Текст книги "След сломанного крыла"

Автор книги: Седжал Бадани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Теперь это не имеет значения, – говорит Марин, подавляя непрекращающийся спазм в желудке. – Все, что случилось, должно быть зафиксировано.

Что-то в ее голосе заставляет Раджа поднять голову:

– О чем ты говоришь, Марин?

Усилием воли она меняет выражение лица.

– Только о том, что мы должны поддержать Джию и помочь ей пройти через это.

– Как ты думаешь, может быть, стоит перевести ее в другую школу? Окружить другими людьми?

– Нет, – ответ Марин идет изнутри. Она не даст испортить Джии будущее. – Мы двигаемся вперед в решении нашей проблемы. Самое лучшее для Джии сейчас – стабильность. Ей нужно привычное окружение. Другая школа скорее навредит, чем поможет.

Радж, прежде чем ответить, внимательно смотрит на жену.

– Пока что соглашусь с тобой, но дело еще не закончено.

Скоро оно будет закончено, думает Марин. Очень скоро.

* * *

Марин отменяет все деловые встречи на день. Ее секретарь, уже привыкшая к неожиданным выходным дням начальницы, не возражает. Затем Марин звонит детективу:

– Для вас снова есть работа.

Объяснив ему все детали, она переодевается в деловой костюм и встречает Дебору в своем кабинете.

– Благодарю, что зашли к нам в субботу, – Марин улыбается ей широкой улыбкой, которая редко появляется на ее лице. – Джия понятия не имела, что мы с вами уже встречались и разговаривали.

– Мой долг – полностью расследовать ситуацию. Должна заметить, что вы ведете рискованную игру, – Дебора откидывается на спинку стула, не сводя с собеседницы глаз. Марин знает, что та работает добросовестно: она начала полномасштабное расследование, использовав все возможности. Карин сообщила Марин, что Дебора заходила в школу, расспрашивала ее и учительницу физкультуры. – Но я впечатлена вашим напором.

– Это моя дочь, – говорит Марин так, словно это все объясняет. – Я держала ее дома весь уик-енд. У нее не было никаких контактов, кроме как со мной и ее отцом.

– А с Адамом?

– Никаких. Я удостоверилась, что у нее нет доступа к нему. Сегодня она снова пошла в школу.

– Вы уверены, что она пойдет к нему после школы?

– Абсолютно, – по беспокойному поведению Джии в течение всего уик-енда было понятно, что ей отчаянно хочется рассказать Адаму о происшедшем. Посещение социального работника сильно напугало ее. – Мой детектив готов сделать снимки.

– Снимки, на которых он избивает вашу дочь, будут прямыми доказательствами. Ее синяки – всего лишь косвенные свидетельства, – Дебора внимательно смотрит на Марин.

– Тогда будем ждать прямых доказательств.

Марин продумала каждый шаг и составила детальный план. Из опыта общения со своим отцом Марин знает, как будет мыслить Адам. Рассказ о визите социального работника сильно напугает его. Не имея другой возможности избавиться от страха, он прибегнет к излюбленному методу – избиению Джии. Он будет убеждать ее в том, что это она во всем виновата. Ей следовало лгать лучше, ей следовало прятать свои синяки более тщательно, делать все, что оправдало бы его, а ее обвинило. Она не только будет ожидать колотушек, но и не усомнится, что заслужила их.

– Ему только что исполнилось восемнадцать, – Дебора не спускает глаз с Марин. – Его станут судить как совершеннолетнего.

– Я прекрасно это знаю, – Марин взволнована предстоящим шагом. – Давайте продвигаться дальше.

Сутки тянутся долго, как никогда. Вечером она заставляет себя работать. Радж тоже занят работой. Марин обнаруживает, что перечитывает один и тот же документ снова и снова, немедленно забывая каждое слово. Она сдается, выключает компьютер и просто сидит в кресле, ожидая прихода Джии.

Тишину нарушает звон ключей. Затем парадная дверь открывается и закрывается. Марин вскакивает на ноги, готовая броситься из комнаты, но ее останавливает тихий плач и прерывистые вздохи. Марин прижимается лбом к закрытой двери кабинета, стараясь укрепить свой дух. Только почувствовав себя готовой к встрече с дочерью, она распахивает дверь.

