444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Саша Токсик » Император Пограничья 33 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Император Пограничья 33 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 20:30

Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"


Автор книги: Саша Токсик


Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Германн с Трофимовым унесли подписанные листы, и мы остались вдвоём. Оболенский поправил ножны, и в карих глазах у него мелькнула усмешка.

– Хотите знать, зачем я тогда заказал вам этот клинок? Я сказал вам, что хочу проверить, не случайна ли ваша удача. Это была половина правды. Меч мне не требовался: свой клинок меня устраивал, и рубил он вполне сносно. Мне хотелось знать, держит ли ссыльный воевода слово, данное князю, когда тот не может принудить его к этому. Я ждал, вспомните ли вы о заказе, когда вам станет не до того. Вы вспомнили перед самым Гоном, а через пару дней после него клинок лежал у меня на столе. Тогда я и решил, что на вас можно ставить.

Никакой проверки я тогда в этом заказе не видел: я просто дал слово, и этого было достаточно.

– За вами ещё спарринг, Прохор Игнатьевич, – сказал Оболенский уже у двери. – Весной, после приезда ваших учителей, я навещу вас снова.

Три года назад он отложил наш поединок до того дня, когда получит меч. Клинок давно был у него, а спарринг мы так и не провели, и, судя по его тону, забывать о нём князь не собирался.

Оболенский уехал, и через минуту, постучав для порядка, в кабинет вошёл Коршунов. Садиться он не стал, и по его хмурой физиономии я понял, что новость он принёс из тех, от которых, по его словам, тянет подгоревшей кашей.

– Прохор Игнатич, над стройкой воронья стая кружит. За один этот месяц к ней примерялось больше чужих людей, чем за всё лето.

Глава 4

– Садись, Родион, – я кивнул на кресло, ещё тёплое после Оболенского. – Раз уж принёс сводку, читай её всю и по порядку.

Опустившись в него, Коршунов раскрыл папку и перелистал страницы до начала. Докладывал он всегда одинаково: сперва то, что укладывается в одну фразу, потом то, ради чего пришёл. Я давно к этому привык. Торопить его я не стал, хотя после его слов с порога под рёбрами у меня неприятно потянуло.

– По прочему коротко, – начал он. – В Москве и Твери тишь да гладь, а Пермь как копила наёмников, так и копит. Парижские ниточки от Шартье тянем потихоньку, чтобы не порвать. Теперь Гаврилов Посад.

Перевернув лист, он разгладил его ладонью.

– За октябрь к объекту по проекту «Гунгнир» пытались пристроиться двадцать три чужих человека. Девятеро нанимались к Чернышёву на стройку: землекопами, плотниками, один даже поваром в артель, хотя готовить, говорят, не умел вовсе. Шестеро шли на железнодорожную ветку, путейцами и грузчиками. Восьмеро зашли через поставщиков: приказчики, экспедиторы при вагонах, один весовщик на станции. Одиннадцать мы взяли тихо, никто и не чихнул. Повара, кстати, нам сдали те, кого он кормил: сказали, шпион шпионом, а за такие щи и без шпионства бы прибили. Двенадцать гуляют под присмотром. Скармливаем им дезу[1].

– Что-то многовато для одной стройки.

– Оно и понятно, Прохор Игнатич. Стройка большая, своими людьми её не закрыть, и всех, кого не хватает, берём со стороны. Через них чужие и пытаются прошмыгнуть. На других объектах люди у нас свои, а здесь ворота поневоле нараспашку, вот к ним и тянутся. Столько народу, сколько в Гаврилов Посад, не лезло больше никуда в княжестве.

Что именно растёт за забором, Коршунов не упоминал: для его работы хватало сведений о тех, кто пытался туда попасть.

– И что, по их мнению, я там прячу?

– Тут, ядрёна-матрёна, самое занятное, – начальник разведки вытащил из папки отдельный листок, исписанный мелким почерком. – У тех двенадцати мы читаем переписку, смогли настроить перехват сигнала на ближайший коммуникационный менгир. А пишут все одно и то же, будто сговорились. Мол, вы в Гавриловом Посаде отливаете пушку, какой свет не видывал, сверхтяжёлую, осадную, чтобы по ветке подкатить её к барьеру Бастиона. К какому именно, тут они спорят.

