Текст книги "В полярной ночи"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

3

Первой открылась сама Карунь – могучая таежная река. Вскоре на стрелке ее высокого правого берега показался поселок Медвежий – два десятка темных изб, несколько деревянных складов, стоящие на отшибе металлические баки для горючего. На крутом береговом выступе толпилось человек двадцать – они приветственно махали руками. На пристани стоял флагман буксирного флота Каралака – пароход «Ленин». Около него вытянулись в линию семь большегрузных барж.

От пристани мчалась моторка. Лихо повернув, она пошла бок о бок с «Колхозником». На моторке стоял высокий, худой человек в меховой тужурке, подтянутый, чисто выбритый. Это был Семен Семенович Дружин, капитан «Ленина». Он был известен среди водников Каралака строгой организованностью, смелостью и удачей в плаваниях. Он помахал рукой матросам и командирам, заполнившим палубы и мостики, а затем, улучив удобный момент, прыгнул на нос «Колхозника». Моторка, взревев винтом, окуталась водяной пылью, отвалила от борта парохода и унеслась вперед.

Дружин, перепрыгивая через ступеньки, быстро взбежал на капитанский мостик, где находились Сильченко, Крылов и Зыков. Пожимая всем по очереди руки, он говорил, оживленно улыбаясь:

– Прибыли третьего дня, успели немного подлататься. Вашу радиограмму, товарищ полковник, получили еще в Пинеже. Для перегрузки все готово.

Моя команда получила наряд вне очереди на двойную порцию сна, все выспались вволю и отдохнули. Надо скорей приниматься за дело. Завтра к вечеру должны уйти, не позже. Зима в этом году распространяется быстро, в районе мыса Дозорного Кара-лак уже стал. Тут лишний час решает.

– Думаешь, прорвемся, Семен Семенович? – спросил Крылов, поглаживая усы.

– Обязательно прорвемся, Петр Васильевич, – весело ответил Дружин. – Нам радио передавало о ваших приключениях. Если ты в тумане не заблудился навек в Пестовских порогах, то и я не потеряюсь в пинежских просторах.

Перегрузка началась тотчас же, как южные баржи подошли к берегу и стали борт о борт с баржами Дружина. Дружин оправдывал свою славу – его распоряжения были четки и решительны. Команда «Ленина» от судомойки до первого помощника капитана, персонал барж, население поселка – все ждали на палубах пустых барж. Люди были разбиты на группы, у каждой был свой старший. В эти группы Дружин безостановочно вливал новых людей, поступавших под его начальство, – поднятые по тревоге команды трех прибывших пароходов и барж. Над пристанью поднялся черный дым и поплыл над стальной поверхностью быстро бегущей Каруни – «Колхозник» стал под последнюю бункеровку углем.

Сильченко, пройдясь по баржам, убедился, что ему тут делать нечего. Мимо него торопливо пробегали люди с мешками на спине. Сбросив мешки в трюм, они еще быстрее бежали обратно. Этот торопливый бег был так четок, что посторонний человек, не бежавший вместе со всеми, невольно нарушал ритм и мешал работе. Сильченко возвратился на мостик. Уже уходя, он заметил Михеева. Молодой капитан «Таежного партизана», накинув поверх форменки брезентовый плащ грузчика, бежал вместе со всеми и сгибался под тяжестью мешка с мукой.

– Работают с ожесточением ребята, – одобрительно сказал Крылов.

Его багровое лицо выражало живейшее удовольствие. Сильченко поразило меткое словцо Крылова. «Да, правильно, с ожесточением! Раньше, в мирные годы, мы работали с воодушевлением, с энтузиазмом. А сейчас, когда мы отстаиваем плоды своего труда, в работу нашу врывается ожесточение – тоже творческий элемент, не так ли?» Сильченко поделился с Крыловым мыслями, которые вызвало в нем его краткое определение. Но Крылов не разобрался в философской сути рассуждений Сильченко.

– А если бы завести тут пару подъемных кранов, – сказал он с сожалением, – так вообще вся эта перегрузка была бы плевое дело.