– Джия? – голос Марин не выдает ее эмоций. – С тобой все в порядке, бети?

– Да, мама, – Джия быстро вытирает лицо руками. И тут же сморщивается от боли. – Просто я устала, – она идет к лестнице, готовясь ускользнуть в свою комнату. – Я пойду спать.

– Ты сегодня припозднилась, – говорит Марин, останавливая ее. Посмотрев на часы, она произносит: – Почти десять. Ты занималась?

– Да, – отвечает Джия без запинки. – Готовилась к контрольной с друзьями.

– С какими друзьями? – спрашивает Марин резче, чем намеревалась.

Джия опускает глаза и быстро взбегает по лестнице.

– В учебной группе.

– Джия, – тон Марин не оставляет места для возражений. Джия медленно поворачивается и смотрит ей в лицо. – Я… – слова застревают у нее в горле. Она чувствует боль дочери, ощущает ее страх. Но она не в состоянии излечить ее, найти слова утешения, способные помочь распутать силки, в которые та попала. Вместо этого она задает вопрос, первым пришедший на ум: – Ты готова к контрольной?

– Конечно, я готова, – и Джия бежит вверх по лестнице к себе в комнату.

* * *

Марин в машине ждет Дебору и полицейских. Она поднялась на рассвете, приготовила себе чай с молоком и потягивала ароматную смесь, пока не почувствовала, что желудок успокоился. Через час зазвонил будильник Джии, а потом послышались звуки льющейся воды в душе. Удалившись из кухни в безопасность своего кабинета, она сидела там, пока Джия не позавтракала и не отправилась в школу. Затем Марин тоже поехала к школе и из укромного уголка наблюдала, как ученики входят в здание.

– Вы готовы? – Дебора стучит по закрытому окошку машины Марин.

– Да, – Марин выходит, и обе они смотрят, как патрульная машина паркуется рядом с ними. – Снимки со мной.

Вчера поздно вечером детектив прислал по электронной почте последние снимки. На некоторые из них Марин не могла взглянуть без содрогания. Занавески были слегка раздвинуты, и детектив смог сфотографировать Адама, избивающего Джию, и залитое слезами лицо девушки. Марин тут же переправила снимки Деборе, и та согласилась, что пора действовать. Ни одной из них не хотелось, чтобы Джия провела с Адамом еще один вечер.

Марин передает фотографии полицейскому. Он просматривает их и кивает Деборе:

– Пойдемте.

Марин молча идет за ними в школу. Карин уже предупреждена о визите полицейских прокурором округа.

– У них скоро будет перерыв на ланч, – говорит директриса. – Я приведу их в кабинет.

Проходит всего несколько минут, но Марин они кажутся бесконечно долгими. И вот Карин возвращается вместе с Адамом и Джией. Они оба смущаются при виде полицейских.

– Нет, – говорит Джия, не замечая Марин. – Он ничего не делал, – офицер не обращает на нее внимания и зачитывает Адаму его права. Полицейские заводят ему руки за спину и надевают на него наручники. Адам смотрит перед собой, его челюсти сжаты. – Пожалуйста, отпустите его, – умоляет Джия. Она смотрит сначала на Карин, потом на Дебору, ее взгляд молит о помощи.

– Довольно, – Марин выходит вперед. – Прекрати сейчас же.

Пораженная дочь умолкает и со слезами смотрит, как Адама выводят.

– Нужно, чтобы ты поехала с нами, – мягко говорит Дебора, нарушая воцарившуюся тишину. – Твоя мама отвезет нас.

– Куда я должна поехать? – во взгляде Джии боль и страх.

– В больницу. Нужно зафиксировать появление новых синяков на твоем теле.

Соня

Когда я была подростком, мы с семьей однажды побывали в центре отдыха Уолта Диснея во Флориде. Оттуда мы поехали через Алабаму, Миссисипи и Луизиану в Техас, а потом вернулись в Калифорнию на самолете. Папе нравилось водить машину, и он говорил, что бесплатные дороги на юге не похожи ни на какие другие. По пути мы встречали множество людей – в ресторанах, в отелях. Большинство людей носили на шеях крестики, а церкви были разбросаны по всему пути. «Иисус спасет тебя» – такие надписи, грубо намалеванные красной краской, красовались на остановках. На бензоколонке одна женщина раздавала Библии. От скуки я взяла книгу. Женщина сказала мне: если я приму Иисуса Христа как своего Спасителя, то буду спасена от ада и, что еще лучше, смогу спасти тех, кого я люблю.