Он принялся загибать пальцы.

– Рассуждают они так. К маленькому Посаду тянут целую ветку, значит, возить туда будут что-то очень тяжёлое. Металл и топливо идут туда вагонами, значит, там что-то отливают. Дальнее крыло закрыто даже для своих, а деньги уходят огромные, значит, изделие одно, и стоит оно как хорошая войнушка. А Минск вы уже брали, и все ждут, что следующими будут Париж или Берлин, судя по тому, какие нежные чувства питают к вам герцоги. Вот у них всё и сошлось в эту пушку. Складно, ничего не скажешь.

Он замолчал и ждал, что я скажу.

– Одного не пойму, – сказал я. – Рельсы у меня пока соединяют три города: Угрюм, Владимир и Муром. Как мы собираемся докатить по ним пушку до Парижа или Берлина?

– Видать, верят, Прохор Игнатич, что при вашей-то силе вы и до самой Европы рельсы протянете, – хмыкнул Коршунов. – Подумаешь, пара тысяч километров.

Я улыбнулся, и улыбка вышла недоброй. Чужие разведки гонялись за фантомом, собранным ими же из вагонов и рельсов, и тратили на эту погоню людей и значительные деньги. Опровергнуть их версию можно было лишь одним способом: показать, что там на самом деле. Делать этого я не собирался, а значит, пусть верят и дальше. Стройку, пущенную перед моим отъездом в Швецию, их выдумка прятала лучше любого режима повышенной безопасности Веремеева, а сама ни в какой охране не нуждалась.

Нашлась у неё и вторая польза. Закрытое крыло агенты считали литейным цехом для ствола, а за тем же забором с прошлого года копировали детройтские машины. Раз чужая версия уже объясняла строгую охрану, о копиях в донесениях не появится ни слова.

Посмотрев на мою улыбку, Коршунов, похоже, решил, что чужим агентам сейчас не позавидуешь.

– Чьи люди? – спросил я, откинувшись на спинку кресла.

– Из двадцати трёх восемь берлинских и семеро парижских, – он сверился с листком. – Остальные вразнобой, по одному-двое. По почерку похожи на Варшаву, Баку, Милан и Куско, но с ними ещё разбираемся.

Летом Габсбург и Меровинг оплатили Вадбольскому мою смерть. Не получив её, герцоги прислали людей считать вагоны на моей ветке. Как-то обмельчали враги…

– Тех двенадцать человек не трогай, – распорядился я. – Пусть носят хозяевам то, что мы им покажем.

– Так точно. Покажем им, Прохор Игнатич, такую пушку, что в Берлине ахнут.

Закрыв папку, он ушёл, а я ещё посидел, перебирая в уме его цифры. До первой плавки у Арсеньева оставалось около двух месяцев, и каждому дню, потраченному герцогами на поиски ствола, я только радовался.

* * *

В конце октября «Кулак», ударный отряд из полутора сотен одарённых и усиленных Стрельцов, затемно выехал на машинах из Владимира. До северо-восточного рукава Ухры на ярославском участке колонна добралась в начале восьмого, когда над водой ещё стоял туман. Выход назначали на другой день после смотра, однако в ту же ночь зарядили дожди. За неделю рукав поднялся и разлился по старицам. Брать гнездо собирались по низкой воде, поэтому штаб отложил работу, и лишь на днях уровень вернулся к прежней отметке. Вслед за дождями ударили первые заморозки. До ледостава было ещё далеко, но по утрам у берегов уже схватывалась тонкая корка, а этот рукав, как знали в штабе, замерзал раньше других, так что ждать дальше было нельзя. Вчера вечером дежурный продиктовал Долматову по магофону два слова: «Выход утром».

Командующий находился в отъезде. Куда уехал барон, в штабе не знал никто, а спрашивать о таком у Огнева было не принято. Отряд вёл Долматов один, и капитанские погоны, полученные три недели назад на полигоне, всё ещё лежали на плечах непривычной тяжестью.

