Текст книги "В полярной ночи"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

7

На улице была уже ночь, и шел холодный дождь. Люди, выходя из управления, торопливо поднимали воротники, прятали руки в карманы и наклоняли головы, чтобы смягчить удары дождя.

Дебрев сел на переднее сиденье «эмки», Седюк с Лесиным разместились сзади. Седюк весело заметил:

– Три погоды за один день. Утром валил снег, днем мы загорали на ярком солнце, а вечером нас поливает дождь, какого я прежде не представлял, – морозный дождь!

Чопорный Лесин ничего не ответил.

Седюк, касаясь лбом холодного стекла, с интересом рассматривал поселок. Улицы были ярко освещены. Это казалось странным. Еще совсем недавно он видел города, погруженные в глубокую тьму. Здесь, видимо, электроэнергии хватало.

За линией домов вставали невидимые сейчас в темноте горы – они угадывались по электрическим огням, разбросанным на склонах. Горы теснили поселок, кривили его улицы. Проехав последний ярко освещенный дом, машина некоторое время шла в полной темноте, прорезанной только светом фар. Она шла тяжело, сипло дышал мотор – по-видимому, машина преодолевала крутой подъем. Затем сразу открылись многочисленные огни, показались разбросанные кругом палатки, навесы, какие-то деревянные строения, похожие на бараки. Машина проезжала мимо железнодорожных платформ, мимо людей с лопатами и кирками, мимо костров и стоявших под паром паровозов.

Лесин сказал бесстрастно:

– Площадка медеплавильного.

Дебрев вылез первым и потопал затекшими ногами. С того места, где они остановились, площадка была видна отчетливо. Она расположилась у подошвы круто поднимавшейся горы, – поверхность ее то полого падала вниз, то пересекалась бугорками, рытвинами, руслами горных ручьев, то вздымалась холмами. Седюк не был строителем, но одного взгляда на эту площадку было достаточно, чтобы понять – Лесин прав, планировка ее требовала выемки огромных масс грунта.

Дебрев пошел на огни костров, широко шагая по скользкой от дождя земле. У первого костра сидели трое в новых полушубках и сапогах и дремали, склонив головы на руки, чтобы защитить лицо от дождя. Костер, аккуратно сложенный из кусков угля, тлел и парил – лишь изредка в этом пару появлялось красноватое пятнышко жара.

Услышав шаги, рабочие встрепенулись и вскочили.

– Как спится, дорогие товарищи? – с недоброй лаской осведомился Дебрев. – Все ли сны в руку? Не снится ли вам, что даром хлеб едите?

Рабочие растерянно молчали. Дебрев повысил голос:

– Я спрашиваю – как вам отдыхается?

– Плохо отдыхается, – угрюмо ответил один из рабочих, коренастый и бородатый. – И, по-моему, вам тоже понятно, товарищ главный инженер, не до отдыха тут.

– А чем плохо? Огонек разложен, к ветерку спиною – можно отдыхать.

Рабочий наклонил голову вперед и всмотрелся в лицо Дебрева.

– Не отдыхать мы ехали сюда, – сказал он со злобой. – По вашей милости отдыхаем мукой ледяной. Руки ноют по работе, а работы нет! Книги читали, в институтах учились, в руководители выдвинулись, а для чего? Чтоб болтать на своих заседаниях, мучить людей без толку, когда каждый человек за целый полк идет?

– Брось, Иван! С ума спятил! – послышался испуганный шепот.

– А чего еще бросать? – уже с яростью крикнул бородатый. – Что, мы не одно дело делаем? Это они должны работу организовывать – так пусть знают, чего стоят. «Как вам спится, ребятки? – передразнил он Дебрева. – Все ли сны в руку?» Один сон снится! – крикнул он с вызовом. – Сплю и вижу, что начальники мои работать научились и меня ставят не на безделье, а на дело.

Дебрев молча смотрел на него тяжелым, испытующим взглядом, и рабочий встретил этот взгляд прямо и дерзко. Дебрев заговорил, он был хмур и спокоен. Он спросил:

– Оттаиваете грунт?