– А если не приму? – с любопытством спросила я.

Мама молилась каждое утро, а мы стояли вокруг нее, пока она молила о нашем благополучии и нашей безопасности. Мы посещали храм по определенным религиозным праздникам и важным датам, но в других отношениях религия не играла в нашей жизни существенной роли. Возможно, маме трудно было верить в богов, которые обрекли нас на такую участь.

– Тогда все вы вечно будете гореть в аду, – ответила женщина с необычайной серьезностью.

На обратном пути я вслух поинтересовалась, существует ли ад.

– Нет, – сказал папа с полной уверенностью, – никакого ада не существует.

В дороге у меня было время поразмыслить, и, вспомнив, как быстро он ответил, я сделала вывод: отец не осмеливается верить в существование преисподней, иначе ему пришлось бы признать, что она предназначена для него. Но если я не приму христианского Спасителя, вдруг и я отправлюсь туда же? Я знала ответ раньше, чем он пришел ко мне: если мое пребывание в аду будет означать, что душу моего отца вечно станет пожирать огонь, это, без сомнения, стоит того, чтобы гореть там тоже.

* * *

Именно Дэвид сообщил мне новости по пейджеру. На работе я носила с собой маленький пейджер – на случай необходимости. Это обычный атрибут всех сотрудников больницы. Когда мне его выдали, я едва не рассмеялась. Можно подумать, что возникнет срочная необходимость что-то сфотографировать.

Но через несколько недель я, к своему удивлению, стала получать вызовы от медсестер. Маленькие пациенты звали меня, они хотели фотографировать, это доставляло им огромное удовольствие. Хотя по расписанию я должна была уходить из больницы в четыре часа, я часто оставалась после ужина, чтобы обслужить всех своих новых «клиентов».

Когда пришло сообщение от Дэвида, я подумала, что он хочет, чтобы я поработала с очередным пациентом. Кажется, он считает, что нужды детей важнее, чем нужды его взрослых пациентов, поэтому редко звонит мне. Но каждый раз, видя его имя на маленьком экране, я ощущаю внутреннюю дрожь. Я всегда стараюсь подавить это ощущение, чтобы наши отношения оставались чисто профессиональными. Сама я звоню ему с медсестринских постов.

– Вы поймали меня в последнюю минуту, – шутливо говорю я Дэвиду. – Я собиралась сегодня улизнуть пораньше.

Теперь мы встречаемся с ним два-три раза в неделю, обычно по вечерам. После ужина мало кто из врачей и персонала остается в больнице, и мы идем куда-нибудь перекусить. В кафетерий, например, а если он уже закрыт, мы едим то, что продают в автоматах. Мы ведем легкую беседу, не касаясь серьезных тем. Дэвид никогда не давит на меня и не пытается выспросить больше того, что я сама говорю ему. Что же, до тех пор, пока он не переступит грани дозволенного, наши импровизированные встречи будут продолжаться.

– В это сложно поверить, – голос Дэвида звучит необычно напряженно. – Вы заняты?

– А в чем дело? – у меня перехватывает дыхание. Прошло два дня после моего последнего визита к отцу. Когда у меня случаются перерывы между пациентами, я умоляю себя не ходить в его палату; но слова не помогают. Если я даже ненадолго заглядываю к нему, меня успокаивает вид его лежащего тела – почти мертвого. – Это касается папы?

Если он очнулся, я уеду сегодня же. Я не увижусь с ним. Я зайду к Трише попрощаться. Она поймет. Ей придется понять. Я уже разработала план побега. Мысли вертятся у меня в голове, и я едва слышу Дэвида.

– Это не по поводу вашего отца. Речь идет о вашей племяннице.