Ночью пошел густой снег, Карунь вся покрылась снежурой. На мостик поднялся черный от грязи, усталый, охрипший Дружин. Его глаза весело блестели. Он доложил:

– Еще часа на четыре осталось, товарищ полковник. Уйдем не вечером, а утром. И это в самый раз – погода мне очень не нравится. Когда Карунь в темноте вся белеет, это признак нехороший. Если соединится все сразу – сало, шуга и снегопад – да вдобавок грянет сильный мороз, ничьего умения не станет прорваться. Может, удастся даже часов в девять поднять якоря. И придется держать пар на контрольной стрелке манометра, на самом пределе. Кочегарам достанется так, как еще ни разу здесь не доставалось. Вообще успех нашего рейса на три четверти зависит от старания кочегаров.

– Перед отправкой соберите кочегаров и прочий рабочий и командный состав на летучку.

Перегрузка закончилась на рассвете. В клубе поселка собрались командные составы пароходов «Ленин», «Колхозник» и барж, продолжавших путь на север. Пришло также много людей с пароходов и барж, выделенных Серовым. Совещание, открытое Сильченко, продолжалось всего несколько минут.

– Прежде всего я приношу сердечное спасибо командам пароходов «Чапаев» и «Таежный партизан», – сказал Сильченко, посматривая на красного, радостно улыбавшегося Михеева, сидевшего со своими людьми в углу зала. – Если бы не ваша самоотверженная помощь, нам не удалось бы доставить – пока только сюда, в Медвежий, – столько тонн грузов, остро необходимых Ленинску. Но это только половина дела, может быть даже не самая трудная половина. – Он повернулся к сидевшим тесной кучкой кочегарам. – Большая будет радость в лагере врага, если мы не доберемся до Пинежа. Приближается зима, ее нельзя остановить… Нам остается одно – обогнать ее. Мы должны идти не только в неслыханно тяжелых условиях, мы должны идти с неслыханно высокой скоростью. Я хотел бы слышать ваше мнение по этому вопросу, товарищи кочегары.

В кучке кочегаров послышались приглушенные голоса. Кто-то настойчиво твердил:

– Бойко, отвечай! Скажи полковнику, Бойко! Не дрейфь, говори ото всех!

После минуты замешательства и споров поднялся невысокий пожилой человек со злыми, пронзительными глазами и сжатым ртом. Он посмотрел сперва на собрание, потом на Сильченко и сиплым, надорванным голосом заговорил:

– От имени всех машинистов и кочегаров заверяю командование, что кочегары и машинисты знают свой долг. За нас не беспокойтесь, товарищи. Пусть рулевые зады не греют и штурмана не ковыряют в носу, а мы не подкачаем. Берем обязательство держать пар на контрольной стрелке – и смерть фашистам! – крикнул он и взмахнул рукой, будто ударил кого-то по голове.

Выходя, Сильченко взял Дружина под руку.

– Кто этот кочегар, товарищ Дружин? Дружин рассмеялся:

– Что, удивила своеобразная речь? Бойко такие штуки может. Это бригадир кочегаров «Ленина». Характер у него тяжеловатый – он ведь и почище может пустить при всех словцо.

Караваны вышли еще до десяти часов утра. Так как баржи, идущие в Пинеж, имели большее водоизмещение, чем оставленные баржи Серова, то теперь, составленные в два каравана, они растягивались километра на два вместо прежних трех. Во главе первого каравана стоял «Ленин», второй тянул «Колхозник».

«Таежный партизан» и «Чапаев» протяжно гудели, провожая товарищей в арктический рейс, и «Ленин» отвечал им низким басом. Мимо прошли крутые берега Каруни и развернулся простор широко разлившегося Каралака. В лицо дул северный ветер. На якорных цепях, на плитах бортов нарастал плотный лед. Шлюпка, тянувшаяся за одной из барж, через несколько часов превратилась в бесформенную ледяную глыбу. Ее подняли на баржу, и она стояла там, тяжелая, уродливая.

По всей реке шло сало. Теперь это были уже не тонкие пластинки, свободно пропускавшие темный цвет воды, – это были большие блины льда. Непрозрачные, мутно-белые, они испятнали всю реку. Между ними, слегка подпрыгивая над водой, всплывала шуга.

– Обледеневаем, товарищ Дружин? – спросил Сильченко сошедшего вниз капитана.

– Пока ничего. Сейчас шуга идет вяло, а скорость у нас приличная, на борта льду особенно не налипнуть. Дальше, конечно, будет хуже.

– Этот лед не может попасть под винт?

– Все время попадает. Что винту сделается? Вдребезги раскалывает лед, только и всего.