– Оттаиваем, товарищ главный инженер, – поспешно сказал маленький, худой человечек, отталкивая бородатого и выступая вперед.

– Всегда так плохо костер горит?

– Сегодня, однако, дождь, хуже обычного. Но и так штука мало пользительная. Час раскладываем, пять часов оттаиваем, часок кайлим. Вот взгляните, товарищ начальник, третий час уголь жжем.

Рабочий перебросил лопатой горящий уголь и с силой ударил киркой в нагретое место. Острие кирки углубилось на несколько сантиметров и застряло. Быстро раскайлив тонкий слой нагретого грунта, он подбросил его лопатой. Дебрев взял кирку и ударил. Кирка звенела и упруго отскакивала, как при ударе о монолитный камень.

– На мягких грунтах, например на песке, рабочий вырабатывает в день семь кубометров, – сказал Лесин спокойным голосом лектора. – На крупноскелетных грунтах один кубометр – это уже хорошая норма. А на этой вечной мерзлоте и двух десятых куба не выработаешь!

Дебрев повернул к нему вспыхнувшее гневом лицо, но сдержался и снова обратился к рабочим:

– Вот вы жалуетесь, что работы нет. А почему вы не работаете в другом месте, где уже оттаяло, пока тут оттаивает? Ведь не везде земля сразу поспевает.

– Вы же сами не разрешаете, – возразил бородатый. – Обезлички боитесь. Наши прорабы день готовы морить нас без толку, чтоб только в обезличку не впасть. За тремя закреплено двадцать костров, мы их обслуживаем, а если ходить с места на место, работы каждого не учтешь. А по-моему, товарищ начальник, – добавил он насмешливо, – назови хоть обезличкой, хоть певчей птичкой, а только чтобы дело шло.

– Как твоя фамилия? – спросил Дебрев, помолчав.

– Бугров, – ответил рабочий и подозрительно посмотрел на Дебрева. – На карандаш возьмешь?

– Может, возьму. Член партии?

– Однако беспартийный.

– Почему?

– Достойнее меня имеются – работают лучше, начальству не грубят, в политике разбираются.

– Сейчас у всех одна политика – помогать фронту. И без книжек можно разобраться. – Дебрев молча прошелся вдоль линии костров, потолкал уголь ногой. – Вот что, товарищи, завтра ваш начальник будет проводить совещание с инженерами и стахановцами – приходите на это совещание. И не стесняйтесь, ругайте покрепче, говорите все, что вот тут нам сказали. И сами подумайте, как работу организовать получше.

– Это можно, – ворчливо сказал Бугров. Он с недоверием переводил взгляд с Дебрева на Лесина и обратно. – Насчет ругани мы сумеем: пока сидишь тут без дела, много зла нахватаешься. Вот и вам досталось. .

– Ничего, не обидчивый. А по существу ты прав, товарищ Бугров. Прощайте, товарищи! До завтра!

Дебрев пошел от костра. Он проваливался в ямы, спотыкался о камни, но, казалось, не замечал этого.

Лесин торопился за ним, мелко шагая, припрыгивая и наклоняясь, чтобы разглядеть дорогу.

Метрах в ста от линии костров Дебрева остановил человек, выбежавший ему навстречу из-за укрытия.

– Дальше нельзя, товарищ! – крикнул он повелительно. – Прошу возвратиться назад!

– Почему нельзя? – грубо спросил Дебрев. – Я главный инженер комбината.

– Все равно нельзя, товарищ главный инженера-голос охранника смягчился и звучал почтительно. – Зона высокого напряжения, идет электропрогрев.

– Это тот самый участок, который мы оттаиваем при помощи электричества, – пояснил Лесин. И, обратившись к охраннику, он приказал: – Вызови дежурного электрика, мы подождем здесь.

Охранник исчез в темноте, а через две минуты послышались торопливые шаги нескольких человек. К Дебреву в сопровождении охранника подошли дежурный электрик и прораб участка электромонтажа.

– Давно прогреваете? – спросил Дебрев.

– Скоро сутки, – ответил прораб.

– Результат?

– Пока неважный, товарищ главный инженер. На полметра, может быть, прогрели.