Едва дослушав его слова, я пускаюсь бегом по коридору. Он ничего не объясняет, только говорит, что Джия находится в отделении травматологии и просит меня прийти. В ушах отдается стук моих каблуков, цокающих по больничным полам. Я нетерпеливо ожидаю прибытия лифта. Не дождавшись его, бегу по лестнице вниз, на указанный этаж. Мой бейдж дает мне право пройти мимо охранника. Офицеры в униформе ходят туда-сюда – как синее море, плещущееся среди белых стен.

– Моя племянница Джия, она только что поступила…

Я стою у поста медсестры. Кто-то зовет меня по имени, я оборачиваюсь и вижу Марин. Такой я ее никогда не видела. Бледная, ненакрашенная, она стоит, скрестив руки. Вместо обычного костюма на ней джинсы и куртка. Под глазами темные круги. Я подбегаю к ней:

– Марин, что случилось?

– Джия просила, чтобы ты пришла, – глухо говорит Марин, игнорируя мой вопрос.

Наверное, по моему лицу легко прочесть, что я поражена. Мы с Джией едва знаем друг друга. Малышкой она очаровала меня. Я восхищалась ее жизнерадостностью, буйной энергией ее движений. Я не знала, что человеческое существо способно выглядеть настолько счастливым. Но когда я ушла из дома, надежды на то, что между нами возникнет дружба, не осталось.

– Она сказала, будто знает, что ты работаешь здесь. Сказала, что ей нужна твоя поддержка, – Марин оборачивается и смотрит на задернутые занавески. – Я понятия не имела, как связаться с тобой, поэтому позвонила доктору Форду.

– Хорошо, что ты нашла меня, – я хочу взять ее за руку – за ту, ногти которой впиваются в предплечье другой руки, – но не делаю этого. – Что случилось?

Прежде чем Марин успевает ответить, незнакомый врач отодвигает занавеску, и мы видим Джию, одетую в больничную сорочку, с залитым слезами лицом. Рядом с ней стоит незнакомая женщина. Врач жестом приглашает нас подойти. Я взглядом спрашиваю у Марин разрешения, но она смотрит на свою дочь.

– Есть несколько новых синяков, – говорит врач. – Я прочла записи Деборы и согласна с ее оценкой старых ушибов. На ребрах у Джии есть трещины. Ей повезло, что ребра не сломаны.

– Есть ли внутренние повреждения? – голос Марин спокоен, хотя сама она спокойной не выглядит.

– Мне надо проделать еще несколько тестов, но, судя по первоначальному осмотру, вряд ли.

Я в полном шоке. Встретившись взглядом с племянницей, я вижу в ее глазах такой знакомый мне страх.

– Раз мы все выяснили, можете забрать ее домой. Я немедленно отправлю свой отчет в полицию.

Марин кивает, благодарности тут неуместны. Врач проходит мимо нее, и мы остаемся вчетвером.

– Я – Дебора, – незнакомая женщина протягивает мне руку. – Между всеми вами поразительное семейное сходство.

– Соня. Я тетя Джии, – мне странно произносить это. Я так долго была никем никому, поэтому эти слова кажутся языку чужими. Я подхожу к Джии, не зная, что надо сделать. – Милая, что с тобой приключилось?

– Ничего особенного, – резко отвечает вместо нее Марин. – Ее избивает дружок.

Потрясенная, я опускаю взгляд. Я не в состоянии смотреть на Джию. Я смотрю в пол, желая подавить приступ тошноты. История не закончилась, как мы надеялись. С нашим поколением она не прекратилась. Наш отец не калечил ни тело, ни душу Джии, и все же сейчас она избита и сломлена, будто росла под одной крышей с нами. Прежде чем я могу выговорить хоть слово, прежде чем я могу придумать, что сказать, занавески раздвигаются и появляется запыхавшийся и взволнованный Радж.

– Расскажи мне сейчас же… – говорит он, подходя прямо к дочери.

Я отворачиваюсь, я не в силах быть свидетелем их несчастья. Сначала их голоса звучат громко, потом они переходят на шепот. В голосе Раджа слышатся слезы, чего никогда не дождешься от Марин. Мне хочется уйти как можно дальше отсюда, но ноги отказывают. Джия просила меня прийти. Я не могу убежать. Не сегодня.