Приняв в себя воды Каруни, Каралак раздался так широко, что берега не подходили один к другому ближе чем на три километра. По всему было видно, что Полярный круг уже рядом: пропала сосна, реже попадалась ель, все больше и больше становилось лиственницы. Потом и этот лес стал редеть, все чаще прерывался болотными пустошами, деревья, низкорослые и кривые, лепились на южных склонах холмиков, в овражках и падях. За Полярным кругом густо пошел белый ползучий мох – отсюда до самого океана простиралась его страна.

Дружин не жалел угля – из трубы «Ленина» валил дым, светясь в темноте густо-вишневым сиянием.

Утром Сильченко, выйдя наружу, в первую минуту подумал, что река стала. Каралак был весь белый. Но тяжелое дрожание корпуса корабля и быстро проносившийся мимо близкий берег показывали, что караваны движутся с большой скоростью. Трубы «Ленина» по-прежнему извергали густой дым с искрами, а «Колхозник» временами совсем пропадал в дыму – Крылов честно равнялся на своего более могучего товарища.

– Полюбуйтесь, товарищ полковник, – сказал ходивший по мостику Дружин. Его лицо, красное от холода, было мрачно. – Вот это и есть настоящая шуга.

Вода кипела от множества комков льда, непрерывно выскакивавших из глубины. Комки сближались, срастались, превращались в большие комья, временами сталкивались и снова распадались на мелкие комочки. Наблюдая реку в течение получаса, можно было заметить, как постепенно густела и уплотнялась масса поднимавшегося на поверхность льда.

– Сколько градусов? – спросил Сильченко.

– Минус шесть. Ночью было четырнадцать, от этого и образовалась шуга. Вода слишком переохладилась. Если бы Каралак тек на юг, а не на север, мы давно вмерзли бы в лед.

– Нас спасает то, что Каралак замерзает раньше в низовье и с юга непрерывно наносится более теплая вода, – заметил Сильченко. – Каралак теснит и гонит назад распространяющийся по нему лед.

Дружин возразил:

– В данном случае нас спасает только то, что на рассвете мороз упал. Шести градусов слишком мало, чтобы сковать такую реку, как Каралак. – Дружин, помолчав, добавил очень серьезно: – Не буду скрывать, товарищ полковник, положение ухудшилось – нам еще два дня ходу.

«Ленин» продвигался вперед, разбрасывая корпусом шугу – комья льда метались и плясали в образованных им вихрях. Теперь за ним поднималась, расходясь от носа сторонами угла, не только мощная волна воды, но и волна шуги – позади парохода освобождался канал чистой, темной воды для барж.

Сильченко спустился в кочегарку. Полуголые кочегары перекидывали лопатами уголь из бункеров к топкам, другие ловко разбрасывали его тонким слоем на колосники и шуровали топки длинными ломами, Сильченко, спускаясь с последней ступеньки, нечаянно толкнул пробегавшего мимо него полуголого, как все, Бойко. Тот, сверкнув злыми глазами, закричал сердито:

– Уходи отсюда, начальник! Не путайся под ногами! И без тебя тошно – места нет повернуться.

– Я хотел поговорить с вами, – сказал Сильченко.

Но Бойко закричал еще сердитей:

– Нечего нам рассказывать! Сами все знаем! Не ты один сознательный! Видишь, двойная смена, каждый добровольно по две вахты отрабатывает. Уходи, уходи, тут агитировать нечего! Сказано – не подкачаем!

У Сильченко дрогнули губы, он схватил грязный, мокрый от пота локоть Бойко и крепко пожал его.

Каралак по-прежнему был весь бел от шуги и намерзающего сала. Но было видно, что новый лед не всплывает – по реке плыло лишь то, что поднялось из глубины утром. Сильченко немного поспал и вышел наружу. Он решил всю ночь простоять на мостике. Дружин временами заходил в рубку и, отстраняя помощника, сам становился за штурвал. Река была пустынна, ни разу не засветились огни селения, даже огоньки бакенов встречались редко: глубина в этих местах была такая, что могли свободно ходить крупные морские пароходы.

– Вы спали, товарищ Дружин? – спросил Сильченко.

– Я сплю, как сторожевой пес, в свободные минутки. Днем часа три поспал.

– Крылов не отстает?

– Этот не отстанет. Сколько я буду делать, столько и он вытянет.