– Что мешает прогреву?

– Сопротивление грунта Очень высокое, – пояснил электрик. – Какой тут пойдет ток? Комариный! Когда подольем около электродов соленой воды, сопротивление уменьшается, зато потери тепла в воздух увеличиваются.

– Можно на полчаса снять напряжение? – спросил Дебрев.

– Конечно, можно, – сказал электрик, поспешно уходя.

Через некоторое время он снова вынырнул из темноты:

– Можете идти, товарищи, напряжение снято. Участок прогрева находился за холмом и был освещен двумя большими лампами. Вся площадка была густо покрыта забитыми в землю ломами. В стороне, на деревянном помосте, стоял трансформатор – от него шли три медные шины, питавшие электроэнергией вбитые в землю электроды. Дебрев шел между тесно установленными рядами электродов и освещал их ручным фонарем. Земля на участке была засыпана опилками и шлаком, чтобы тепло не уходило в воздух. Но от каждой линии электродов, несмотря на холодный, резкий дождь, шло тяжелое дыхание сырой теплоты. Капли дождя превращались в пар и тонкими струйками поднимались вверх.

– Тундру греют, – сказал Дебрев, пнув ногой вбитый в землю лом. – Сейчас дождь выпаривают, а снег пойдет – снег будут плавить, климат улучшать. Работнички!

Он повернулся и пошел из зоны прогрева. Подойдя к месту, где стоял охранник, он обратился к Седюку:

– Сам теперь видишь, Михаил Тарасович, все их безобразие, – сказал он, незаметно переходя на «ты». – Люди у них дремлют у костров, целые бригады сидят часами в обогревалке, ожидая, когда им удастся разок ударить кувалдой по ломику, электричество на три четверти работает на улучшение кондиций полярного воздуха, а они еще имеют наглость требовать дополнительной рабочей силы.

– Я не понимаю вашего тона. Валентин Павлович, – проговорил оскорбленный Лесин. – Организация труда придумана не нами. И обезличка не нами отменена – есть отдел организации труда и зарплаты, он наблюдает за расстановкой людей и дает указания, как рассчитывать их выработку и зарплату. А что касается до того, что ток стелется по поверхности, то не в нашей власти загнать его в глубину – еще никто в мире не научился этого делать.

Очевидно, слова Лесина были тем последним толчком, который требовался, чтобы Дебрев вышел из себя.

– Кто вы такой – начальник строительной площадки, член партии большевиков или чиновник, работающий от девяти до шести? – вдруг закричал Дебрев, размахивая руками и наступая на перепуганного Лесина. Он не обращал внимания на то, что электрик, прораб и охранник, немного отойдя, чтоб и им не попало, с видимым удовольствием слушают, как разносят их начальника. – Как вы смеете так рассуждать об обезличке? Вы, только вы организуете труд на своей площадке, и если вы не умеете это делать, то вы не руководитель, а шляпа! Обезличка была отменена потому, что она понижала производительность труда. А если у вас создались такие особые условия, если у вас, черт побери, такой климат, и такой грунт, и такая организация работ, что обезличка может повысить эту производительность, то вводите ее немедленно, каким бы страшным словом она ни называлась! Учитесь у беспартийного рабочего Бугрова – он лучше вас разбирается и в политике и в организации труда. Мне плевать на все ваши инструкции и запреты, если они не работают на нужды фронта. А если они мешают строительству, так ломайте их, как врага, кто бы за ними ни стоял. А не будете ломать, будете чиновничать, относиться к делу без души – сами убирайтесь прочь!

Лесин молчал, сурово глядя на дергающегося от злости Дебрева.

– Можно продолжать электропрогрев? – почтительно спросил прораб.

– Включайте ваш дождевой кипятильник, – с досадой ответил Дебрев.

– Выписывай нарядна включение, – весело сказал прораб электрику, и оба скрылись в темноте.

– Я вас больше не задерживаю, Семен Федорович. – Дебрев снова повернулся к Лесину. – Вам, наверное, хочется побродить по площадке и получше разглядеть те безобразия, преступную халатность и глупость в организации работ, которые вы, занятый более важными делами, все как-то не успеваете заметить при дневном свете? Не смею мешать вам. А мы с товарищем Седюком отправимся отдохнуть.