Раньше я никогда не бывала в отделении травматологии. Здесь я не нужна, потому что здесь пациенты не остаются надолго. В этом крыле врачи и медсестры лечат жертв насилия, вооруженного нападения – тех, кому медицинская помощь требуется срочно, хотя шрамы могут остаться на всю жизнь. Здесь, в безопасности больничных стен, жертвам ничто не угрожает.

– Как она? – мягко спрашивает возникший прямо передо мной Дэвид.

Его забота трогает меня. Я не видела, как он подошел.

– Она избита, в синяках, на ребрах трещины, – шепчу я, уставившись взглядом в пространство.

– Черт побери! – он проводит рукой по волосам. – Виновника поймали?

– Это ее бойфренд, – при раскрытии этой новой семейной тайны меня охватывает стыд. Еще один скелет в нашем шкафу. – Это все, что я знаю.

Ноги подгибаются, но я прислоняюсь к стене и не даю себе упасть. Сколько бы мы ни старались, нам, похоже, никогда не удастся смыть грязь, которой отец замарал наши жизни.

– Соня! – Дэвид не касается меня. Он только подходит настолько близко, насколько я позволяю ему взглядом. – Что я могу сделать для вас? Хоть что-нибудь… Вы только скажите.

Я хочу попросить его оставить попытки спасти того, кто начал этот кошмар. Того, кто оставил за собой следы наших сломанных крыльев. Хочу попросить дать моему отцу умереть, чтобы мы могли жить. Вместо этого я отрицательно качаю головой, задергиваю занавески и вновь возвращаюсь в ад, на который мы обречены.

* * *

Я еду вслед за ними к их дому – Джия решила поехать с отцом. Марин ничего не сказала Раджу, когда он помог дочери сесть на пассажирское место и пристегнул ремнем безопасности, как маленькую. Сняв пиджак, он накинул его на плечи Джии, хотя в машине тепло от лучей полуденного солнца.

До их дома, который находится на холмах Лос-Альтос, всего несколько минут езды. Марин первой въезжает в гараж, затем Радж. Я оставляю свою машину на подъездной дорожке и жду у дверей дома, пока меня впустят.

– Ты хочешь есть? – спрашивает Радж Джию, пока мы все стоим в прихожей, окружив ее, словно в запоздалом стремлении уберечь.

– Нет, – Джия опускает голову, не желая встречаться с ним глазами. – Я хочу спать, – она явно привычным жестом дотрагивается до шеи. Когда ее пальцы касаются кожи, она с отчаянием поднимает взгляд: – Мой кулончик! Его нет.

– Что такое? – В сравнении с дочерью Марин кажется невозмутимой. – Ты обронила его?

– Меня заставили его снять в рентгеновском кабинете. Наверное, я забыла его там, – и она просит, обращаясь к Раджу: – Мне нужен мой кулончик. Папочка, пожалуйста!

– Утром я позвоню в больницу. Может быть, он найдется, – Марин меняет тему разговора, ее мысли явно бродят где-то далеко: – Джия, нам надо поговорить о том, что сегодня произошло.

– Мне подарил его дада, – выпаливает Джия, не обращая внимания на повелительный тон Марин. – Мне никак нельзя потерять его!

– Если бы мы не попали в эту ситуацию, ты никогда его не потеряла бы, – холодно замечает мать.

– Марин, – резко осаживает жену Радж, но предупреждение в его голосе не способно унять ее. – Не сейчас.

– А что, подвернется более удобный момент? – спрашивает Марин, по-видимому, забыв о моем присутствии. Ее гнев можно понять. Моя сестра так долго и упорно строила идеальную жизнь. А теперь будущее, которое она связывала исключительно с Джией, лежит в руинах.

– Я поеду и разыщу его, – говорю я, нарушив молчание. – Твой кулон, я имею в виду, – объясняю я, когда Марин смущенно смотрит на меня, свидетеля их семейного раскола. – Я могу вернуться туда сейчас и найти его, – взглядом я пытаюсь передать племяннице, которую едва знаю, любовь и тепло. – Съездить?

Джия кивает:

– Спасибо. Дедушка подарил мне его на тринадцатилетие. Он сказал, что кулон принесет мне удачу, – ее слова напоминают, что она еще ребенок. – Он мой любимый, правда!