Все время стоять на мостике было трудно. Сильченко каждые полчаса уходил погреться – то в каюту, то в рубку, то в машинное отделение. Температура медленно падала. К часу ночи было уже минус тринадцать, в четыре – пятнадцать, а к шести часам утра ртуть доползла до минус шестнадцати с половиной градусов и стала медленно подниматься. После рассвета, часов с восьми, снова стал всплывать донный лед. Вода в реке кипела и клокотала от вырывавшейся наружу шуги. Льда было так много, что комья смерзались в целые груды. Они еще не могли превратиться в широкие ледяные поля и остановить движение реки, но мешали движению пароходов. Не искры, целые языки пламени вырывались вместе с дымом из труб «Ленина», а скорость все падала и падала. Пароход походил теперь на мощный грейдер, отваливающий пласт плотной земли. Не было заметно волн, бегущих от него, – в стороны от носа расходилась крутящаяся ледяная стена, и слышался не плеск воды, а влажный треск сталкивающихся и ломаемых льдинок.

– До Пинежа сутки хода, – спокойно оценил положение Дружин. – Но если не потеплеет, нам потребуется восемь месяцев, чтобы пройти это расстояние: раньше ледохода не будем.

Температура воздуха медленно повышалась. К трем часам стало минус девять градусов, и ртуть больше не поднималась. Но нараставшее сало цементировало комья льда, превращало их в крупные монолитные куски. У берегов, где течение было слабее, эти куски срастались в пласты. Каралак продолжал упрямо ломать их, не давая им превратиться в сплошное ледяное поле. Он набегал волной на их поверхность, прорывался в трещины, тянул их с собой или выбрасывал на отмели. Все же с каждым часом идти становилось труднее. Пароход с усилием продирался сквозь пока еще подвижную ледяную преграду. Скорость упала до семи километров в час.

Новая ночь спустилась на реку в мокром шуме расталкиваемого льда, но никто не спал – все свободные от вахты были на палубе и всматривались в бегущие во тьме просторы реки. Температура падала быстрее, чем прошлой ночью, – к двадцати часам было уже минус шестнадцать, в шесть часов утра мороз достигал двадцати двух градусов.

Теперь лед на поверхности реки нарастал быстрее, чем поднимался из глубины. На середину реки выносились целые ледяные поля. Могучая река еще ломала их и превращала в куски, уносимые течением, но было ясно, что силы ее иссякают.

– Пинеж! – торжественно сказал Дружин в семь часов утра, показывая на крайнюю точку черного горизонт.

В глубокой темноте северного неба, освещаемого только призрачным сиянием льда, появилось какое-то зарево. Оно было еще не ярким, временами пропадало и совсем не походило на сияние льда и снега. Это был свет электрических огней, отраженный в низко нависших снеговых тучах. На пароходах и баржах раздались крики восторга. На палубу высыпали черные кочегары, накинувшие на голые спины бушлаты.

Скорость караванов упала до шести километров в час – из них не менее трех приходилось на течение. Но и те три километра, на которые пароход обгонял реку, давались с трудом. На вахту были вызваны все смены – Дружин объявил аврал. Он шел на риск – стрелки манометров поднялись выше контрольной черты, под действием мощных добавочных сил весь корпус корабля вибрировал. Скорость «Ленина» увеличилась почти на два километра. Вслед за первым караваном уже легко проходил второй.

Зарево на горизонте разгоралось все ярче, потом стало тускнеть – начался рассвет. В сумрачном полусвете морозного утра было уже легко различить пристань, склады, раскинувшиеся на высоком берегу избы.

А к десяти часам утра, весь содрогаясь от напряжения, сбросив скорость до трех километров, уже не плывя, а еле-еле продираясь сквозь лед, «Ленин» прошел мимо первого причала и подошел ко второму. Цепочка из восьми барж выстроилась вдоль берега.

Следом за ними шел «Колхозник» со своими семью баржами. Матросы развели борты и стали выбрасывать трапы. По трапу взбежал растрепанный, сияющий Зарубин.

– Черти! – кричал он, пожимая руки всем, кто ему попадался. – Ведь это же черт знает что такое, как вы пробрались! Мы всю ночь ожидали на берегу и до самого утра не верили, что вы прорветесь.