Не подавая Лесину руки, он повернулся и пошел, шлепая башмаками по раскисшей от дождя земле.

– Часто вам так достается? – спросил Седюк, прощаясь с Лесиным и стараясь тоном и пожатием руки показать ему, что дело не так плохо и не стоит терять бодрость.

– Каждый раз, как Дебрев тут появляется, – раздраженно ответил Лесин. Он стоял согнувшись и совал обнаженные, дрожащие руки в карманы мокрого пальто. И вид у него теперь был не чопорный, а унылый и обиженный. – Все его поведение – одна грубость и бестактность. Он не считается ни с чьим самолюбием и забывает правила простого приличия. Разговаривает словно с преступниками. Погодите, вам еще тоже достанется – исключений у него нет ни для кого. Вот вам мелочь, но характерная: бросает меня ночью, под дождем на площадке. Теперь мне придется добираться до прорабской, звонить в гараж, поднимать с постели спящего шофера – разве это дело?

– Это-то так. Но ведь, если говорить о существе, Дебрев прав.

– А кто с этим спорит? – вдруг вспыхнул Лесин. – Если бы он был хоть немного неправ, неужели я стоял бы тут молча, как мальчишка, и слушал его? Но найти и облаять непорядок – это совсем не то, что предложить правильный план. Не он один замечает, что теплота при электропрогреве в основном уходит в воздух. А что он сможет предложить? Может быть, укутывать землю ватными одеялами и пуховыми перинами? У меня нет возможности изменить законы физики, я могу только ими воспользоваться.

– Не огорчайтесь, – повторил Седюк сочувственно. – Будем думать – что-нибудь придумаем.

Дебрев ожидал Седюка в машине. Он был молчалив. Только когда машина въехала в темноту пустынной тундры, окружавшей поселок, Дебрев словно стряхнул с себя мрачное раздумье и обернулся к Седюку:

– Основная твоя задача – изыскать технически осуществимые методы ускорения строительства. Лесину нужна помощь. Но вообще-то у тебя есть особое задание. Тебе в наркомате ничего не говорили?

– Ничего, – ответил Седюк. Разговор его интересовал, он придвинулся ближе к переднему сиденью, чтобы лучше слышать Дебрева. – Сказали, что еду в Ленинск, даже должности не назвали.

– Правильно. Должность твою оговорили позже. Ты где работал – на уральских заводах?

– После института на уральском – в Пышме, потом на Кавказе.

– Расскажи, что ты делал с обжиговой печью. Удивленный, что Дебрев знает и об этом. Седюк рассказал о своих работах по обжигу медных концентратов. Их заводу на Кавказе предписали наладить изготовление медного купороса – он требовался для опрыскивания виноградников. Дело оказалось сложным. Пришлось прежде всего организовать на месте производство серной кислоты, необходимой для получения купороса. Проектировщики предлагали изготовлять серную кислоту из привозной серы – так, конечно, было проще. Седюк решил пустить на приготовление кислоты отходящие газы своей обжиговой печи. Мучились они несколько месяцев, пока наладили процесс, – то газ был бедный и кислота не шла то пережигали концентрат и в последующих переделах теряли много меди. Впрочем, потом дело пошло.

– Именно так мне и говорили, – задумчиво сказал Дебрев. – Профессора Сурикова знаешь? Он мне рассказывал о тебе.

– Он первый поддержал меня, когда все кругом сомневались, – припомнил Седюк. – Схема была новая, своеобразная, проектировщики много мне крови испортили. Они прямо удивились: «Зачем вам эту новую тяжесть на себя наваливать, когда есть схема подороже, но попроще?»

– Знаю. Это мне и понравилось.

– Что мне много крови испортили? – со смехом спросил Седюк.

– Смелость мысли понравилась, – сурово ответил Дебрев. – Другой на твоем месте так бы и рассуждал: «Пусть мне обеспечат условия – я начну работать». А ты усложнил свою работы, начал бой за новую схему, выступил против чинуш и технических бюрократов и добился своего.

