Текст книги "Деревенщина в Пекине 7 (СИ)"

Автор книги: Семён Афанасьев

Соавторы: Крис Форд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

Пекин. Район Сичэн. День.

Навигатор привёл меня на тихую, почти безлюдную улицу в старом районе Сичэн – один из тех городских кварталов, которые каким-то чудом умудрились уцелеть среди волн агрессивной застройки последних десятилетий. Узкая улица, невысокие серые дома с облупившейся штукатуркой, хаотично припаркованные машины вдоль бордюра, старые тополя с голыми ветками над тротуаром.

Наш телефонный разговор длился меньше минуты. Ни имён, ни лишних деталей, ни объяснений – только адрес и время. Именно так должны выглядеть правильные звонки по правильным вопросам. Всё остальное – лично.

Фасад здания фонда никак не анонсировал то, что внутри.

Небольшая металлическая табличка справа от двери – тёмно-синяя, с белыми иероглифами, слегка выцветшими по краям. Название фонда, год основания, регистрационный номер. Больше ничего. Никакого логотипа, никакой корпоративной графики, никаких попыток произвести впечатление на случайного прохожего. Место, которому не нужно ничего доказывать внешним видом.

Набираю на панели у входа четыре единицы – код, продиктованный по телефону. Дверь открывается с тихим щелчком.

Дальше всё ровно так, как было оговорено. Пройти мимо поста охраны – пожилой мужчина в форменной куртке поднимает на меня взгляд, я коротко киваю, он коротко кивает в ответ, и на этом весь протокол исчерпан – повернуть налево и идти по коридору до конца.

Пахнет старой бумагой, слабым табаком и чем-то неуловимо казённым. Запах места, где люди работают не ради карьеры и не ради денег – просто потому что считают это нужным.

В самом конце коридора дверной проём ведущий в кабинет.

Внутри – минимум мебели: стол, два стула, узкое окно с видом на глухую стену соседнего здания. На стенах ничего, кроме одного старого календаря за позапрошлый год – то ли забыли снять, то ли намеренно оставили.

За столом сидит пожилой мужчина с лицом человека, который много думал и умеренно говорил всю свою жизнь. Глубокие морщины у глаз, прямая спина, несмотря на возраст – военная выправка, которая остаётся навсегда, даже когда форма давно снята. На столе перед ним – открытая папка с документами, которую он изучал до моего прихода и которую закрыл, когда я вошёл. Не торопливо, не демонстративно – просто аккуратно, как человек, привыкший к порядку в делах.

Он поднимает на меня спокойный изучающий взгляд.

Без лишних церемоний сажусь на стул напротив него. Затем фамильярно говорю именно то, что думаю:

– Как приятно видеть честного человека. Жизнь сводила меня с разными организациями. Исполнительные, честные, принципиальные люди нынче рискуют оказаться лишними для начальства, которому важны только показатели в конце квартала. Любой ценой и любыми средствами.

Он выныривает из каких-то мыслей и смотрит на меня с хмурым прищуром.

– С кем имею честь? – голос ровный.

– Да бросьте. Вы уже наверняка успели получить всю необходимую информацию обо мне через монитор под столом, скрытый от посторонних. Здесь камеры на каждом шагу, я их видел. Моё лицо просканировано на входе, данные обработаны. Кто я – вы уже знаете.

По лицу его пробегает едва уловимая тень – не улыбка, но что-то близкое к ней.

– Знаю, кто вы и где учитесь, – соглашается он. – Если не поленюсь нажать несколько клавиш, узнаю адрес проживания и состояние счетов. – Пауза. – Но всё это никоим образом не объясняет мне цель вашего визита, молодой человек. И на всякий случай – вы вообще понимаете, куда именно пришли?

– Я здесь по наводке одного из сотрудников органов безопасности, в поисках конкретных людей для конкретной работы. Полагаю, вас должны были предупредить о моём визите.

– Кто меня должен был предупредить? – переспрашивает с нотками иронии. – Зампредседатель фонда?

– Если сказать прямо – я состою в определённом контакте с капитаном Фэном. Хотя слово «контакт» требует уточнения. Это не означает, что я числюсь в каком-либо реестре агентуры. Мы сотрудничаем по отдельным вопросам на неформальной основе – вот наиболее корректная формулировка.

Собеседник медленно кивает, принимая к сведению.

– Видимо, кто-то из новых поколений, – произносит негромко, словно рассуждая сам с собой. – Я его не застал.

В этот момент картина окончательно складывается у меня в голове.