На берегу их уже ждали. Рота ярославского полка стояла цепью вдоль кромки леса, а у своей машины, грея ладони о жестяную кружку, переминался полковник Дьяков, грузный и румяный, в расстёгнутой шинели. Шагая к нему, Долматов приготовился к худшему.

Дьяков, славившийся на весь корпус острым языком, над скороспелыми офицерами подшучивал с удовольствием. Участок был его, рота его, а перед ним стоял капитан, ещё в сентябре ходивший даже не в лейтенантах, а в сержантах. Долматов ждал, что полковник сейчас начнёт помыкать им: заставит согласовывать каждый шаг, а если что-нибудь пойдёт не так, отпустит шуточку при всей роте.

Ничего этого не случилось.

– Капитан, – Дьяков первым шагнул навстречу, – пока работаете, участок ваш. Мои в воду не полезут и под руку соваться не будут, а если тварь выскочит на берег, встретим, как положено.

Сунув кружку адъютанту, он расстегнул планшет и вынул сложенную вчетверо карту, на сгибах протёртую до мягкости.

– Держите. Относительно свежий промер. Мои ребята весь февраль просидели на этом льду с шестами и лотом, через каждые двадцать шагов лунка, двое пальцы поморозили. Вот глубины, – он постучал ногтем по столбикам цифр, – а здесь, у излучины, яма. Самое глубокое место во всём рукаве.

Долматов развернул карту. Рукав был прочерчен на ней от устья до верхнего плёса, и вдоль русла тянулись цифры, где аккуратные, а где кривые: писали их, видно, не снимая варежек. На полях кто-то вывел: «Лёд 60 см».

– По информации с буёв Бздыхи вернулись в рукав перед рассветом, – добавил полковник. – Ночью ходили на плёс, а в шестом часу ушли обратно. Мой человек всю ночь просидел у приёмника.

Порядок Долматов расписал ещё в дороге, и люди разошлись по местам без лишних команд: криомант постарше поднял поперёк устья ледяную гряду, чтобы твари не ушли в основное русло, усиленные Стрельцы с зажигательным гелем растянулись цепью вдоль рукава, стрелки со штуцерами и огнемётчики заняли песчаные косы у излучины, а оцепление Дьякова держало берег.

В кузове третьей машины лежали два ящика детройтских глубинных бомб, сохранившихся с зачистки Рыбинского моря. Предписание их не требовало, но накануне Долматов всё же выписал их со склада: возить лишний вес казалось ему дешевле, чем посреди работы звонить в штаб и просить то, чего нет под рукой. За годы службы он усвоил, что начальство охотно даёт всё, кроме того, что нужно прямо сейчас.

Гидромант, худой костромич с обветренными скулами, стоял по колено в воде у излучины и магией вёл перед собой мутную полосу геля, собирая её к яме. Кисти он то и дело встряхивал: рядом с Бздыхами у магов всегда кололо пальцы. Вдруг он остановился и опустил руки.

– Капитан! Яма глубже, чем на карте. Метра на полтора, не меньше.

Разложив карту на капоте, Долматов прижал её ладонями. Зимой, подо льдом, воды в рукаве стояло больше, чем сейчас, так что теперь яма должна была оказаться мельче прежнего, а вышла глубже. Значит, с зимы её кто-то углубил, потому что при здешнем ленивом течении ямы скорее заносит илом, чем вымывает. Выходило, что яму вырыли твари, как на Рыбинском, где они сидели в подобных выемках вокруг центральной и выдавить их на поверхность так и не удалось. Гнездо пряталось ниже, чем доставали лёд и гель, и весь порядок, расписанный в дороге, бил бы по пустой воде.

Звонить в штаб Долматов не стал. Решать предстояло ему, и решение лежало в кузове третьей машины.

Вот не зря взял!..

На Рыбинском глубинные бомбы наводил барон Пожарский, читая остеомантией кости тварей и показывая, где сбрасывать заряд. Барона здесь не было. Зато на капоте лежала зимняя карта, и по ней выходило просто: яма там, где дно сегодня ниже зимнего, а гидромант только что нащупал это место своим даром. Туда и следовало забить заряд. Зимние лунки ярославцев окупились сегодня сполна.

