Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Бьёрн остановился передохнуть, вытер лоб рукавом и окинул посадки хозяйским взглядом.
– Сорок одна тысяча, – сообщил он мне. – К вечеру добьём шестьдесят. С тебя останется девятьсот тридцать две.
– Не боишься, что я опять приведу дракона?
– Деревянного приводи, – Бьёрн ухмыльнулся в рыжую бороду. – Деревянного я посажу и сам.
Машина Хранительницы подъехала, когда тени от пней вытянулись через всю полосу. Мари-Луиз оставила гвардейцев у машины и долго стояла на краю одна, глядя на зелёные ряды там, где в осаду горел лес. Ветер трепал медные нити в её волосах.
– Я думала, вы пришлёте рабочих и чек, – сказала она, не оборачиваясь. – Правители обычно платят чужими руками.
– Этот долг я назвал сам, – ответил я. – И плачу по нему сам.
– Ваавийатаноонг помнит, князь, – Хранительница повернулась ко мне, и на этот раз улыбнулась не одними губами. – И то, что вы ему дали, и то, что взяли без спросу. Сегодня, кажется, вы расплатились за второе.
Вечером, когда мы возвращались к станции, секретарь Хранительницы передал мне короткую записку. Задержанная партия запчастей уже ушла в Гаврилов Посад тем же порталом, через который утром пришли саженцы. На ремонт уйдут недели, а на дворе стояла середина апреля, и Пермь ударит не раньше, чем в Прикамье просохнут дороги.
К тому времени мои танки снова выйдут из ангаров.
Глава 9
В последних числах апреля, через неделю после Детройта, стулья в мой кабинет в Угрюме пришлось принести из приёмной: гостей было четверо, а держать боярыню Ладыженскую, главу Аптекарского приказа, на ногах я не собирался ни минуты. Явились они, впрочем, не за милостью. Обстановку правителю подбирают в расчёте на просителей, а те приходят по одному. Требовать же почему-то всегда являются компанией.
Прочитав записку из Судогды ещё накануне, я до сих пор не решил, что в ней примечательнее: мысль или почерк. Буквы итальянца прыгали, падежи разбегались кто куда, а вычеркнутая в главной строке Мадонна тут же была вписана снова.
Смету школы магической хирургии вместе с чертежами здания Полина привезла в трёх папках. Листая последнюю, я наткнулся на строку «свинарник при операционном корпусе, на сорок голов, с отдельным выгулом» и не сдержал улыбки. Обещая ей на палубе корвета людей, деньги и свиней, я шутил разве что наполовину, а ландграфиня Костромы не шутила вовсе. Начался тот разговор с вещей куда менее весёлых: эмболизацией во всём Содружестве владела одна Полина, и случись с ней что-нибудь, метод пришлось бы открывать заново. Школа в Костроме позволила бы знаниям пережить свою создательницу.
Собрал я всех вместе не случайно. Ещё зимой у меня появилась мысль насчёт медицины в моих землях, и проверить её я мог, только обсудив смету и записку разом.
Приехав отстаивать свой план лично, Альбинони не дождался, пока я договорю приветствие.
– Ваше Высочество, я буду краток, – объявил он, и я приготовился слушать долго.
Краток Альбинони не бывал ни разу в жизни: подозреваю, что, родившись, он не закричал, а произнёс речь и потом ещё битый час растолковывал акушерке, в чём та неправа.
– Магов мало, и больше их не станет, клянусь Богородицей, даже если в ваших землях каждая вторая повитуха начнёт принимать одних одарённых! В Судогде я за один вечер вытащил троих: двух Стрельцов и мальчишку, которому знахарка заложила рану паутиной с сажей. И ни капли магии, синьоры! Скальпель, шёлковая нить и флакон Чистеля за десять копеек!
Он выставил перед собой растопыренные пальцы, как улику на суде присяжных.