Фэн не позвонил сюда лично. Он передал мой вопрос через кого-то из старших товарищей – людей, с которыми пересекался ещё в то время, когда такие связи были естественной частью работы. А сам намеренно держится в стороне от фонда – и я понимаю почему.

Люди, которые здесь оседают, – это те, кто выпал из системы. Не обязательно против неё – просто выпал. Возраст, взгляды, принципы, которые в какой-то момент перестали совпадать с тем, что система считает удобным. Таких людей не преследуют – их просто аккуратно отодвигают в сторону и дают доживать спокойно. Иногда даже с уважением – за прошлые заслуги. Но близко к рычагам власти не подпускают.

Яркая иллюстрация – товарищ Ху Цзиньтао. Его не посадили, не уничтожили. Просто однажды на съезде партии охранники Си Цзиньпина вывели его из зала – буквально под руки, пока камеры всего мира снимали это в прямом эфире. Ху хотел ознакомиться с документами о будущих кадровых назначениях и выражал явно недовольство процессом. Это желание стоило ему последних остатков публичного присутствия. Системе не нужны люди, которые оспаривают негласно принятые решения сверху.

Фэн молодой, у него впереди ещё карьера. Он не может позволить себе слишком явных связей с теми, кто на обочине. Это рационально и это понятно.

– Я знаю людей вашей закалки, – возвращаюсь в разговор.

– И что вам в вашем возрасте может быть известно? – с лёгким, почти академическим любопытством уточняет он.

– Такие люди, как вы, убеждены, что руководство страны должно меняться каждые два срока. Именно люди вашего поколения построили в девяностых и нулевых тот Китай, которым мы сейчас пользуемся. Результатами которого гордимся. И как жаль, что сейчас такие люди на обочине. Не потому что перестали быть компетентными – просто оказались не ко двору при нынешней конфигурации власти. Шикарный кругозор, бесценный опыт, стратегическое мышление – системе всё это сейчас неудобно. Потому что вы представляете не угрозу стране, вы представляете угрозу конкретному режиму внутри.

По мере того как я говорю, его лицо медленно меняется. Глаза наполняются пониманием и, если я правильно читаю этого человека, чем-то похожим на одобрение. Но лицо остаётся намеренно нейтральным – рефлекс, выработанный десятилетиями.

– Не боитесь таких громких слов? – произносит он негромко. – При других обстоятельствах вы выглядели бы провокатором.

– Именно поэтому я предлагаю вам не принимать мои слова на веру. У вас наверняка есть люди в системе – ученики, которых вы когда-то вели, и которые сейчас занимают реальные должности. – Смотрю ему в глаза и понимаю по едва заметному изменению во взгляде, что попал в точку. – Например, кто-то из них сейчас управляет безопасностью целой провинции.

– Ради чего вы об этом говорите? – спрашивает он без тени раздражения.

– Ради вашего беспристрастного мнения обо мне, – объясняю. – Если я сейчас начну убеждать вас, сыпать аргументами, доставать из кармана рекомендации из ЦК – причём немаленькие – вы будете воспринимать всё это через профессиональный фильтр критического мышления. Это правильно и это нормально. Но мне от вас нужно другое.

Складываю руки в замок перед собой. Собеседник молча ожидает продолжения.

– Позвольте объяснить через одну историю. В моей семье так повелось, что какой бы выбор ни делала мать – отцу он никогда не нравился. Продукты, техника, решения. С его точки зрения он всегда выбирал лучше. Поэтому она просто отдавала выбор ему в тех случаях, когда это требовалось. Иначе всё заканчивалось одинаково. Я вам предлагаю провести своё собственное независимое расследование. Так вы получите данные из источников, которым доверяете. Ваше мнение будет объективным и не искажённым моими словами.

– Какова ваша цель? – он чуть наклоняется вперёд.

– Мне нужен компаньон. За мои деньги.

Несколько секунд тишины.

– Достаточно будет ваших слов, – наконец произносит собеседник.

– Понятное дело, что я сам себя буду нахваливать, – усмехаюсь. – Какой дурак приходит на такую встречу с самокритикой? Но дело даже не в этом. Без независимой проверки у вас останется барьер – естественный, профессиональный. Вы будете слушать меня и одновременно взвешивать каждое слово. – Откидываюсь на спинку стула. – Давайте я посижу, почитаю газету, а вы поищете на меня всё что у вас есть. Потом продолжим.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд – тем особым взглядом, который, наверное, хорошо знаком всем людям, кому когда-либо приходилось сидеть на этой стороне стола.

Что бы он ни сказал, я уже понимаю – справки он навёл до моего прихода. Такие здесь люди.

– Обойдёмся без газеты, – произносит старик. – Мне нужны детали.