– Бомбу к излучине! – приказал Долматов. – И мосток.

Выйдя к воде, второй криомант повёл жезлом. От косы через протоку побежала ледяная дорожка в две ладони толщиной и встала над ямой, похрустывая. Сняв с машины болванку, ради которой обычным Стрельцам пришлось бы звать ещё двоих, двое усиленных бойцов донесли её на плечах по мостку и по команде скатили в воду. Обратно они рванули раньше, чем тяжёлый всплеск успел разойтись кругами.

Через несколько секунд глубина вздрогнула. Над ямой вспух тугой горб, разошёлся кольцами и опал, выбросив на поверхность фонтан ила и рваной травы, а следом на мелководье полезли твари.

Их оказалось больше сотни. Первыми выкатились Трухляки, оглушённые, без брони, целыми десятками. За ними поднялись Стриги в серой хрящевой броне поверх костяка, два десятка, а последней всплыла одна заметно крупнее остальных, с раздутым загривком. Вся эта масса рванула к устью, туда, где твари всегда уходили в большое русло, и с разгону ударилась в ледяную гряду.

Та затрещала, но устояла: криомант постарше тут же нарастил её снова. Трухляков выкосили одарённые: полсотни автоматов ударили с кос разом, и мелководье вскипело от пуль. Броню Стриг пули не брали, и на них пошла в ход связка, отработанная на полигоне, только мишеней здесь было два десятка, и все живые. Усиленные бежали вдоль берега, на ходу швыряя в воду склянки с гелем, гидромант гнал волну к отмелям, и поток выбрасывал на косы облитых гелем Стриг одну за другой. Под жезлом второго криоманта броня за удар сердца белела от инея, штуцеры били почти разом, и промёрзший хрящ лопался со стеклянным хрустом. Огнемётчики кидались к кромке: гель вспыхивал синевато-рыжим пламенем, не гаснущим даже в воде.

Долматов следил за одной Стригой, третьей с краю. Вылетев на косу почти целиком, она стряхнула воду с брони и рванула к берегу. На неё лёг иней, штуцер ударил, по боку пошла трещина, и в неё плеснуло огнём. Стрига пробежала ещё два шага по песку, волоча за собой горящий хвост, и рухнула.

Одна всё-таки прорвалась. На косу её не вынесло, а бросило в протоку шириной с траншею у самого берега, и тварь понеслась по ней прямо на оцепление. Ярославцы встретили её залпом. Пули с визгом отскочили от брони: издали хрящ держал даже крупный калибр. Выскочив на берег, тварь сбила с ног Стрельца, не успевшего отпрыгнуть, и навалилась на него.

Рядовой из соседней пары мгновенно отреагировал: песок под тварью вздыбился и комом обхватил ей лапы, и она, уже нависнув над Стрельцом, на миг застряла. Этого хватило. Дьяков, вскинув винтовку к левому плечу, всадил ей пулю в разинутую пасть, где брони не было, а с косы уже нёсся Гуляев с огнемётом, так и не отрастивший опалённую на учениях бровь. Упавшего товарищи выдернули из-под неё за ремни разгрузки, и пламя ударило в тварь в упор. Она закрутилась на месте, расшвыривая горящий песок.

Последней взяли крупную, ту, что ночами выходила на плёс. Она не билась о гряду и не лезла на косу, а держалась глубины, и стоило ей развернуться, как Стриги поворачивали следом: она и вела гнездо. Гидромант выжал воду у неё из-под брюха и вышвырнул тварь на мелководье. Броня у неё оказалась толще, и штуцерам пришлось бить трижды, прежде чем хрящ поддался. Огонь добрался до кости, и над рукавом повисла жирная копоть.