Седюк молчал – ему была приятна похвала Дебрева.

– Вот тогда я и решил взять тебя, – продолжал Дебрев. – Мне уже было ясно, что наш медный завод легко не пойдет, встретятся трудности, и технологические, и организационные, и всякие иные, придется искать новых путей – то ломать все, лезть напролом, то пробираться по кривушкам. Начальник твой, Назаров, человек дельный, ничего не скажу, но перестраховщик и узок, пороху не выдумает. А тут требуется именно выдумщик, спорщик, человек с инициативой и кулаком, светлая голова и собачий характер.

– Спасибо за комплимент! – рассмеялся Седюк. Дебрев продолжал, хмурясь:

– Именно – собачий характер! Ты что думаешь, без характера сквозь всю эту бюрократию инструкций и отработанных схем можно новое провести? Семь шишек на лбу набьешь, прежде чем своего добьешься. Так вот, Суриков все это мне о тебе нарассказывал, я и пошел прямо к наркому требовать тебя на север. Три недели тебя разыскивали по телеграфу – ты в это время путался с эвакуацией своего южного заводика. Потом ты появился и сразу исчез. Сколько ты времени пробыл в Москве?

– В тот же день уехал. Так в чем же мое особое задание, Валентин Павлович?

Дебрев подумал.

– Понимаешь, – продолжал он, – внешне у нас с проектированием завода как будто все благополучно: есть исходные данные, анализы, эксперименты, на всем этом построено проектное задание, технический проект, теперь вот рабочие чертежи дорабатывают. А за этой формой, в самом существе дела, много неясностей. Боюсь, будут и неожиданности, неприятные неожиданности, меняющие все расчеты и планы, вроде той, что у них получилась с инженерной разведкой на площадке ТЭЦ.

Вот я и хочу – свяжись с Караматиным, придирчиво проконтролируй проект. Маленькая ошибка в чертеже или схеме тебе же потом ляжет на плечи каменной плитой, а они останутся в стороне.

– Понятно, – сказал Седюк.

Дебрев шумно вздохнул и вдруг, повернувшись к Седюку, сказал:

– Ты вот думаешь, наверное: «Что это он одни недостатки в людях видит?» Если хочешь знать, я лучше всех вижу не только недостатки, но и достоинства того же Лесина. Строитель он опытный, еще до войны о нем слышал, строит по-серьезному, без очковтирательства и этой парадной показухи. Думаю, медный завод, когда он его возведет, в строительной части будет одним из лучших предприятий в стране.

– А чего еще желать? – отозвался Седюк, удивляясь, что Дебрев может так хорошо отзываться о человеке, которого только что нещадно разносил.

Дебрев, словно угадывая его мысли, продолжал:

– Но не верю я ему. Не знаю, что кроется за всей этой аккуратностью, неторопливостью и крахмальными воротничками. И Зеленскому не верю. Вижу, что он новатор, что его хлебом не корми, а дай ему что-нибудь по-своему, по-особому сделать, и пеню это не думай, ценю! А вот попадаются такие штучки вроде этой ошибки с шурфами, глупой, наглой, непоправимой ошибки, и невольно думаешь: что же это, просто ошибка или что похуже?

Он пристально взглянул на Седюка. Тот молчал. Дебрев, как ни был занят своими мыслями, уловил в его молчании несогласие. Помолчав, он проговорил с глубокой убежденностью:

– Сейчас людям трудно верить. На каждом шагу страшные неожиданности. Скажи: кто мог ожидать, что будем воевать не на территории врага, а в сталинградской степи? И кто виноват в этом? А виновники есть, не беспокойся. И по виду не определишь, тайный это враг или нет. Рожа как рожа: глаза, нос – все на месте. Я тебе скажу вот что. Был у меня начальник, в прошлом рабочий, рабфак кончил, потом вуз, умница, первоклассный работник, отзывчивый человек. И что же? Арестовали перед войной за вредительство. Ночи я тогда не спал, честное слово, думал: не может быть, он же лучше меня! После двух-трех таких случаев собственную бабушку начнешь подозревать, не то что Лесина. А здесь особая обстановка, ты в ней еще не разобрался, а я тут уже третий месяц и вижу – безобразие на безобразии. И безобразиям попустительствуют, людей по головке гладят, когда их надо за уши драть, – есть у нас такие гнилые либералы, ты скоро с ними ближе познакомишься. – Он опять помолчал и, охваченный новым приступом гнева, сказал: – Ну, возьми хоть сегодняшнее заседание. Дело катится к провалу, все графики – и старые и новые – срываются, а они безмятежно прогуливаются по промплощадке, в речи подбирают деликатные выражения, округляют периоды – этакие заполярные олимпийцы! Хоть бы раз поднял скандал, пришел, выматерился, стукнул кулаком по столу!

Седюк почувствовал, что дальше отмалчиваться нельзя. Кроме того, Дебрев затронул слишком общие и важные человеческие отношения и толковал их иначе, чем это делал сам Седюк. В первые месяцы войны и особенно перед войною Седюку временами встречались такие люди, зараженные подозрительностью ко всему окружающему. Ему приходилось спорить с этими людьми, разубеждать их. Было неприятно, что такой, почти болезненной подозрительностью страдает и Дебрев, сразу понравившийся Седюку своей оперативностью, энергией и ясным умом во всех остальных поступках. Вместе с тем Седюк понимал, что слишком резкий отпор может вызвать нежелательную реакцию: Дебрев заподозрит, что он пытается обелить всех виноватых, и к нему самому отнесется с недоверием. Седюк сказал с улыбкой, дружески:

– Проверять людей, конечно, надо. Но знаете, Валентин Павлович, такое безотчетное недоверие будет постоянно рождать подозрения, и это ни к чему хорошему не приведет. Это может только оскорбить людей, вот и все. Помогать людям надо, если что не ладится, а не одно – подозревать.

– Правильно, помогать, – угрюмо согласился Дебрев. – Только как? Думать за них? Штука не очень эффективная, хотя и это надо… Война идет на берегах Волги, а не Эльбы, – вот о чем я думаю постоянно, и днем и ночью. И с людьми, у которых мирная психология, которые плюют на это, лучший, по-моему, метод – через два часа по палке.

– Жесткий рецепт, – усмехнулся Седюк.

– Жесткий, конечно. Ничего, помогает. Машина поехала по ярко освещенной, пустой улице поселка. Дебрев внезапно спросил:

– Ты не голоден? Тебя ведь заграбастали на совещание прямо с дороги.

– Голоден. У меня в чемодане есть еда. Как, кстати, я найду свои вещи?

– Их комендант Гурко должен был забрать в общежитие. Сегодня поешь своего, завтра в торг-отделе получишь карточки. Снабжение у нас хорошее, а вот с квартирами хуже, живем как попало. Придется месяца два перебедовать в общежитии. Я бы взял тебя к себе – у меня две комнаты, – но пока я был в Москве, в командировке, жена приютила Караматина с дочерью, неудобно их стеснять.

– И не надо, – сказал Седюк. – Мне и в общежитии будет хорошо.

– Придется поставить тебе телефон, начальники связи сами не догадаются. А вот и мой дом. Я сейчас вылезу, а шофер доставит тебя прямо в общежитие, я ему говорил. Ну, до свиданья, Михаил Тарасович.

– До свиданья, Валентин Павлович.

Машина повернула обратно и помчалась к двухэтажному каменному дому, стоявшему в самом конце улицы. Шофер высунулся из окна и показал рукой на второй этаж, светившийся рядом окон.

– Здесь. Комната номер пять. Комендант знает. Все на месте. Идите отдыхайте, товарищ Седюк.

– А ты откуда знаешь, что все на месте? – спросил Седюк, засмеявшись. И шофер, похоже, принадлежал к числу людей, интересовавшихся им и знавших о нем то, чего он сам о себе не знал.

– Валентин Павлович распоряжался, я слышал. А если он скажет – закон!

– Грозный у тебя хозяин.

– Грозный. Иначе ему нельзя. Время трудное.