– В ближайшее время я ожидаю операцию по возврату похищенных активов. Пострадавший обратится в мою организацию, мы установим личность и местонахождение похитителя – Индия, Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, возможные варианты. Затем мне понадобятся переговорщики. Люди, умеющие разговаривать с теми, кто разговаривать не хочет.

– И ты думаешь найти их здесь?

– Знаете, мне приходилось видеть, не только в кино, но и в учебной литературе, случаи, когда человек, вооружённый только словом и верой в свою позицию, в одиночку переламывал ситуацию против численного и физического превосходства. Гангстеры, бандиты – называйте их, как хотите. Я готов поспорить, что специалист такого уровня здесь есть. Мне нужен он на гонорарной основе. Почасовая или посуточная оплата на период активной фазы. Требования по языкам – регионы, которые я назвал.

Собеседник неторопливо потирает подбородок. Молчит несколько секунд – не потому что раздумывает, принять ли предложение, а потому что взвешивает логистику.

– Латинская Америка – не проблема, – задумчиво произносит. – Там два языка, которые по сути один. Испанский и португальский взаимопонятны на операционном уровне, один хороший специалист закрывает оба. А вот Юго-Восточная Азия – история другая. Там слишком много языковых групп, слишком разные культурные коды переговоров. Северный Таиланд и южный Вьетнам – принципиально разные специалисты с разными языковыми парами и разной психологией работы. Это нужно понимать заранее.

– Проблемы будем решать по мере поступления, – отвечаю ему. – Сейчас мне важно понять: возможен ли такой специалист в нужной юрисдикции, какова система оплаты и каков порядок цен. Пока только это. Просить показать мне человека прямо сейчас было бы с моей стороны некорректно, верно?

– Абсолютно, – одно сдержанное, скупое, но настоящее слово. – Заказ принят. Дальнейший диалог – после того как будет установлена конкретная страна. Если Латинская Америка – человек найдётся в течение двух часов. Юго-Восточная Азия потребует времени.

– Могу считать, что мы договорились?

– В принципе – да, – соглашается. – Наличие конкретного специалиста зависит от конкретной страны. Закрыть весь глобус не обещаю. Насчет цены – тут уже по факту нахождения человека. У всех свои расценки.

Киваю в ответ.

– Я правильно понимаю, здесь система оплаты как в дорогой западной клинике? Я плачу не хирургу лично, а клиника выставляет общий счёт?

– Именно так. Потому что помимо хирурга всегда есть анестезиолог и медсестра. Специалист, которого вы видите в переговорной комнате – это верхушка айсберга. Вся бригада, которая работала до этого момента и будет работать после, остаётся за кадром. Просто не в одном помещении с вами.

* * *

На следующий день. Утро.

Из аэропорта мы с До Тхи Чанг вернулись втроём.

Ихан в самолёте не спала, но усталости на лице не было никакой. Её глаза блестели, как у человека, который только что пересёк невидимую внутреннюю черту и сам это чувствует. Все её вещи поместились в небольшой рюкзак и спортивную сумку.

В толпе она на секунду растерялась, прямо как в первый раз – харбинский аэропорт и пекинский это совершенно разные масштабы. В час пик он похож на отдельный город со своей инфраструктурой, шумом, ритмом движения людских потоков.

До Тхи Чанг взяла её под руку сама, без повода и без предисловий – просто подошла и взяла. Ихан удивлённо посмотрела на меня через плечо, ища объяснений. Я только пожал плечами. Привыкай – это её способ говорить, что ты принята.

Я искал подходящий лицей несколько дней, без спешки. Просматривал сайты, читал отзывы родителей на закрытых форумах – не рекламные страницы, а реальные обсуждения, где люди пишут то, что думают. Один из преподавателей нашего факультета – Лю Цзяньвэй, читает у нас историю дипломатии – упомянул в разговоре название, которое потом всплыло ещё дважды из разных источников. Это был хороший знак.

Пекинский лицей «Хайдянь Цзинъин» – частное учебное заведение в районе Хайдянь, в самом сердце университетского квартала города. Соседи – Пекинский университет, Цинхуа, Народный университет Китая. Это не случайное соседство и не маркетинговый приём. Лицей изначально создавался как подготовительная ступень именно для поступления в ведущие университеты страны, и за двадцать лет работы эта специализация превратилась в реальный результат – больше шестидесяти процентов выпускников поступают в университеты первой категории, ещё двадцать – в зарубежные учебные заведения Лиги плюща и их европейские аналоги.

Программа там построена иначе, чем в обычной государственной школе.