Раненых набралось трое, обошлось без убитых. Ярославского Стрельца, сбитого на берегу, тварь успела прихватить за предплечье, и ротный санитар уже накладывал ему шину. Одного из усиленных хвостом сбросило с косы в воду, и выловили его с двумя сломанными рёбрами и с такой бранью, что слышно было у самого устья. Санитар потом уверял, что по силе голоса о ране судить надёжнее, чем по крови: раз человек так ругается, жить он будет. Третьим он записал криоманта, державшего гряду: перестаравшись с ней, тот надорвал резерв и сидел теперь на ящике, запрокинув голову и прижимая к носу платок.

Кристаллов Эссенции вынули двести шестьдесят восемь, почти все крошечные. Малых набралось сорок два, все из Стриг. Пересчитав их сам и вписав в опись, Долматов только после этого достал магофон.

– Дежурный, – бросил он, когда штаб ответил. – Гнездо в северо-восточном рукаве Ухры уничтожено, убитых нет, раненых трое, кристаллы по описи.

– Принято, – отозвался собеседник и отключился.

Дьяков подошёл, когда огнемётчики уже сворачивали шланги. Шинель у него до пояса покрывали брызги ила, а на щеке чернела полоса копоти.

– Капитан, – начал он, глядя не на Долматова, а на обгорелую тушу на берегу, – тот, что тварь песком придержал, рядовой Пахомов. Дар у него слабенький, и на монастырские курсы я его не отпустил: жалко было отдавать хорошего стрелка. И ещё ефрейтор Ляхов из второго взвода, гидромант. Вода у него слушается не хуже, чем у вашего костромича, только сам он молчит, потому что скромный. Запишите обоих на следующий отбор.

Долматов достал из планшета разлинованный от руки лист. Почти десять месяцев на нём прибавлялось по одной фамилии, пока не собрался отряд, и внизу ещё оставалось место. Вписал он одного Ляхова и поставил напротив вопросительный знак: галочка появлялась только после отбора.

– Пахомова пошлите на монастырские курсы, господин полковник, – сказал он, убирая лист. – Там ему дар разовьют, а в «Кулак» я беру тех, кто уже сейчас бьёт в полную силу, иначе толку от них не будет.

– Карту оставьте себе, – добавил полковник, уже уходя к своей роте. – Мне она теперь без надобности, а вам ещё пригодится.

* * *

Первый выпуск Академии Угрюма сдавал экзамены в последнюю неделю ноября, когда снег наконец лёг всерьёз и перестал таять к полудню.

Обошлись без банкетов и речей в парадных залах. Леонид Карпов, прежде преподававший в Муромской академии, рассказывал мне, что там выпускной экзамен по стихийной магии сдают перед гостями, и комиссия ставит отдельный балл за изящность соматических компонентов, проще говоря, пассов руками. Я спросил тогда, ставят ли такие оценки Бездушные, и ректор посмеялся. У нас экзамены проходили на полигонах, где выпускники решали практические задачи, а не тянули билеты.

Теоретический экзамен прошёл за два дня до практического и без гостей: смотреть там было не на что, а лишние глаза только сбивали бы отвечающих. Билетов не было и на нём. Практику в Угрюме ставили во главу угла, однако одной практики мне было мало. Маг, которого годами натаскивают на десяток заклинаний, применяет их быстрее и чище иного выпускника академии, и в деле такие маги нужны. Он знает, как делать, но не знает почему, и когда заклинание поведёт себя не так, как его учили, или задача окажется непохожей на учебную, опереться ему будет не на что. Выпускник, который понимает, отчего заклинание действует именно так, найдёт решение и там, где готового способа нет. Поэтому всю учёбу преподаватели спрашивали студентов, почему заклинание сработало так, а не иначе, и как ещё можно было поступить, а на занятиях устраивали споры: одни защищали способ, другие искали в нём слабые места. Экзамен проверял, что из этого вышло.