Я ничего не могу поделать с собой. Я смотрю на Марин, пытаясь соединить образ человека, о котором говорит Джия, с тем, которого знаю я. Но Марин избегает моего взгляда, она знает об этой двойственности и не может найти ей объяснения.

– Я позвоню!

* * *

Кулон лежит там, где Джия оставила его. В моей руке он кажется легким: золотая цепочка с подвеской в виде летящей птички. Я засовываю его в кармашек бумажника и отправляю Марин сообщение, что нашла пропажу и отдам ее им завтра.

Я брожу по коридорам больницы, так быстро ставшим родными. Коридоры опустели, больничного персонала ночью намного меньше, чем днем. Когда мне надоедает мерить шагами один этаж, я перебираюсь на другой и брожу там, пока не начинают ныть ноги. Наконец я оказываюсь там, куда направлялась на самом деле: в коридоре, где находится кабинет Дэвида. Все двери закрыты – заперты на ночь. Я знаю, что глупо разыскивать его, браню себя за слабость. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в это мгновение дверь его кабинета открывается.

Дэвид явно изумлен.

– Соня? Что вы делаете здесь?

«Я надеялась увидеть тебя», – шепчет голос в моей голове. Но другой голос, более громкий, тот, который управляет всеми моими действиями, не разрешает мне произнести эти слова вслух.

– Джия забыла свое ожерелье в кабинете радиологии, – бормочу я. – Вот я и вернулась за ним, – я вытаскиваю кулон из бумажника, чтобы доказать, что не искала Дэвида, что я – впервые в жизни – в шторм не искала маяка. – Я собираюсь ехать домой.

Дэвид знает, что кабинет радиологии находится на третьем этаже и что он закрылся час назад, но не упоминает об этом. Он говорит:

– Пойдем со мной.

– Куда?

Он жестом увлекает меня за собой и, подойдя к лифту, прикладывает свой бейдж к датчику. Он нажимает кнопку самого верхнего этажа – «крыши». В кабине мы стоим в нескольких шагах друг от друга и молча смотрим, как вспыхивают номера этажей, пока двери лифта не открываются. Он выходит первым и протягивает мне руку. Я смотрю на его руку, потом – ему в лицо. Он терпеливо ждет моего решения. Я думаю о Джии, о боли, которую она испытывает, и меня охватывает ощущение беспомощности. Я вкладываю свою руку в его и переступаю порог лифта.

– Смотри под ноги, – говорит он и ведет меня к краю крыши, огороженному цементными блоками, на которые можно опереться. Одной рукой он по-прежнему держит мою, а другую поднимает к небу. – Когда я был маленьким, папа приводил меня сюда. Если он терял пациента или у него был плохой день, мы сидели с ним на крыше и он показывал мне звезды. Он знал их названия.

– А теперь ты приходишь сюда сам, – говорю я, ничуть не сомневаясь в этом.

– Это заставляет меня помнить, что я не центр мироздания, – он смотрит на меня с легкой улыбкой. – Иногда происходят вещи, не имеющие никакого смысла.

Глаза мне застилают слезы, но я смахиваю их. Опустив взгляд, я выдергиваю свою руку из его руки и указываю на россыпь звезд:

– Это Кассиопея.

– И ее муж – Кефей, – добавляет он.

– Вот Большая Медведица, – я иду по кругу, стараясь припомнить как можно больше имен. – И Орион.

– Ты знаешь много созвездий, – в его голосе слышится восхищение.

– Разве их не все знают? – иронично спрашиваю я. Мы оба умолкаем. Я чувствую, что он смотрит на меня, наблюдает за мной. – Ей всего пятнадцать, – наконец шепчу я. – Она еще ребенок.

– К нам в отделение травматологии приводили девочек и младше ее, – Дэвид приводит медицинские статистические данные, чтобы дать мне понять: мы не одиноки в своем горе. – Девочек привлекают драматические отношения, даже насилие. Отношения жертва – палач. Такая извращенная форма подростковой любви, – он наклоняется ко мне и смотрит в глаза. – У Джии сейчас сложный период. Родители помогут ей его преодолеть.

Он уверен в своих словах, как может быть уверен только очень наивный человек. Я представляю себе, как говорю ему, что для нас невозможно «преодолеть» это, что быть жертвами насилия – у нас в крови, в генах. И сколько бы мы ни боролись, нам от этого не уйти. Я знаю, я пробовала.