– В самый раз приехали, – с удовлетворением сказал Дружин, осматривая веселыми глазами берег. Потом он повернулся к Сильченко и отрапортовал: – Разрешите доложить, товарищ полковник: караваны пришвартовались, приступаем к выгрузке.

Крепко пожимая ему руку, Сильченко ответил:

– Пускай люди сутки отдохнут, потом объявите аврал и разгружайтесь. Передайте всему составу мою благодарность. Прошу через два часа ко мне с наметкой премий и благодарностей – выпустим специальный приказ.

– Хорошо! – сказал Дружин. Он показал на крутой берег. – Место для отстоя неважное, товарищ полковник. Весной попадем в самый ледоход. Придется что-нибудь выдумывать, чтобы сберечь суда…

Но Сильченко уже думал о другом.

– Иван Михайлович, мне нужно срочно в Ленинск, – обратился он к Зарубину. – Разгрузку, организацию зимнего ремонта и все прочее возьмете на себя – будете докладывать по телефону. Могу я через час выехать?

– Скоро придет дрезина, часа через два уедете. Сильченко сошел на берег вместе с Крыловым.

Тот потрогал ногой прибрежный лед, потом прошелся по нему. Ледяной пласт от берега до парохода был уже так прочен, что не проваливался под ногами, только на середине реки что-то еще медленно передвигалось и вспучивалось. Каралак стал.

– Молодец Семен Семенович, – с уважением сказал Крылов, возвращаясь к Сильченко. – Ледок не шелохнется теперь месяцев восемь, а то и больше. Промедли мы еще часа четыре – вмерзли бы у самого Пинежа, а сюда не добрались бы. Я шел сзади, мне легче было – поверишь, сердце так и колотилось. Скажу тебе, Борис Викторович, нет на Каралаке другого такого водника, как Дружин.

К ним подошел чистый, одетый в доху Бойко.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться, – сказал он, смущенно поздоровавшись. – Ребята меня поедом едят: иди, мол, извинись за грубость. Так что не сердитесь!

Сильченко рассмеялся и крепко обнял кочегара.

– Что же извиняться! Ты прав, товарищ Бойко, во время работы нечего посторонним путаться под ногами.

4

Теперь Сильченко не в силах был ни часу сидеть в Пинеже. Он попытался вызвать Дебрева, но линия на Ленинск была повреждена еще со вчерашнего вечера, ее исправляли. Дрезина, по сообщению диспетчера, была задержана на полдороге – там путь перемело снегом, она опаздывала часов на пять. Сильченко позвонил в аэропорт – самолетов не было. Был, правда, учебный самолет, его как раз испытывали в воздухе после смены колес на лыжи. Но в голосе начальника аэропорта слышался ужас – он решительно отказывался отправлять начальника строительства на такой ненадежной машине.

– Я письменное распоряжение напишу, – пригрозил Сильченко. – Сейчас же готовьте машину к отлету!

Он быстро сдал дела Зарубину, простился с капитанами и командами и сел в сани. Аэродром был в семи километрах за поселком, и эти семь километров показались Сильченко тяжелыми. Было уже по-настоящему холодно, резкий ветер обжигал шею, леденил щеки. Возчик, одетый в доху, сочувственно посматривал на согнувшегося, поднявшего воротник, посиневшего от холода Сильченко.

Самолет был уже подготовлен к вылету. Начальник аэропорта, увидев легкую одежду Сильченко, возмутился. На улице девятнадцать градусов мороза, в воздухе – все двадцать пять. Выпустить человека в открытой машине, когда на нем только шинель и фуражка, он не может, пусть товарищ полковник не сердится, нужно переодеться – вот полушубок, шапка, валенки, маска для лица.

– Черт с тобой, – устало сказал Сильченко, – давай сюда полушубок и шапку.

Под плоскостями самолета проплывала дикая, однообразная земля – застывшая суша, застывшие озера, голые, сумрачные холмы. Сильченко закрыл глаза и проснулся лишь при посадке. Самолет подруливал к домику в два окна – это было здание временного вокзала на аэродроме в Ленинске. Сильченко выскочил из кабины, скинул полушубок и шапку с маской.

– Отдашь своему начальнику, – сказал он летчику.