Никакой уравниловки, никакого усреднённого темпа под слабейшего в классе. С первого месяца каждый ученик проходит диагностическое тестирование по всем предметам, после чего составляется индивидуальный учебный маршрут. Сильные стороны развивают дополнительно, слабые подтягивают через отдельные модули. Математика, физика, китайский язык и литература – три кита гаокао – ведутся в разных потоках в зависимости от уровня подготовки. Ихан попадёт в тот поток, который соответствует её реальным знаниям, а не возрасту или году обучения.

Отдельно меня привлёк блок подготовки к гаокао, который начинается не в последний год, как это принято в большинстве школ, а за два года до экзамена. Методично, без авральных режимов. Пробные экзамены каждые три месяца в условиях, максимально приближенных к реальным – та же продолжительность, те же форматы заданий, та же психологическая нагрузка. Дети приходят на настоящий гаокао уже знакомыми с этим состоянием, без парализующего страха неизвестности.

Преподавательский состав – отдельная история. Текучки практически нет, средний стаж работы учителя в этом лицее – одиннадцать лет. Несколько преподавателей математики в своё время работали на кафедрах ведущих университетов и ушли в школу осознанно, потому что там можно формировать мышление с нуля, а не исправлять то, что уже сломано за годы плохого образования. Это люди, которым важен результат, а не просто присутствие на рабочем месте от звонка до звонка.

Есть и то, что не написано ни на одном сайте, но о чём говорят в разговорах.

Директор лицея – женщина лет пятидесяти, бывший завкафедрой педагогики Пекинского педагогического университета. Она ушла в частное образование пятнадцать лет назад, когда поняла, что государственная система не позволяет делать то, что она считает правильным. С тех пор лицей работает по её личным стандартам, которые она не готова опускать ни ради экономии, ни ради удобства. Родители это знают и именно за это платят.

У Ихан фактически те же права в сфере образования, что и у детей с постоянной пропиской. Именно ради этого и затевалась вся история с диагнозом. Юридически всё чисто, административных препятствий нет – осталось только подать документы, пройти вступительное тестирование и оплатить первый семестр.

С жильём пока оставлю как есть.

Снимать отдельную квартиру прямо сейчас нет никакого смысла. Она только приехала. Города не знает, ориентируется плохо, одна в новом месте потеряется не физически, а психологически – это другое одиночество, более острое. Пусть поживёт с нами некоторое время, освоится, поймёт ритм и логику города, найдёт точки опоры. Лицей, несколько знакомых, любимое кафе, маршрут от дома до школы на память – когда всё это появится, тогда и разговор о собственном пространстве будет иметь смысл.

До Тхи Чанг не скажет ни слова против. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать – она из тех людей, для которых заботиться о моих членах семьи так же естественно, как дышать.

Глава 24

Открыв дверь в квартиру, я едва не спотыкаюсь.

Весь пол прихожей усыпан матовыми пакетами с тиснёными логотипами – десятки плотных бумажных конструкций с витыми ручками, выстроенные в хаотичном, но довольно плотном порядке. Известные брендовые названия пестрят со всех сторон, среди них несколько пакетов с иероглифами местных дизайнерских марок, которые я не сразу узнаю – судя по минималистичному дизайну упаковки, не из дешёвого сегмента.

Пакетов не меньше пятнадцати. Может, больше – я не считал, да и не горю желанием.

Кое-как разуваюсь, балансируя на одной ноге, и аккуратно перешагиваю через ближайший к двери свёрток, стараясь не задеть содержимое.

До Тхи Чанг сидит на диване в гостиной, поджав ноги под себя. В руках – ноутбук, экран которого подсвечивает её сосредоточенное лицо.

Смотрю на неё. Потом перевожу взгляд на гору пакетов в прихожей. Потом – снова на неё.

Она поднимает взгляд от экрана, ловит моё выражение лица и опережает любой возможный вопрос:

– Не смотри так, – произносит буднично. – Девочка идёт в престижный столичный лицей, она должна хорошо выглядеть. Мы прикупили немного вещей, аксессуаров и косметики. Встречают по одёжке, верно?

Узнаю поговорку, которой когда-то её научил – спорить становится бессмысленно.

– А не многовато? Весь коридор заставлен покупками.

– И ещё два пакета здесь, – поправляет меня без малейшей тени смущения в голосе.

Наливаю себе чая, опускаюсь в кресло напротив вьетнамки и мысленно возвращаюсь к первым неделям в университете.

Помню, как заходил в аудиторию и ловил на себе быстрые, мимолётные, но абсолютно недвусмысленные усмешливые взгляды. Всё, что я тогда носил, было чистым, опрятным, аккуратно выглаженным. Но у вещей есть особый, невидимый постороннему глазу язык, который в Пекине читают моментально и безошибочно. Без слов, без прямых вопросов – просто одним скользящим взглядом, за долю секунды. Провинция. Деревня. Не наш круг.