Каждому выпускнику давали несколько задач, взятых из настоящих случаев. В одной огненный шар пироманта ушёл в сторону от цели, в другой щит лопнул, продержавшись вдвое меньше положенного, в третьей руна на артефакте погасла через неделю после гравировки, в четвёртой заклинание, которое у одного мага выходило ровно, раз за разом срывалось у напарника, стоявшего рядом. Записи о таких случаях вели наспех, и экзаменаторы нарочно их не дополняли: в бою никто не даст магу полных сведений. Причина обычно пряталась в мелочи, которую писавший не счёл важной, а иногда её в записи не было вовсе, и тогда требовалось назвать, что нужно выяснить и как. Последней задачей был отчёт о чужом бою: двое геомантов и гидромант держали брод против Стриг, и отвечающий разбирал каждое их решение, предлагал своё и объяснял, чем оно лучше и чем хуже. Затем экзаменатор менял в задаче одно условие, например делал ночь вместо дня или оставлял гидроманту половину резерва, и спрашивал, что теперь изменится и что делать в новых условиях. Каждый вопрос кончался словом «обоснуйте», и ответ без обоснования не засчитывали, даже верный. Вызубренный учебник на таком экзамене не выручал: ответ приходилось выводить из того, что есть, и честно отмечать, где кончаются факты и начинается догадка. По ответам было видно, кто из выпускников со временем поведёт отряд, а кто займётся разработкой новых заклинаний.

Комиссия сидела в судейской ложе над полем: Карпов, седобородый, с пальцами музыканта, которые он то и дело прятал от холода в рукава, пятеро наставников и наблюдатель от Академического совета, молодой человек из фракции Старицкого с портфелем, набитым печатями. Я устроился там же, с краю. На балконе главного корпуса, в шубе нараспашку поверх чёрного сюртука английского сукна и с золотой цепью на груди, стоял Посадник. Новгородский Совет купцов за эти годы утроил целевое обучение в Угрюме, и сегодня выпускники, учившиеся на деньги Совета, сдавали экзамен у Михаила Степановича на глазах. После диплома им предстояло отработать на Великий Новгород, оплативший их учёбу.

Боевикам досталась полевая задача. Пятёрка выпускников спускалась в старый карьер за полигоном, куда с утра загнали десяток Трухляков, и выводила со дна «уцелевших», набитые соломой чучела в тулупах. Внизу не должно было остаться ни одного. Третью группу прижали у дальнего откоса: двое Трухляков вывалились из-за камней прямо на тех, кто нёс «уцелевших», и замыкающий, пиромант Тимофей Гнедых, сын кожевника, сжёг обоих раньше, чем товарищи успели бросить ношу. Из карьера он вылез последним, с двумя чучелами на плечах вместо одного: второе обронил кто-то из своих, бросившись бежать. Всё это время я смотрел из ложи, не вмешиваясь, и, когда пиромант перевалил через край, отметил его про себя.

– Второе-то зачем тащил? – окликнул его наставник.

– Так наше добро, – удивился Гнедых. – Не оставлять же.

Целевиков ждала задача прикладная. Им предстояло провести «караван» из трёх саней по лесному полигону, через завал и по ломкому льду ручья, и довезти «груз» в целости. В ящиках на санях стояли стеклянные колбы с подкрашенной водой, и каждую разбитую считали так же строго, как упущенное в карьере чучело. Почти все разносили завал ударами стихий, не жалея резерва, и гнали сани через ручей с ходу, рассчитывая проскочить, пока лёд держит, и у них под рогожей звенели осколки. Невысокая девушка с толстой косой под форменной шапкой, криомантка Дарья Сенцова, дочь мельника из-под Мурома, обвела обоз вокруг завала по просеке, а у ручья остановилась и наморозила поверх ломкого льда настил в ладонь толщиной. Ей записали худшее время в группе и ни одной разбитой колбы.

Регистраторы, фиксировавшие на нашем турнире скорость и точность участников, стояли у каждой площадки. Летом Совет утвердил единый для всех академий образец диплома и правило: практическую часть экзамена принимать только по записям этих артефактов. Поэтому наблюдатель после каждой пятёрки обходил треноги, проверяя оттиски на кристаллах, а Карпов ходил за ним следом, делая вид, что ничуть не волнуется. Ради нового диплома я и перенёс выпуск с весны на осень. Весной курс получил бы бумаги, которые Совет сам же отменял.