Застывшая шинель была неприятно холодна. Из домика выскочил начальник аэродрома и пригласил зайти погреться. Сильченко отказался и направился к стоящему в поле грузовику. Около него, лежа на спине, возился шофер. К тому времени, как подошел Сильченко, шофер вылез, виртуозно выругался и, еще не закончив ругательства, вытянулся в струнку и откозырял. По всему было видно, что он парень бывалый и лихой.

– Ты меня знаешь? – спросил Сильченко.

– Знаю, товарищ полковник! – бойко ответил шофер.

– Что у тебя с машиной?

– Все в порядке, товарищ полковник. Зажигание отказало, еще кое-что – уже наладил.

– Куда едешь?

– В Ленинск. Привозил бочки с бензином.

– Придется тебе прихватить меня. Мою машину вызывать долго, меня не ждут. Свезешь на площадку медного и ТЭЦ.

– Какой может быть разговор! Прошу, товарищ полковник, в кабину. Доставлю быстрее легковой. Распишетесь потом у меня в путевке, чтобы завгар не лаялся, – и порядок!

– Ты, я вижу, себя в обиду не дашь и перед любым завом оправдаешься.

– Битый, товарищ полковник. Но и наш зав дока, литра бензина у него не изведешь – сам всю шоферскую науку прошел.

Шофер вывел машину на дорогу к Ленинску и дал газ. Сильченко заметил неизвестное ему строительство – рядом с опытным цехом возводилось кирпичное здание, вдвое большее, чем цех. Грузовик лихо промчался по Рудной улице и свернул в гору. У вахты медеплавильного завода сторож остановил машину и потребовал пропуск, но, узнав начальника комбината, отошел в сторону.

На площадке произошли значительные изменения – многие из них были Сильченко неясны. Людей было меньше, чем раньше, и они уже не бродили по всей территории строительства. Виднелось много новых зданий. На левом склоне холма, на участке, где предстояло сделать самую большую выемку грунта, стоял деревянный помост и на нем громоздилась какая-то закрытая брезентом машина, похожая на большой трансформатор. Прибавилось несколько железнодорожных линий – на одном километре пути грузовик четыре раза пересекал колею. Потом встретился состав – небольшой паровозик тянул семь платформ, груженных выше бортов землей. От земли поднимался пар. «Откуда столько незамерзшей земли?» – изумленно и радостно подумал Сильченко. Он высунулся из кабины, но впереди ничего не было видно, кроме гор и сжатой им долинки.

Грузовик круто завернул за выступ, и Сильченко понял, откуда берется незамерзшая земля. Они объехали холм и вдруг увидели что большая его часть уже вынута. На ровную площадку шли железнодорожные рельсы, два состава под парами грузились свежей землей, и машинисты свистели, подавая следующую платформу. Еще не снятая половина холма нависала над площадкой крутым обрывом. Два экскаватора, негромко рыча и вздрагивая, легко вгрызались трехкубовыми ковшами в обрыв, поднимали полные ковши и сбрасывали их на платформы.

– Подожди меня, – сказал Сильченко шоферу. – Придется тебе, друг, померзнуть здесь на холоду, а я пройдусь по площадке. Потом поедем на ТЭЦ.

– Какие могут быть холода в Заполярье! – сказал неунывающий шофер. – Меня не проймет, а машина укутана в ватник, тоже не замерзнет.

Сильченко вышел из кабины и подошел к месту работ. На каждую платформу грузилось два ковша земли. «Не менее ста пятидесяти кубометров в час, – быстро подсчитал в уме Сильченко. – Интересно, как они справляются с транспортировкой?» Он потрогал землю – несмотря на мороз, она была мягкая, теплая, влажная. Машинист экскаватора, высунув лицо в окно кабины, с недовольным видом следил за Сильченко. Сильченко спросил с волнением – ему еще продолжала казаться невероятной вся эта картина:

– Как грунт, хорошо берется?

– Ничего грунт, работать можно, – равнодушно ответил машинист, видимо не узнавая начальника комбината. – Электрики разогревают хорошо, земля мягкая. Не в грунте сила – транспортировка отстает.

– Сильно отстает?

– Посудите сами. К каждому экскаватору прикреплено только два состава. – В голосе машиниста слышались возмущение и обида. – Мне наполнить состав только четверть часа времени, а он пока смотается, пока разгрузится, проходит час. Так две трети времени простаиваем. Конечно, можно бы копать целину, подготавливать рыхлый грунт – мы так сначала и пробовали. Не выходит – разрыхленный грунт сразу же схватывается на морозе, лучше его один раз брать. Кроме того, учтите – во время прогрева все кругом оцеплено, близко подойти нельзя. Вот и получается, что работаем день за три.