– Врача судят по рукам, а не по свечению в ладонях. Меня в Венеции готовили к операционному столу долгих восемь лет, и на каждого моего ученика уйдёт столько же. А чтобы сделать хирурга из мага, к этим годам придётся прибавить обучение в академии. Значит, больных попроще должны лечить обычные врачи, а целители пусть берутся за то, с чем мы не справимся. У вас в Содружестве медиков без дара готовят в одной-двух школах, и плату там потянет разве что сын купца или промышленника. Доучившихся сразу разбирают на службу князья, и в деревню или рабочую слободу ни один из них не попадает. Мне нужен медицинский институт с учебной больницей, Ваше Высочество, чтобы выпускал врачей и фельдшеров сотнями, а не по двадцать гениев за год, и поровну для армии и для гражданских.
Полина слушала, постукивая карандашом по папке всё чаще.
– Джованни, ты же сам стоял со мной у стола, когда мы оперировали маму, – заговорила она, едва итальянец перевёл дух. – Помнишь, сколько раз я прогнала ту операцию на свиньях, прежде чем решилась? Целитель без такой выучки льёт силу вслепую и надеется, что она сама найдёт, куда течь. Моя школа научит одарённых тому, что твои хирурги знают с первого курса: где проходит каждый сосуд и что под ним лежит.
– Чтобы вскрыть нарыв, синьора, анатомия ни к чему, а на большее ваши целители и не годятся!
– В этом и беда. Такой целитель одними нарывами не ограничится, – Полина отложила карандаш. – Он возьмётся за то, чего не умеет, и угробит больного там, где знахарка просто ничего бы не сделала. Бабку с паутиной хотя бы никто не называет доктором, а целителю поверят, потому что у него дар.
Набрав воздуха для ответа, Альбинони так и не нашёлся, что сказать, а такое случалось с ним реже солнечного затмения. Вмешиваться я не стал: двух упрямцев мирить незачем, рано или поздно они договорятся сами, хотя бы ради удовольствия вдвоём ополчиться на миротворца.
– Учи своих хоть восемь лет, – уже мягче продолжила Полина. – Только экзамен пусть будет свой на каждую должность, от твоего фельдшера до моего хирурга. Тогда диплом подтвердит, что человек умеет лечить.
– И кто составит задания для экзамена? – подозрительно прищурился венецианец.
– Ни школа, ни институт, – сказала Ладыженская, и оба спорщика разом обернулись к ней. – Кто учит, тот не может сам себя аттестовать. К тому же целитель не знает, чему учат хирурга, а хирург ничего не смыслит в исцелении при помощи магии. Задания, этапы подготовки и допуск к практике пусть ведёт отдельная экзаменационная палата при Аптекарском приказе. Учить будете вы, а проверять будет государство.
Посмотрев на неё, потом на меня, потом на потолок в поисках заступничества свыше, хирург наконец махнул рукой.
– Пусть так, синьора. Только если ваши чиновники потребуют от моих фельдшеров перекрывать сосуды водяными жгутами, я лично привезу их к вам в Приказ и рассажу в вашей приёмной!
– Не потребуют, господин Альбинони, – тихо сказала Вера Шухова. Невысокая, в тёмном платье с белым воротничком, она до сих пор молча что-то записывала в толстый блокнот. – Экзаменаторов на первый год Приказ наберёт из врачей владимирского госпиталя, по трое на каждую специальность, и ни одного из ваших преподавателей среди них не будет. Задания к вашему первому выпуску мы составим задолго до него.
К полудню из сметы и записки сложилась система, уместившаяся у меня на одном листе. Частей в ней вышло три, и первые две определились в самом споре: школа Полины для одарённых и институт Альбинони для врачей без дара. Оставались больницы в воеводствах и медицинские пункты в больших сёлах на казённом содержании, и лечить везде полагалось по единым расценкам.
Над всеми тремя частями стояла палата. Снабжать их я собирался через региональные склады, когда-то предложенные и устроенные Ладыженской. Лекарства и «Чистель» давал Бастион Гаврилова Посада, хирургические инструменты и диагностические артефакты делал Минский Бастион моего союзника Рогволодова, полотно на перевязку ткали в Иванове, а развозить всё это предстояло Аптекарскому приказу.
