиков. Таких крыш на старых дачах и тем более на деревенских домах быть не могло. Красивые были здесь крыши, красиво отливавшие на солнце, но – медные… по старым меркам, очень дорогие.