– Давно работаете?

– Дней двенадцать. Смотрите, какую гору своротили! А дали бы размаху, уже и планировку закончили бы.

В конце тропинки, замыкая ее, стоял «балок», собранный из старых фанерных ящиков и жести. Сильченко пошел прямо к нему. «Балок» состоял из одной темной и тесной комнаты. В нем стояли две скамьи, некрашеный столик с телефоном и репродуктором, у стены поднимался щит с приборами и аппаратурой дистанционного управления. На скамье, уронив голову на стол, сидел человек и крепко спал. Сильченко потряс его за плечи, но он не проснулся. Вдруг зазвенел телефон, и человек, словно только и ждал этого звонка, разом схватил трубку.

– Алло, слушаю! – крикнул он, и Сильченко узнал Седюка. – Да, я… Приезжайте, если хотите, Валентин Павлович, но я сам уже все проверил. Дело у Лесина в самом деле идет к концу – осталось не больше двух метров разогретого грунта… Да, да, вы правы, сегодня нужно пускать новый разогрев.

Седюк положил трубку и вопросительно посмотрел на начальника комбината.

Сильченко приветливо протянул руку.

– Большие дела у вас тут происходят?

Только теперь Седюк узнал его. Сильченко присел на скамью.

– Ну, рассказывайте, Михаил Тарасович!

Седюк стал рассказывать, Сильченко слушал его не перебивая. В комнату, тяжело ступая и шумно дыша, вошел Дебрев, за ним показался Лесин. Тесная комната сразу стала еще теснее. Обычно хмурое и настороженное лицо Дебрева выражало живую радость. Он крепко потряс руку Сильченко.

– С приездом, Борис Викторович! И с приездом, и с прилетом. – Он расстегнул ворот меховой куртки и присел на скамью рядом с Сильченко. – Полчаса назад разговаривал с Зарубиным по телефону, он кое-что сообщил о ваших каралакских приключениях. Так как же с цементом, Борис Викторович, неужто весь вывезли?

– Весь, до последнего мешка! Дебрев с облегчением вздохнул:

– Ну, гора с плеч свалилась. Самое тяжелое у нас здесь – это цемент.

Сильченко повернулся к Лесину:

– Я вижу, у вас попросту блестящие достижения, Семен Федорович. А помнится, на совещании вы сомневались, удастся ли усовершенствовать электропрогрев.

Слова Сильченко были приветливы, сам Сильченко улыбался. Но Лесин не любил, когда ему напоминали о том совещании. Все, словно сговорившись, тыкали ему в лицо речь, которую он тогда произнес. Неприятно было и то, что Сильченко заговорил об этом в присутствии Дебрева. Лесин сдержанно возразил:

– Я строитель, Борис Викторович, а не работник научно-исследовательского института. Одни открывают новые пути, другие строят. Мое дело – строить, а не открывать.

– Боюсь, просто нам работать в эту зиму уже не удастся, – задумчиво сказал Сильченко. – Сначала придется открывать, а потом строить, Они вышли наружу. Было всего три часа дня, но уже темнело. В сумраке с горы несся переметаемый ветром снег. Сильченко поднял воротник – ветер резал лицо. Дебрев встал к ветру спиной.

– Вот она и наступает, наша полярная ночь, – негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь, проговорил Сильченко и, запрокинув лицо, долго, испытующе вглядывался в вершины нависших над площадкой гор: над ними еще мерцало какое-то неясное, розоватое сияние – отблеск уже исчезнувшего солнца.

– Борис Викторович, вы сегодня увидите поселок, погруженный в арктическую тьму, – сказал Дебрев. – Если тучи разойдутся и обещанное метеопапашей Диканским полярное сияние наконец состоится, будет даже красиво. А сейчас вы куда? Может, съездим на площадку ТЭЦ? Звонить не будем, нагрянем неожиданно!

Машина Дебрева стояла у самого «балка». Сильченко посмотрел на нее и пошел в другую сторону. Дебрев удивленно окликнул его:

– Вы не туда, Борис Викторович! Сильченко ответил:

– Я на минутку – подписать шоферу грузовика путевку, а то завгаражом взгреет его.