Это не буллинг в прямом смысле этого слова, а скорее негласное, почти невидимое разделение, которое чувствовалось абсолютно во всём. В Пекине это ежедневное презрение к деревенским ощущается особенно остро именно потому, что никто никогда не произносит его вслух.

Ихан идёт в частный лицей в районе Хайдянь. Там учатся дети из семей с серьёзными деньгами, с устойчивым социальным положением, с нужными фамилиями и правильными связями. Для неё это совершенно другой мир.

Если она войдёт в стены учебного заведения уверенно, демонстрируя всем своим видом, что она – одна из них, разговор с одноклассниками сложится один. Если же войдёт как приезжая из глухой деревни – тон сложится совершенно другой, и переломить его потом будет в разы сложнее.

– Спасибо, что взяла это на себя, – обращаюсь к До Тхи Чанг.

Она смотрит на меня взглядом, каким смотрят на человека, говорящего нечто само собой разумеющееся. Без малейшего намёка на иронию или укор, но с лёгким недоумением, мол, а как иначе?

– Мы с ней неплохо поладили, – она закрывает ноутбук. – У Ихан хороший природный вкус и развитое чувство стиля, просто она не знала, что искать и где конкретно. Теперь знает.

– Я так понимаю, поход по магазинам был долгим, – предполагаю я, намекая на количество купленного.

– Четыре часа. Сначала Хайдянь, потом торговый квартал Саньли Тунь, потом ещё одно небольшое место, которое я нашла через приложение по рекомендациям. – Лёгкая улыбка трогает её губы. – Сначала её пугали ценники, она очень старалась не показывать, как ей что-то нравится, но получалось, честно говоря, плохо. Глаза выдавали с головой.

Приятно.

У меня самого не нашлось бы ни времени, ни нужной компетентности на подобную задачу. Я просто не знаю, что должна носить пятнадцатилетняя девушка, чтобы с первого взгляда выглядеть своей, а не чужой в такой среде. Не имею ни малейшего представления, какие женские бренды считаются здесь правильными, что сочетается с чем, какая длина юбки или какой силуэт пиджака создаёт нужное первое впечатление. А вот До Тхи Чанг ощущает все эти тонкости абсолютно интуитивно – как чувствуют люди, которые выросли внутри этого визуального языка и никогда специально не задумывались над ним как над отдельной наукой.

В этот момент открывается дверь ванной комнаты, и к нам выходит Ихан в большом белом полотенце, обмотанном вокруг тела, с мокрыми волосами и выражением лица, словно только что пережила по-настоящему серьёзное открытие.

– О, брат, ты уже вернулся! – радостно восклицает она, падая на диван рядом с До Тхи Чанг и блаженно глядя в потолок. – Джакузи – это что-то невероятное! Полтора часа как одна минута, я даже не заметила. – Она прикрывает глаза. – Как же классно, когда горячая вода льётся сама собой! И экономить не нужно, можно лить сколько хочешь!

– Когда я только въехал в эту квартиру, тоже часами не вылезал из джакузи.

– Как мало человеку, оказывается, нужно для счастья.

– Дома мы грели воду на плите для каждого купания, – делится с До Тхи Чанг сестра. – Одно ведро с горячей водой, ещё одно с холодной, и третье – чтобы воду смешать. И пока всё это подготовишь, перетащишь в душ на улице – первое ведро уже успевает остыть наполовину. – Она открывает глаза и смотрит в потолок. – А здесь просто поворачиваешь кран – и всё готово. Никаких лишних усилий. Вот это жизнь. Я не хочу возвращаться назад. Ни за что.

Её голос наполнен недетской серьёзностью и решительностью.

.– Тебе и не нужно. Думай об учёбе и экзаменах. Всё в жизни сложится правильно.

– А как же мама? – она поворачивает ко мне голову, взгляд становится грустным. – Она там осталась совсем одна.

– Она захотела остаться. Новый дом в Гуляньгане, жизнь вдали от отца, своё хозяйство. Но я всё равно планирую со временем забрать её к нам, когда она будет морально готова к этому шагу. Не сразу, но обязательно.

– Да, было бы хорошо, – тихо соглашается сестра. В её голосе звучит неподдельная тоска по матери. – Я очень хочу, чтобы мы все жили рядом.

До Тхи Чанг молча протягивает руку и легонько касается мокрых волос Ихан – короткий, почти невесомый жест утешения, без единого слова.

* * *

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ 👇👇👇

/work/609490