По сути, ничего нового я не затевал. При Гильдии лечение оставалось роскошью для тех, кто мог заплатить, и ломать этот порядок я начал не вчера: открывал больницы, а «Чистель» с первой партии выпускал в расчёте на то, что купить его сможет любой крестьянин. Каждый такой шаг рано или поздно упирался в деньги. Этой зимой бакинское топливо наполнило казну, позволив наконец развернуть по всем моим землям то, что до сих пор приходилось делать по кусочку.
– Джованни прав насчёт купеческих сыновей, – сказал я, постучав пальцем по листу. – Пока за учёбу платит семья, в медицину приходят только дети тех, у кого есть деньги, и лечат они потом таких же. Теперь эти расходы возьмёт на себя казна: место и в школе, и в институте получит любой, кто сдаст вступительный экзамен, будь то сын обеспеченного промышленника или дочь крестьянина. С дипломом каждый отработает положенный срок в больнице того воеводства, откуда пришёл, так что и деревня, и рабочая слобода без лекаря или целителя больше не останутся. Выучиться на врача и вылечиться в моих землях сможет кто угодно, а не только тот, кому это по карману. Ради этого всё и делается.
– Дочь крестьянина… – повторил Альбинони и расхохотался, явно довольный. – Ваше Высочество, в Венеции вас с такими речами не пустили бы на порог Медицинской коллегии! Там до сих пор спорят, место ли сыну аптекаря в анатомическом театре.
Полина его мрачного веселья не разделила. Придвинув к себе папку, она что-то быстро дописала на полях.
– Тогда в смете не хватает общежития и стипендий, – сказала она. – Бесплатная учёба ещё не значит, что девочка из деревни проживёт в Костроме хотя бы месяц на свои.
– Добавляйте и то и другое, – кивнул я.
Шухова тоже что-то записала в блокнот и дважды подчеркнула строку.
Боярыня после своих слов о палате больше не вмешивалась и сидела прямо, не касаясь спинки. Когда я отодвинул лист, она достала из сумочки конверт и оставила его на краю стола.
– Раз уж речь зашла о том, кто чем займётся, Прохор Игнатьевич, позвольте и мне о своём. Это прошение об отставке, – боярыня говорила ровно и буднично. – Три с лишним года назад вы велели мне найти и выучить себе замену. Вера Никитична готова, обещанное я выполнила, и держаться за кресло мне больше незачем. Пора и на покой.
Сидевшая рядом с ней Шухова смотрела в стол и так и не дописала начатую в блокноте строку. О прошении она, судя по всему, знала заранее и всё равно оказалась к нему не готова.
В первой жизни об отставке меня не просил никто. Бояре, решившие оставить службу, уходили ночью, с дружиной и, как правило, к моим соседям по границе.
Мне вспомнился новогодний приём во владимирском дворце: хвоя на ёлке, зал, где треть гостей меня ненавидела, а четверть боялась, и эта женщина, подошедшая ко мне вместе с председателем Думы. Тогда она сказала, что её сын был бы рад видеть такие перемены. С Александром Ладыженским, казнённым в тот же день, когда приговорили меня, мы не раз говорили о том, каким должно быть княжество. Его мать я поставил во главе Приказа не за знание медицины, в которой она, по собственному признанию, ничего не смыслила, а за честность и за то, как толково она вела имение покойного мужа.
Вера же когда-то стояла за прилавком аптеки при центральном владимирском госпитале. В ноябре я смотрел, как выпускники академии в одинаковой форме получают один и тот же бланк, без единой строки о сословии, а сегодня видел то же самое без всякой церемонии: девушка из мещан принимала дела из рук боярыни старинного рода. Ради такой минуты стоило вытерпеть ненависть того новогоднего зала.
– Вера Никитична, – сказал я, и Шухова вскинула голову. – С понедельника Аптекарский приказ ваш.
Не став благодарить, она сразу перешла к работе:
– Начну с экзаменационной палаты, Ваше Высочество, пока институт ещё только зарождается. Склады тоже придётся перестроить: сейчас они держат запас на случай эпидемий, а новым больницам нужен постоянный подвоз, и Лариса Сергеевна об этом знает.
– Знаю, – с явным удовольствием подтвердила Ладыженская. – Сама её и учила.
– А ваше прошение, Лариса Сергеевна, я приму только наполовину, – повернулся я к боярыне. – Приказ вы сдаёте, но от дела я вас не отпущу. Больницы я отдаю вам.
Дар целителя у неё был, а снабжение за эти годы она изучила изнутри, от первой накладной до последнего ящика на складе. Такой человек нужен был мне там, где строить всё ещё только предстояло.
– Я подавала в отставку, Прохор Игнатьевич, а вы, кажется, услышали просьбу о повышении, – сухо заметила Ладыженская. – Выходит, лекарства для своих больниц мне придётся выпрашивать у собственной ученицы.
– По накладной, Лариса Сергеевна, – тихо отозвалась Шухова. – Как вы учили.
Будущий институт, который ещё предстояло воспроизвести в остальных землях, я отдал Альбинони, а снабжение всех трёх частей системы поручил Вере.
Кивнув, Ладыженская тут же перешла к тому, что, похоже, заботило её больше всего:
– В таком случае скажите мне, Прохор Игнатьевич, кем я заполню эти больницы. Школа и кафедры института дадут людей не сразу, это мы сегодня уже слышали. А больнице в воеводстве лекарь нужен с первого дня, и такой, чтобы сам лечил и учил других. Где мне их взять?
Повисла тишина. Уткнувшись в смету, Полина вдруг страшно заинтересовалась графой расходов, а Альбинони принялся крутить ус.
– Они есть, – неожиданно подала голос Шухова. – Бывшие гильдейские целители. Сотни сидят без работы: после того эфира такая строка в послужном списке отпугивает любого нанимателя.
Альбинони вскочил так резко, что ножки стула скользнули по полу.
– Гильдейские⁈ – он воздел руки к потолку. – Madonna santa[1]! Эти люди задушили моё лекарство, потому что оно обходилось без их драгоценного свечения! Это они добили мою практику в Сергиевом Посаде и упрятали меня в долговую яму! И вы хотите, чтобы они лечили в моих… в наших больницах?
– Дело не только в твоей практике, Джованни, – отрезала Полина. – Ты забыл опыты на должниках?
– И я не забыл, – сказал я. – К тем, кого люди считают мясниками, ни один больной добровольно не пойдёт, и подпускать таких к лечебницам я не собираюсь.
Шухова выдержала их взгляды, хотя возражать ей приходилось ландграфине, хирургу, смотревшему с плакатов в каждой аптеке, и мне самому.
– Опыты ставили Фонд Добродетели и лечебные усадьбы, Ваше Сиятельство, – кивок Полине, – Ваше Высочество, – полупоклон мне, – а соперников давил Гильдейский совет. Рядовые целители просто лечили за жалованье. Они годами ходили ко мне в аптеку: за лекарствами для своих больных, за перевязочным полотном, спорили со мной из-за дозировок. Это самые обычные врачи. Половина из них этого Фонда в глаза не видела.
Ладыженская опередила итальянца, уже открывшего рот для новой тирады.
– Синьор Альбинони, нынче утром вы требовали судить врача по навыкам, – всё так же ровно напомнила она. – Слава у Гильдии дурная, и заслужила она её сама. Только приговор по вывеске падёт на всех разом, а проверять надо каждого.
Венецианец замер с поднятой рукой. Своё любимое правило, обращённое теперь против него самого, он, похоже, впервые услышал со стороны. Ладонь медленно опустилась.
– По навыкам и по делам, – выдавил он наконец. – Виновные своё давно получили. А прочих… на экзамен.
– На тот же, что и всех остальных, – подсказала Полина.
– Будь по-вашему, – проворчал Альбинони и рухнул обратно на стул. – Porca miseria[2].
Спорить я больше не стал. Пока итальянец отдувался, я думал уже не о гильдейских целителях, а о самой организации. Главный союз лекарей Содружества держался на трёх вещах: на исключительности, на цене и на страхе. Место, освободившееся после разгрома, пустовало уже второй год, и вечно так продолжаться не могло. Если не построить на нём своё, остатки Гильдии рано или поздно соберутся заново и вспомнят прежние порядки. Значит, прийти туда следовало союзу, устроенному наоборот.
– Разогнать Гильдию было мало, – сказал я. – На её месте надо построить то, чем ей следовало стать: Врачебную лигу, открытый союз лекарей. Вступать в неё будут по экзамену палаты, а не по наличию знатного рода или дара, и каждый принятый будет лечить по тем же расценкам, доступным любому. Свидетельство Лиги на стене кабинета и станет для больного ручательством, что врача скрупулёзно проверяли. Бывшие гильдейские войдут в неё на общих основаниях. Тогда допущенные пойдут не куда придётся, а в наши больницы, и врачи без дара встанут рядом с магами на равных.
Альбинони, поминавший Мадонну по десять раз на дню, перекрестился молча, и я понял, что ради последних двух слов он простоял свои годы у операционного стола.
– А кто её возглавит? – спросила Полина.
– С этим человеком я поговорю сам.
Когда гости разошлись, в кабинет зашёл Коршунов. В приёмной он ждал с полудня, держа на коленях стопку бумаг, перехваченную бечёвкой.
Прошения в костромскую школу, хлынувшие ещё в марте, едва о ней разнёсся слух, Родион проверял по своим спискам одно за другим. Бывших людей Гильдии он вёл с тех пор, как ловил её совет: кто арестован, кто сбежал, кто где лечит теперь. Из этих списков не вычёркивали даже покойников: смерть Родион считал слишком удобным алиби. Вытянув из стопки перечень просившихся преподавать, он показал на строку, отчёркнутую карандашом.
– Бархатов Леонид Аркадьевич, Мастер-целитель, – прочёл я. – Двенадцать лет в московской лечебнице Гильдии.
– Просится первым, Прохор Игнатич, а чист как стёклышко, – Коршунов машинально вытянул под столом левую ногу, давным-давно отращённую Оболенским. – В бумагах Фонда его толком нет, на допросах совета его никто не назвал. У меня по всем, кто служил в Москве, хоть пятнышко, да находится, а у этого ни одного. Может, ну их вовсе, гильдейских? Вокруг их добра сейчас кто только не кружит, и не все там лекари: хватает и волков в овечьей шкуре.
Чего он боится, я понимал. Среди просящихся к нам вполне могли найтись желающие возродить Гильдию, только теперь у меня под носом. Откажи мы всем подряд, вышло бы ровно обратное: отвергнутые примкнули бы к сторонникам старых порядков или стали бы лечить тех, кто заплатит, по прежней цене. Ситом, которое отделило бы честных лекарей от заговорщиков, могла стать работа его же людей, проделанная ещё раз.
– Не выйдет, Родион, – я вернул ему лист. – Брать мы будем всех, кого не в чем упрекнуть, только на этот раз пусть твои люди ищут тщательнее, чем два года назад, когда перетряхивали Гильдию. С каждым надо побеседовать, собрать отзывы больных и ещё раз пройтись по тем, по кому тогда ничего не нашли. Кто и где сидит, это к тебе. Деньгами займутся люди Стремянникова, архив возьмёт Шухова, а экзамен пусть принимает Аптекарский приказ.
– Так точно, – Коршунов убрал перечень к остальным бумагам, но карандашную черту против Бархатова стирать не стал.
Я и не просил. Через сито пройдут все одинаково, и если Бархатов что-то скрывает, на этот раз его задержат.
* * *
Межевая комиссия со вчерашнего утра стояла в деревне Кривцово, затерянной в Костромской земле, на другом участке маршрута, далеко от Студенцов. Апрель кончался, и за столом на крыльце снова сидел Лаврентий Ильич Бехтеев, ещё неделю назад лежавший пластом. Вскоре после Студенцов его свалила горячка: сказались ночёвки на сырых лавках и распутица, по которой он мотался от деревни к деревне с самого начала сезона. Пока глава лежал, Земельный приказ не дал Ремезову простаивать: землемеров по всем округам насчитывалось втрое меньше нужного, и старика вместе с писарем Петей и замерщиками отдали другой комиссии. Вернувшемуся Бехтееву прислали двух новичков, зимой окончивших межевые курсы. Мерили они вдвое медленнее Ремезова и путались в описи, зато мужиков ни о чём лишнем не расспрашивали. Из всех достоинств подчинённого Бехтеев теперь выше всего ставил отсутствие любопытства. Старание шло вторым и сильно отставало.
К его возвращению комиссию уже охраняли лейтенант и пятеро солдат. Рядовых развели на постой по соседним избам, а их командир, сухой и немолодой, с давно перебитым и сросшимся носом, занял баню на задах старостиного двора, устроив в ней караульную. Каждый вечер он садился там за стол с блокнотом и выводил в нём, кто из комиссии куда отлучался, когда ушёл и когда вернулся. Бехтеева от этой описи трясло. Аттестацию он прошёл, получив лучший отзыв, а теперь с ним обходились как с новобранцем, которому не дают уйти в самоволку.
В ту ночь, выждав, пока новички уснут, он натянул сапоги в сенях и вышел огородами к околице. За крайним амбаром, у дороги, его ждал человек в дождевике рядом с лошадью, позвякивавшей в темноте удилами. Лица Бехтеев не разглядел, да и не пытался. Человек сунул ему в руки свёрток в холстине, тяжёлый для своего размера.
– Велено передать, – сказал он вполголоса.
– А в Студенцах-то, слыхали, что случилось? – уже взявшись за луку седла, многозначительно добавил он.
Не дожидаясь ответа, мужчина вскочил на лошадь и пустил её шагом, чтобы не стучать копытами по деревне.
Бехтеев постоял у амбара, пока всадник не растворился в темноте, и пошёл назад той же тропкой, прижимая свёрток к груди под пальто. В бане горел свет. Лейтенант сидел за столом спиной к печи и что-то писал. Услышав скрип калитки, он оторвался от блокнота и посмотрел в тёмное окно, прямо туда, где стоял Бехтеев, а потом снова склонился над страницей. Глава не сомневался, что офицер пишет о нём и, может быть, даже о спрятанной под пальто ноше.
Убрав свёрток за подкладку портфеля, к тетради, Бехтеев лёг на лавку не раздеваясь. Сон не шёл. Он снова видел Студенцы такими, какими их оставил: крыльцо старостиной избы с брошенными в грязь досками, Фрола у перил, кресты на листах, рыжего пса с репеем в хвосте. Теперь там стояли пустые дворы с распахнутыми дверями, и во всей деревне не осталось никого, кто мог бы открыть рот.
От этой мысли ему стало легче раньше, чем он успел этому воспротивиться. Только следом лицо обдало жаром, хотя в тёмной избе его никто не мог увидеть. Он лежал и радовался чужой беде. Отвернувшись к стене, глава комиссии не сомкнул глаз, пока в бане не погас свет.
* * *
Пообещав ещё осенью приехать весной в Угрюм, Матвей Филатович Оболенский так и не собрался в дорогу. В конце апреля Платонов позвонил сам и сказал, что в начале мая его ждут дела, а перед этим наведается в Посад. Цель визита он уместил в одно слово: «Спарринг». По магофону сюзерен в последнее время говорил так скупо, что князь заподозрил в нём бережливость, недостойную государя.
Вертолёт сел за дворцовым парком второго мая, ровно в десять. Через четверть часа гость уже стоял во внутреннем дворе в простой полевой куртке и оглядывал галереи, прикидывая, откуда удобнее стрелять. Посмотреть на поединок собрались все, кто сумел найти предлог: караул, старые гвардейцы, помнившие Гон, порученец Трофимов с полотенцами, перекинутыми через руку, и молодые преподаватели из угрюмской академии, приехавшие зимой. Заметив учителей на верхней галерее, князь развеселился. Отказать себе в удовольствии посмотреть, как Платонов будет гонять по истёртым плитам хозяина Посада, не смог ни один из них, и кто-то, судя по шороху монет, уже бился об заклад.
Отдав пиджак Трофимову, Оболенский закатал рукава до локтя, как перед операцией. В правой руке он держал полуторный клинок Сумеречной стали с изогнутой гардой, крупным красным кристаллом Эссенции в навершии и рунами на лезвии. Выковал его стоявший сейчас напротив человек. Князь когда-то заказал его, желая проверить мастера на честность, а получил лучшее оружие в своей жизни. Платонов, к его удивлению, взял в дворцовой оружейной самый обычный прямой меч с потёртой кожей на рукояти и теперь пробовал баланс.
– Без магии, Матвей Филатович, – предупредил гость. – Только сталь.
– А моё лечение? – Оболенский приподнял бровь. – Его тоже прикажете оставить в покоях?
– Лечитесь сколько угодно. Иначе какой смысл драться с целителем?
– Тогда счёт я пришлю вам, как сюзерену, – пообещал Оболенский.
Начал князь сам, широким косым ударом сверху, привычным ещё со времён дедова фламберга. Платонов не стал его встречать. Шагнув в сторону, он пропустил клинок мимо плеча и почти лениво чиркнул остриём по голому княжескому предплечью. Гвардейцы у стены загудели при виде крови, потёкшей по коже. Оболенский даже не взглянул на порез, затянувшийся раньше, чем первая капля упала на плиты.
Следующие минуты научили его большему, чем три года упражнений с собственной гвардией. Двигаясь скупо, без единого лишнего шага, Платонов всякий раз оказывался не там, куда приходился удар. Его клинок находил бреши в защите, о которых Оболенский не подозревал: под локтем, у колена, над ключицей, под самой подмышкой. Князь пропускал удар за ударом. Раны он залечивал на ходу и вскоре начал этим пользоваться. Подставляя плечо под чужую сталь, чтобы подойти на расстояние вытянутой руки, он бил в ответ, пока порез ещё не закрылся.
Боли он почти не замечал. В Гон, на площади Трёх Колодцев, Стрига прошила его когтями насквозь, через грудь, живот и бедро. Другая откусила ему левую руку по локоть, и за три удара сердца из культи выросла новая. Боли и клинков он давным-давно не боялся.
Даже в бою целитель следил за противником глазами лекаря: смотрел, как ходит грудь и бьётся жилка на шее. Дыхание у Платонова не сбивалось, пульс оставался ровным, и князь понимал, что сюзерен пока только примеривается к нему. Это уязвляло его сильнее любого пореза.
Тогда Оболенский пошёл дальше. Приняв клинок Платонова в бок, глубоко, до рёбер, и зажав его собственным телом, он рубанул сверху. Высвободив меч, гость всё-таки отбил удар, но только в последний миг, и Сумеречная сталь распорола ему рукав от плеча до локтя. Жилка на шее Платонова дрогнула и забилась чаще. Тут сюзерен впервые с начала поединка улыбнулся.
Дальше всё кончилось быстро. Шагнув вплотную, Платонов связал меч князя своим и повёл его вниз, к плитам, а ещё через миг холодная сталь легла Оболенскому на горло.
– Довольно, – сказал Платонов.
– Пожалуй, – согласился князь, чувствуя, как в боку срастаются мышцы. – Зато мне шрамов не остаётся, а вам теперь рукав зашивать.
На верхней галерее захлопали, сперва робко, потом вовсю, и старые гвардейцы у стены застучали ножнами по сапогам. Кто-то из учителей со вздохом отсчитывал монеты соседу: ставил он, видно, на то, что князь не продержится и минуты. Платонов опустил меч и с удовлетворением осмотрел свой распоротый рукав.
– Подставиться под клинок, чтобы достать противника посильнее, пробуют многие, – заметил он. – Только делать это раз за разом до вас не мог никто.
Резерв у Матвея Филатовича просел на добрую треть, и бок ещё ныл там, куда вошёл клинок. Взяв у Трофимова полотенца, оба ушли в тень галереи, к каменной скамье у фонтана. Оболенский вытер лицо и шею, а потом, не меняя тона, заговорил о другом.