Вечером, уже без гостей, наставники разобрали с каждой пятёркой её задачу: почему выпускники выбрали именно этот путь, как ещё можно было поступить и что изменилось бы, окажись лёд крепче или Трухляков вдвое больше. Вопросы звучали те же, что на теоретическом экзамене, только случай на этот раз у каждого был свой.

Распределение назначили на следующий день, в главном зале академии. Зимой, когда Дитрих, выпросив для Ордена кафедру, рассчитывал через неё первым узнавать, кого звать после выпуска, а Стрельцы уже присматривались к тем же студентам, я обещал объявить правило разом для всех, и сегодня оно работало впервые. До диплома из академии не увели никого. Без правила выпускников растаскивали бы по коридорам: кто первым подошёл и больше посулил, тот и увёз «самородок». Теперь все предложения лежали на виду одновременно, каждое слово за каждым столом слышали соседи, и переманить кого-то втихую стало невозможно. Выбирал сам выпускник.

Столы стояли вдоль стен: Стрелецкий корпус, армейский Корпус боевых магов, Орден с кафедрой Дитриха, новгородские торговые дома и купеческие гильдии, всевозможные ратные компании, фабрики и мануфактуры, академия Сергиева Посада и Бастион. Между ними с утра ходили выпускники, сперва поодиночке и робко, потом гурьбой, и к полудню в зале стоял гул, как на ярмарке. Целевики Посадника расходились по договорам, подписанным ещё при поступлении.

Я сидел в стороне, у окна, не подходя ни к одному столу. Стоило мне задержаться возле кого-нибудь, и полкурса решило бы, что туда идти велит князь. Правитель, который хочет, чтобы каждый выбирал сам, прежде всего должен научиться не стоять над душой.

Приказчик новгородского торгового дома, видевший вчера сани Сенцовой у ручья, сам предложил ей работу, хотя на деньги Совета она не училась. Договор дочь мельника подписала тут же. Водить обозы ей предстояло от Новгорода до Волги, на жалованье, какого её отец не видел и за год.

Долго потоптавшись перед столом Стрелецкого корпуса, где рядом с полковником Огневым сидел капитан Долматов, Гнедых наконец спросил про знаменитый «Кулак» Стрельцов. Выслушав его молча, капитан достал из планшета разлинованный лист и вписал на него ещё одну фамилию.

Фёдор Шукаловский свой выбор сделал давно. Ещё когда его мать поступила ко мне на службу, я обещал ему место в Корпусе боевых магов. Вслух армия эту часть прежде не называла: одарённых бойцов такой силы у любого государя считают наперечёт, и чем меньше соседи знали о моих, тем было лучше. Летом под Царицыном и Астраханью она шла со мной, и имя ей дали враги. Не видя ни орудий, ни расчётов и слыша только удар, похожий на гром, солдаты и наёмники Вадбольского так и не поняли, откуда по ним бьют. Пленные из их числа называли моих магов Громобоями. Прозвище прижилось в части раньше, чем о нём узнали в штабе. Разбредясь после Астрахани искать новую работу, наёмники разнесли слово по всему Содружеству, так что прятать корпус стало незачем. На распределение он впервые вышел под тем именем, которое ему уже дали. К столу Громобоев Шукаловский подошёл первым.

Двоих лучших выпускников Карпов оставил при кафедре теории, и оба согласились, хотя за соседними столами им сулили втрое больше. Пару выпускников, давно решивших преподавать, записал к себе Трофимов за столом Сергиева Посада: академии Оболенского не хватало учителей, и я обещал князю помочь. Геомантов Бастион брал в поисковые партии, и никто не спрашивал зачем: своя нефть княжеству была нужна всегда, это знали все.

Гравировщиков я отбирал сам.

Двадцать семь человек, вызвавшихся пойти по специализации рунных гравировщиков, после обеда сидели в артефакторной мастерской академии перед медными пластинами. Задача звучала просто: резцом по древнему шаблону вырезать вязь из трёх знаков, пуская по линии ровную нитку силы без разрывов и не давая ей растечься. Обходя столы, я касался каждой пластины.