– Да, это так.

– Соня! – мое имя срывается с его губ, как будто он взял на себя всю мою боль. – Прости, – доктор исчез, остался человек. – Твой отец, а теперь Джия, – он протягивает руку, чтобы убрать воображаемую прядь волос с моей щеки и заправить ее мне за ухо. – На тебя слишком много навалилось.

– Какое самое большое несчастье в твоей жизни? – спрашиваю я его, все еще ощущая прикосновение его пальцев к моему лицу. Говорить ему «ты» так естественно, как будто я знала его всю жизнь. Мне хочется думать, что мы не одни такие ущербные в мире, что и другие испытывают боль.

Он явно смущен, тем не менее отвечает:

– Я потерял бабушку и дедушку, когда мне было пятнадцать лет. Одна болезнь последовала за другой.

Он не вдается в подробности.

– Ты любил их? – спрашиваю я тихо.

– Очень, – Дэвид смотрит на небо, словно ищет их там. – Они заботились обо мне, когда родители пропадали на работе. Они были мне как вторые отец и мать.

– Мне очень жаль, – говорю я, и мне действительно очень жаль.

Он нерешительно подходит ко мне. Видя, что я не протестую, он обнимает меня и прижимает мою голову к груди. Тихо поглаживая меня по спине, он произносит:

– Я уже говорил, но повторю. Я все сделаю для тебя, только скажи.

Я таю в его объятиях. Впервые в жизни я чувствую себя в безопасности в мужских руках. Эта мысль пугает. Я знаю, что нужно сделать, что сказать, но я даю себе двухминутную отсрочку. Этого хватит, чтобы порадоваться тому, что он мне предлагает, хотя я знаю, что это невозможно. Я знаю, что напрасно пришла к нему; просто беда Джии обрушила на меня целый шквал воспоминаний, и, почуяв опасность, я инстинктивно стала искать защиты.

Но когда он проводит рукой по моей щеке, приподнимая мою голову, я понимаю, что время истекло. Освободившись от его объятий, я смотрю в его лицо, готовясь к моменту, когда он услышит правду и отшатнется от меня.

– Ты хочешь что-нибудь сделать для меня?

– Все что пожелаешь.

– Тогда дай моему отцу умереть.

Я поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к лифту, всю дорогу до дома чувствуя на себе его взгляд, полный ужаса и отвращения.

Рани

Она отправляется к Марин спустя день: ей требуется время, чтобы переварить то, что ей рассказала Соня. Джия избита? С каменным лицом Рани молча выслушала подробности и только в своей комнате упала на колени и зарыдала. Судорожно вздыхая, Рани вспоминала о рождении Джии, о первых годах ее жизни, о ее превращении в красивую юную девушку. Теперь эта красота навеки покрыта рубцами. Даже не видя, Рани может представить себе следы ударов на ее теле, боль от поврежденных ребер. Ей знакомы все ощущения Джии, и главное из них – чувство стыда оттого, что тебя бьют, как животное.

Рани приезжает к Марин без звонка. Та сразу открывает ей дверь. Она редко одевается так – в футболку и свободные брюки.

– Как она? – спрашивает Рани, проходя мимо дочери в прихожую. Она решила надеть шальвар камиз, потому что в традиционной одежде ей будет легче выдержать предстоящее. Наряд состоит из штанов из тонкого хлопка и разноцветной вышитой блузы, спускающейся ниже колен.

– Она спит. Заперлась в своей комнате и спит, – Марин закрывает за матерью дверь. – Соня тебе рассказала?

Что-то в голосе Марин настораживает Рани:

– А ты думала, что не расскажет?

– Я не знала, что думать. У нас нет специальных правил на такой случай, – Марин пожимает плечами. – Сейчас с Джией все хорошо.

– Я тоже так считала до вчерашнего дня, – Рани идет к лестнице. – Пойду сама посмотрю.

– Мамми! – такого отчаяния в голосе дочери Рани не слышала со времен ее детства. Рани оборачивается к ней и видит, как Марин нервным жестом убирает волосы назад, ухватившись за пряди. Она обычно делала так, когда приносила из школы пятерку с минусом или четверку с плюсом за контрольную работу, зная, что Брент даст волю своим кулакам. Когда ей не за что было держаться, она держалась сама за себя. – С ней все хорошо.

– Конечно, – говорит Рани, смягчаясь. – С ней все будет хорошо.

Рани тихонько стучится к внучке, а потом приоткрывает дверь. Джия свернулась калачиком под одеялом, хотя в доме тепло. Свет в комнате выключен. На столе лежит недоеденный сэндвич, а рядом стоит стакан с молоком. Рани проходит и садится на кровать. Она кладет руку на спутанные волосы Джии, виднеющиеся из-под одеяла.

– Оставь меня, – бормочет Джия. Гнев подавляет привычку к послушанию.

– Разве так надо разговаривать со своей мумджи? – мягко спрашивает Рани. Этим словом в Индии называют бабушку со стороны матери, и внучка обычно обращается к Рани именно так.

Джия сбрасывает одеяло и поворачивается к бабушке. Волосы девушки растрепаны, лицо заплакано. Когда Рани включает прикроватную лампу, Джия моргает, пытаясь приспособить зрение к свету после темноты.

– Что ты здесь делаешь, мумджи?

– Пришла проведать тебя, бети.

Джия садится на кровати, поджав колени, и утыкается в них лицом.

– Мама рассказала тебе?

– Мне рассказала твоя мази Соня, – Рани кладет руку на голову Джии, пытаясь пригладить ей волосы. – Она очень беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся.

– У меня все хорошо.

Рани хочется улыбнуться. В голосе Джии она слышна та же бескомпромиссность, что и в голосе Марин. Их сходство поразительно, хотя ни мать, ни дочь не видят его.

– Я этого не заметила.

– Ты не поймешь, мумджи, – говорит Джия. – Это тинейджерские дела.

– Когда ты начала встречаться с парнем? М-м? – Рани гладит Джию по щеке. – Я не помню, чтобы папа с мамой тебе это разрешали.

Сдерживая улыбку, Джия неожиданно произносит:

– Мне не нужно их разрешение.

– А вот здесь ты ошибаешься, – Рани вспоминает собственных родителей и споры из-за того, можно ли им с Брентом встретиться на людях перед свадьбой. Ее мать боялась, что репутация Рани будет испорчена. Рани берет руку Джии и легонько проводит пальцами по ее венам. – Чувствуешь, как пульсирует кровь? Это та же кровь, что во мне, в твоей матери, в мази Соне, в мази Трише. Поэтому все, что ты делаешь, все, что происходит с тобой, влияет и на нас. В тебе наша кровь, – она ласково сжимает лицо Джии в своих ладонях, глядя ей прямо в глаза. – Твоя мать и ее сестры вышли из моей утробы, а ты вышла из утробы твоей матери. Ты – наша, дорогая.

Джия роняет одинокую слезу:

– Я так его люблю! А теперь…

– Он бил тебя. Он причинял тебе боль. Что же это за любовь?

Рани задавала себе тот же вопрос в течение многих лет. Но Брент смог убедить ее, потому что она уже убедила себя.

– Нет! Он был милым. Он клал записочки в мой шкафчик, он писал, какая я красивая, – при этом воспоминании лицо Джии становится почти счастливым. – Он такой яркий, мумджи. И он всем нравится. Все девочки хотели с ним встречаться, а он выбрал меня, – Джия крепко сжимает руку Рани. – Ему было не важно, умная я или нет, он любил меня.

Новорожденная Марин плакала, если ей что-то требовалось, как и все малыши. Если она хотела есть или пачкала пеленки, то сначала хныкала, а если Рани отзывалась не сразу, орала во весь голос. Став постарше, она пару раз пробовала добиться того, чего ей хотелось, слезами. Так продолжалось до тех пор, пока Брент не начал бить ее. После этого Рани не видела у нее ни одной слезинки.

– Но зачем же он бил тебя? – спрашивает Рани.

Джия тут же отпускает ее руку.

– Он в школе новенький. Его родители требуют от него очень многого. Он не хотел сделать мне больно. Он любит меня, – Джия умолкает, прежде чем нанести удар, которого Рани не ждет. – А почему ты спрашиваешь? Ведь дада тоже бил маму, правда?