– Раз уж речь зашла о честной борьбе, Прохор Игнатьевич… Аудиторы вашего Стремянникова который месяц не вылезают из моих счётных книг. Мой казначей за всю службу не слышал столько вопросов и теперь пьёт прописанные ему сердечные капли строго по часам.
Всю жизнь он правил Посадом сам и ни перед кем не отчитывался в расходах, а после каждого визита аудиторов стал ловить себя на том, что невольно перечитывает собственные распоряжения.
Платонов не улыбнулся.
– Аудит входил в условия ещё в сентябре, Матвей Филатович. В Коврове и Иванове он шёл точно так же, и ни для кого я порядка не менял.
– Я и не прошу менять, – отозвался Оболенский. – Я жалуюсь. Это разные вещи, и ворчать в моём возрасте получается куда лучше, чем меняться.
Проводив взглядом Трофимова, уносившего полотенца, гость заговорил о том, ради чего, как теперь понимал князь, и затевался весь этот спарринг. О создании Врачебной лиги он рассказал коротко, как о решённом деле: кто её строит, по какому экзамену в неё принимают и почему на месте Гильдии нельзя оставлять пустоты.
– Я хочу, чтобы её возглавили вы, – закончил Платонов. – Посад остаётся за вами, одно другому не мешает.
– У вас есть моя племянница с её талантами в медицине, есть итальянец, который перекричит любого профессора, – Оболенский развёл руками. – Зачем вам старик, который половину жизни провёл на троне?
– Главу Лиги должны признать все сразу: маги, веками державшие обычного лекаря за коновала; врачи без дара, помнящие, как их давила Гильдия; чужие княжества, потому что вступать в Лигу смогут и их лекари. Для этого нужен сильный целитель с именем и с собственной землёй, на которого никто не посмотрит свысока. Вы такой и есть, – Платонов чуть усмехнулся. – А теперь вы ещё и мой вассал, так что далеко за вами ходить не придётся.
Что даст вступление чужих лекарей, князь сообразил раньше, чем гость договорил. В Лиге им предстоит сдавать экзамен по заданиям, составленным в землях Платонова, и лечить по его стандарту. Значит, каждая чужая больница, работающая по нему, начнёт зависеть от Угрюма: от проверки, от поставок, от людей, выученных у сюзерена. Чем больше княжеств перейдёт на этот стандарт, тем дальше за границами станут считаться с Платоновым, причём не из страха, а потому, что без него хуже лечат. Монополия, отметил про себя Оболенский, только устроенная иначе, чем у Гильдии.
Ответил он не сразу. Аудиторы и тревоги казначея были здесь ни при чём, и князь это знал. Сколько он себя помнил, государственные дела занимали его несравнимо сильнее, чем больные, и лечить ему удавалось урывками: свою ношу он видел в правлении. Так его воспитал отец. Мальчишкой Матвей мечтал о лекарском ремесле, но старый князь накрепко вбил сыну в голову, что мудрый правитель спасает больше людей, чем любой целитель. Восемь лет назад он так и не вылечил Свена Эрикссона, самый тяжёлый свой случай: осколок в позвонке принца нашли и вынули без него.
Пока он сидел на троне, другие ушли в любимом им ремесле далеко вперёд. Только сейчас Оболенский начинал понимать, как устроено княжество сюзерена. В землях Платонова князь был лишь средним звеном управления: многое из того, что прежде он решал сам, теперь вели Приказы Угрюма, и свободного времени у него с каждым месяцем прибавлялось. Лига возвращала его туда, где он всегда хотел быть: к больным и к тем случаям, которые раздражают своей загадочностью. Впервые за много лет он мог позволить себе стать скорее целителем, чем правителем, и мальчишеская мечта, которую отец когда-то запретил сыну, наконец сбывалась.
– Я согласен, – сказал Оболенский.
По старой привычке он прижал два пальца к запястью. Сердце билось чаще, чем во время поединка.
[1] Madonna santa (итал.) – «Пресвятая Мадонна», восклицание изумления или ужаса.
[2] Porca miseria (итал.) – восклицание досады, примерно «чёрт побери».




