У большинства линия текла: сила расползалась по меди, как чернила по промокашке, и под пальцем проступало тёплое пятно. Двое пережали, и медь под их резцами почернела. У одного парня рука дрогнула на втором знаке, и он сам отложил резец, не дожидаясь меня. У шестерых линия держалась: пластины остались холодными везде, кроме самой вязи, а по ней сила шла ровно, как вода по жёлобу.

Вязь на магоусиленных снарядах пока наносил только я. Случись со мной что-нибудь, и производство встало бы в тот же день, потому что больше её не умел класть никто. Значит, мне нужны были руки, способные подхватить эту задачу, и я выбрал всех шестерых. Через год они должны были стать мастерами, а через пять лет вокруг них выросла бы полноценная школа.

Когда я назвал фамилии, ребята покраснели, как после бани. С минуту они не верили своим ушам. Одна девушка так и не выпустила из пальцев резец: боялась, видно, что отберут.

Дипломы вручали вечером в том же зале, откуда к тому часу унесли столы.

Выпускники, одетые в одинаковую форму академии, получали один и тот же бланк, без единой строки о сословии. Карпов предлагал мне выступить, я отказался. Речи на таких торжествах произносят для родни, а родня всё равно ждала только одного слова: фамилии своего ребёнка. Всё, что я мог бы сказать, и так сидело в ближних рядах.

Когда-то, объявляя через кристалл на всё Содружество о своей магической школе, я назвал пять лет реалистичным сроком для первого выпуска полноценных магов. Вышло быстрее. Те, кто перевёлся к нам из других академий, уже прошли начальную подготовку, учить их с азов не понадобилось, и поэтому они закончили учёбу первыми. Андрей Воскобойников и Алексей Морозов пришли из Казанской, Фёдор Шукаловский из Рязанской, а Павел Одинцов из Московской, уже Подмастерьем и с безупречными бальными жестами. Сегодня, среди прочих, все четверо получали дипломы.

Остальным, выступавшим за Угрюм на турнире, предстояло доучиваться. Илья Воронов и Фёдор Кузнецов до Угрюма ни дня не учились магии, Пелагее Троекуровой дома запрещали развивать дар, а Дмитрия Полетаева отец привёз прямо к нам, не отдав в Тверскую академию. Места им достались среди младших курсов. Хлопали они товарищам громче родителей.

Академический совет некогда объявил учеников Угрюма нелегитимными магами, которых никто не возьмёт на работу, а теперь его печать стояла на их дипломах, и желающие нанять наших выпускников едва не дрались за эту честь. Я смотрел на зал и никак не мог решить, чего во мне сейчас больше, гордости или облегчения.

В третьем ряду, среди родителей, сидел граф Лаврентий Одинцов, дородный, в шубе на соболях, с хитрыми глазами человека, пережившего трёх костромских князей. Графский титул он в своё время выторговал у меня за свою лояльность, никогда не стесняясь называть её товаром. Для меня эта сделка с тех пор окупилась с лихвой: двести тысяч, вложенные им в Угрюм, и его торговые связи в трёх княжествах приносили моему хозяйству больше пользы, чем иная мануфактура. Рядом с ним устроился отец Дарьи Сенцовой в овчинном тулупе, и они вполголоса спорили о цене на овёс. Мужик не уступал. Граф посмеивался, и ни тот ни другой не считал такое соседство зазорным, по крайней мере в этих стенах. Когда академия только открывалась, оно обернулось бы скандалом, а теперь в зале никто даже не повернул головы: привыкли.

Посадник смотрел на зал с балкона, пока Карпов не вручил последний диплом. Потом, надев шапку, он ушёл, так и не проронив ни слова. Свою прибыль он, похоже, досчитал, не сходя с места.

Этой осенью многое впервые обошлось без меня и моего брата: с гнездом Водяных на Ухре разобрались без барона, выпускники выбрали столы без моей подсказки, а через год вязь будут класть шесть чужих рук. Ради этого я всё и затевал, и всё равно это было непривычно.

Система постепенно выстраивалась.

[1] Дезинформа́ция – заведомо ложная или искажённая информация, предоставляемая противнику, жертве или деловому партнёру для более эффективного ведения боевых действий, сотрудничества, проверки на утечку информации.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю