444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Саша Токсик » Император Пограничья 33 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Император Пограничья 33 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 20:30

Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"


Автор книги: Саша Токсик


Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Вдоль стен снова стояли треноги с артефактными камерами, передававшими изображение в «Эфирнет» и на канал Суворина. Каждый штатив в зале я чувствовал, не оборачиваясь, поэтому знал, что операторы нашли Великого князя раньше, чем Светлана дошла до трибуны: стальные шарниры один за другим провернулись в сторону третьего ряда.

Все сорок мест оказались заняты. Каждый пристроил портфель на коленях и придерживал его так бережно, что я заподозрил: у половины там лежит обед в судочке. Прислушиваясь к негромким разговорам бояр, я быстро разобрал по обрывкам, чего они ждут. Одни считали, что княгиня попросит у Думы займ и Боярское ополчение на случай войны. Другие, косясь на посла, не сомневались, что она объявит о союзе с Воронежем.

Светлана раскрыла папку на трибуне. Главные строки соглашения она прочла ровным голосом. Белгородское княжество признавало себя вассалом Великого князя Угрюмского, а сюзерен обязывался оборонять его земли как собственные. Под текстом стояли две подписи и дата, памятная многим в зале: бумагу скрепили сразу после её избрания.

Зал взорвался. Бояре повскакивали с мест, в задних рядах засвистели. Громче всех кричали те восемнадцать, когда-то голосовавшие против неё.

– Сговор!

– Платонов посадил на трон свою куклу!

– Обман!!

Полдюжины рук разом указали на третий ряд. Все эти обвинения звучали и прежде, только теперь боярам казалось, что доказательство лежит на трибуне. Дальше «сговора» и «куклы», впрочем, никто не зашёл, и к трибуне не шагнул ни один: про судьбу Астрахани знали все, и каждый в этом зале видел, чем оно кончилось для Вадбольского. Даже те, кто тыкал в меня пальцем, косились при этом с откровенным страхом. Я не ответил. Сложив руки на груди, я следил, чтобы ни одна не сжалась в кулак: камерам только того и надо. Посол сочувственно вздохнул, и это вышло у него куда искреннее поклона.

Светлана дала залу накричаться и оправдываться не стала. Ждала она молча, положив руки на края трибуны, и шум понемногу пошёл на убыль: орать на женщину, которая не спорит, быстро надоедает.

Окна по случаю майской жары распахнули настежь, и, когда бояре снова сели и зал наконец затих, с площади донёсся голос торговки, нахваливавшей пирожки. Кто-то на дальних скамьях прыснул.

– Сегодня утром я спросила Великого князя, что он хочет от меня услышать в этом зале, – сказала Светлана, и смешок оборвался. – Он ответил мне: «Срок вышел. Решать вам». Соглашение мы условились объявить через год, когда в княжестве всё уляжется. Срок этот истёк ещё прошлой осенью.

Свою фразу я услышал со стороны и не сразу узнал: у меня она была ответом, а у неё стала доводом. Княгиня обвела взглядом ряды.

– Если бы Великому князю нужна была кукла на белгородском престоле, он взял бы город осенью десятого года. Тогда здесь стояла его гвардия, а остановить его было некому, и вы помните это лучше меня. Вместо этого он ждал полтора года. За всё это время он не прислал мне ни одного приказа и не взял из нашей казны ни монеты, а своего гарнизона в Белгороде не оставил. Вы все тому свидетели: правила здесь я, и спорили вы со мной, а не с Угрюмом. Даже сегодня Его Высочество не сказал мне, что говорить. Значит, решение принимала я сама.

Не дав залу зашуметь снова, с места поднялся посол.

– Позвольте, Ваша Светлость, – голос у него оказался мягкий, почти участливый. – Вы сами признали, что подписали эту бумагу, когда в городе стояла гвардия Платонова. Это и есть доказательство агрессии, о которой говорили в Великом Новгороде. Учтите, что Совет Бастионов спросит не только с Великого князя, но и с Белгорода.

– Об агрессии, господин посол, охотнее всех говорят те, кто забыл, кто на кого напал. Осенью десятого года на Белгород пошли полки вашего князя. Великий князь пришёл на помощь законной княгине, и его гвардия удержала ваши войска от вторжения. С нашими у Его Высочества разногласий не имелось. Тогда он помогал нам без всяких обязательств и вёл в бой лишь малую часть своих сил. Теперь сдерживаться ему незачем, и закон на его стороне. Пример у всех перед глазами: Тверь, подписавшая такой договор с Торжком, не услышала от Содружества ни слова упрёка. С сегодняшнего дня тот, кто нападёт на Белгород, пусть знает, что атакует владения Великого князя Платонова, и встретит его уже не одна гвардия, а вся армия Угрюма.

Она чуть наклонила голову, глядя послу прямо в глаза.

– Что до гвардии… Будь соглашение вынужденным, я разорвала бы его за эти полтора года, и помешать мне было некому. А я сама принесла его сюда. Подписано оно по моей воле, и обвинению вашего князя опереться не на что.

Посол сел. Зато во втором ряду поднялся грузный боярин с лиловыми от духоты щеками, из тех самых восемнадцати.

– Требую поставить соглашение на голосование! – гаркнул он. – Такие дела без Думы не решаются!

– Договоры заключает государь, – холодно ответила Светлана, даже не повернув к нему головы. – Дума его избирает, но одобрения у неё он просить не обязан. Голосования не будет.

Только теперь она повернулась к боярину и заговорила медленно, ровным голосом, каким зачитывают приговор:

– Вы перепутали, боярин: требовать в этом зале могу только я. Выборы вы проиграли полтора года назад, и с тех пор у вас один голос из сорока, а сегодня мне не нужен даже он. В последний раз судьбу Белгорода без меня решали здесь же, ночью, и мятежников потом вешали на площади, под этими самыми окнами. Вы тогда благоразумно остались дома, поэтому сегодня вам есть куда сесть. И последнее, ещё один такой окрик в мой адрес, и вас под руки выведут из зала. Уважению к собственной княгине будете учиться за дверью.

Шарниры треног провернулись ко второму ряду. Боярин оглянулся на третий ряд, но мой сосед по скамье разглядывал гербовую булавку у себя в петлице. Лиловые щёки у крикуна пошли белыми пятнами, и он сел, прижав к животу портфель. Ту Юсупову, которую мне приходилось подпирать плечом, я в ней больше не узнавал. Учить её мне было больше нечему.

Я едва удержался, чтобы не кивнуть. Отдать соглашение на суд Думы значило признать, что подпись княгини без сорока бояр ничего не стоит. Что Дума утвердила, то она же может и отменить, и тогда Дашкову хватило бы купить двадцать один голос, чтобы вассалитет кончился без единого выстрела. Поэтому Светлана и отказала, при всех и под камерами. Местные цены я примерно знал, и выходило, что купить Думу обошлось бы Дашкову дешевле, чем завоевать Липецк. Война вообще самый расточительный способ добиться того, что продаётся.

Первыми поднялись и захлопали бояре, владевшие имениями у воронежской границы. Соседствуя с Дашковым, они лучше прочих знали, чем кончилась для Липецка его защита. «Верно, княгиня!» – крикнул кто-то из них. Следом встали другие, ряд за рядом, и скоро на ногах была больше половины зала. Хлопали так, что заглушили даже голос торговки за окном. Лиловощёкий боярин так и остался сидеть, один посреди вставшего ряда.

Пока зал вставал, Светлана ни разу не посмотрела на меня, хотя, думаю, ей очень хотелось: операторы ждали именно этого взгляда. Лицом она владела безупречно, а выдали её стальные шпильки в причёске: они мелко дрожали, и почувствовать это в зале мог только я. С самого избрания наш договор лежал у неё под замком. Сегодня о нём узнали все, причём так, как решила она. Облегчение и торжество при камерах не покажешь, поэтому достались они одним шпилькам.

Прошлой осенью такой отказ кончился бы мятежом: восемнадцать проигравших только и ждали повода. Сегодня Дума стояла за свою княгиню, и это значило, что власть её окрепла. Белгород отходил ко мне, но отдавала его она сама. Сидеть сложа руки, пока за тебя выигрывают, оказалось приятнее, чем я думал.

Светлана дождалась тишины и повернулась к третьему ряду.

– Господин посол, передайте князю Дашкову: в его защите Белгород не нуждается. Пусть лучше прибережёт её для Липецка, там она нужнее.

Дипломат повернулся ко мне, видно, рассчитывая услышать от сюзерена что-нибудь помягче, и на этот раз обошёлся без поклона. Я кивнул, и больше ничего Дума от меня в тот день не получила. Посол поднялся и, одёрнув пиджак, двинулся к дверям через весь зал. Операторы вели его объективами до самого порога, и вслед ему не крикнул никто. В Воронеж он увозил простую новость: княжество Дашкову не взять, и вся страна, смотревшая трансляцию, узнала её одновременно с ним.

Остаток дня ушёл на дела, ставшие с этого утра у нас с Белгородом общими. В перерыве я вышел во двор резиденции и позвонил Евдокиму, а к вертолёту княгиня проводила меня под вечер. Лопасти уже неторопливо набирали ход. У самой подножки Светлана остановилась.

– Сегодня я закрыла дорогу к трону и собственному сыну.

Голос у неё не дрогнул, только перчатки она смяла в кулаке. Объяснять она ничего не стала, а мне переспрашивать не требовалось. Для Дашковых Пётр оставался племянником Валентины, сыном её покойного брата, и законным наследником по крови. Посадить его в Белгород «по праву» они могли попытаться в любой год, стоило парню однажды снова согласиться стать живым знаменем. Однако отныне прийти за княжеством можно было только через меня. Обещания насчёт Петра я не повторил: Светлана его помнила. Я пожал ей руку, и она отступила от винтов, придерживая подол.

– Как прошло, Ваше Высочество? – Галиев обернулся ко мне, едва я поднялся на борт.

– Я молчал.

– Значит, хорошо, – кивнул он. – Когда вы говорите, мне потом вечно приходится садиться под обстрелом.

Вертолёт взял курс на северо-восток, к Угрюму. Солнце село, и небо, ещё тлевшее закатом за левым бортом, за правым наливалось густой синевой, а внизу одна за другой зажигались деревни. Гвардейцы в салоне дремали, привалившись к переборке, а я, глядя в иллюминатор, прикидывал, с каким постным лицом посол будет докладывать мерзавцу Дашкову.

Звёзды за правым бортом начали пропадать, и гасли они не по одной, а широкой полосой. Рядом с нами поднималось что-то огромное, и поначалу я принял это за грозовую тучу. Потом оно вошло в свет бортовых огней, и я разглядел крылья, тёмно-красные и тяжёлые, с жилами, медленно ворочавшимися в толще.

Птица вся состояла из крови.

Такая же однажды легла у меня на глазах поперёк дороги под Астраханью. Размах её крыльев раза в четыре превышал длину нашей машины, однако она ими ни разу не взмахнула: шла ровно и беззвучно, не отставая от нас. Капли, то и дело срывавшиеся с кромки, рассыпались в воздухе розовой пылью. Выругавшись сквозь зубы, Галиев вцепился в штурвал.

Птица обогнала нас и замерла на пути вертолёта. На её спине сидел верхом знакомый старик в тёмном костюме, застёгнутом на все пуговицы, и, не отрывая глаз, смотрел на меня.

Глава 13

Галиев выругался второй раз, длиннее первого, и бросил машину в вираж, уводя её в сторону от красной громады. Птица качнулась следом и снова встала у нас перед носом, на прежнем расстоянии. Гаврила, Евсей и Ярослав проснулись разом. Я ещё не успел отвернуться от иллюминатора, а все трое уже сидели с оружием на коленях и смотрели на меня, ожидая приказа.

– Ваше Высочество, куда от него уходить? – пилот не отрывал глаз от стекла. – Он идёт быстрее нас.

– Никуда. Садись, – ответил я и повернулся к салону. – Оружие не поднимать. Кто выстрелит, будет объясняться со мной, если доживёт.

Галиев покосился на меня через плечо и повёл машину вниз, высматривая под собой ровное место.

– Вы ж сегодня весь день молчали, Ваше Высочество, – проворчал он. – А садиться всё равно приходится.

Мы опустились на поле между двумя перелесками, в прошлогоднюю стерню, пробитую молодой травой. Фара под брюхом машины вырезала из темноты длинный белый клин. Птица села у самого его края, в полусотне шагов от нас, и ушла в землю, как вода в песок. На её месте остался стоять сухой старик. Он ждал, заложив руки за спину, и в свет не входил.

Гвардейцам я велел выйти и встать у машины, с опущенным оружием. Спрыгнув на землю под ещё вращавшимися лопастями, я направился к нему через полосу света. Моя тень ложилась вперёд и добиралась до его ботинок раньше меня.

По дороге я успел понять, почему Иона Авдеевич дождался именно этого вечера. Пока голова Барак-хана, брошенная им самим к ногам Абулхаира в астраханской дельте, лежала незарытой, Средний жуз ещё мог передумать и уйти к Джахангиру. Несколько дней назад хан, опустив её в могилу у родовых курганов, окончательно объединил Орду. Только собрать её мало: её ещё надо сохранить, и, прежде чем решать, старик хотел проверить, умею ли я держать то, что беру. Сегодня это видела вся страна: с утра «Эфирнет» показывал из Белгорода, как Воронеж пытался отнять у меня княжество и ушёл ни с чем, хотя я за всё заседание не сказал ни слова. Говорить со мной Дондуков собирался без хана и без лишних ушей, а в Угрюме свидетели стоят на каждой стене. Гемомант, чуявший кровь на полстепи, отыскал бы вертолёт с живыми людьми не труднее, чем костёр в ночном поле. Поэтому он и перехватил меня в небе, на обратном пути.

Вблизи лицо Грандмагистра оказалось бледным до восковой желтизны, и я поймал себя на мысли, что у человека, повелевающего кровью, своей на щеках почти не видно.

Старик не поздоровался.

– Под Астраханью я весьма однозначно объяснил тебе, князь: покуда я жив, Орде единой не бывать, – проговорил он ровно, будничным голосом. – Отсюда я лечу в степь. Сейчас с Ордой ещё можно покончить малой кровью.

Он помолчал и добавил:

– Она до сих пор цела по одной причине. В дельте я выставил тебе счёт, и ты принял его на себя, не оправдываясь и не сваливая вину на других. Сердце у тебя при этом билось ровно, а тех, кто меня не боится, я давно не встречал. Потому сначала я решил тебя выслушать.

Задуманное им объяснять мне не требовалось. До следующего похода Орды старик, по его же словам, не доживёт. Когда его не станет, границу одним именем уже не прикрыть, а родне в Омске её не удержать вовсе. Собранная Орда под сильным ханом лет через десять двинется на Омск, а оттуда дальше, в Содружество. Пока Дондуков жив, её можно разбить так же, как у Иртыша, за одну ночь, и медлить он не мог. «Малая кровь» в устах человека, положившего на переправе восемнадцать тысяч, означала одно поле мёртвых вместо десяти лет войны.

Перед глазами встали родовые курганы Среднего жуза, худой Кенжебек в великоватом отцовском шлеме и седой аксакал на белой кобыле, первым из старейшин поехавший навстречу хану. Жалости к ним я не испытывал: эти люди были мне чужими. Дело было не в них.

– Я обещал хану помочь собрать Орду, – ответил я. – Под нож её не отдам. Хотите попасть в степь, начните с меня.

Воздух над полем загустел. За спиной кто-то коротко выругался и шмыгнул носом: у охраны возле вертолёта пошла кровь, а драться старик ещё и не начинал. Я пришёл в тихую и холодную ярость, проясняющую голову. Металл в моём домене отозвался сам, без приказа, и обшивка машины вместе со стволами в руках гвардейцев загудела натянутой струной. Ещё одно такое слово с любой стороны, и здесь начнётся поединок.

Расклад я знал. Архимагистр против Грандмагистра продержится недолго, а гвардейцы умрут раньше, чем поднимут оружие. Обычной магией и сталью Дондукова не достать, и единственный шанс убить его давало Королевское проклятье, древнейшее заклинание моего рода, сжигающее жизненную силу мага и превращающее её в копьё первозданного пламени. Привязанный к моей крови Фимбулвинтер частично принимает откат на себя, поэтому четверть этой силы через меч бьёт не слабее половины, пропущенной через тело. Так я добил Хлада, но перед этим мы долго изматывали его боем. Дондуков полон сил, и против него отдавать придётся вдвое больше. За четверть я заплатил неделей комы, а половина уложила бы меня на год, как когда-то после Мора. Это если удар прикончит старика. Если нет, он добьёт меня раньше, чем я упаду. Я положил ладонь на рукоять и потянул силу к руке. Руны на гарде разгорелись ярче, вены на запястье потеплели.

Старик, понимавший расклад не хуже меня, наверняка слушал моё сердце, бившееся так же ровно, как в дельте. От гемоманта не могло укрыться и то, как жар в моих венах потянулся к мечу. Значит, он знал, что я не блефую и за слово, данное хану, буду драться. Ударив первым, я лёг бы сам или оставил бы Омск без того, кто его прикрывает. Я решил убедить его, не снимая руки с меча.

– В дельте вы спросили, кто будет управлять Астраханью после моей смерти, а потом велели подумать, нужна ли мне такая ноша, – сказал я. – Так говорят тому, кому собираются оставить свою. Убьёте меня здесь, и передавать её станет некому.

Тёмные, как ночь, глаза долго смотрели на меня в упор. Потом старик разжал невидимую хватку, и я унял металл в пределах моего домена. Я снял ладонь с рукояти, и руны на гарде потускнели. За спиной Евсей шумно втянул воздух.

– Говори, – бросил Дондуков. – Зачем тебе Орда?

– Вырезав степь, вы убьёте тех, кто ходит в набег, – я выдержал его взгляд. – А то, что их туда гонит, останется. Лет через двадцать за тем же пойдут их внуки, а вас уже не будет.

– Жадность, – уронил старик. – Уж в чём, а в степной крови я разбираюсь.

– Голод, – поправил я. – У степи нет ни городов, ни заводов. Каждый Гон она пересиживает в естественных укрытиях, Твердынях, и теряет тысячи. Реликты, собранные на местах старых Волн, сбывает перекупщикам за треть цены. Чего она не может ни сделать сама, ни купить, то берёт набегом или зарабатывает наймом на чужих войнах. Сотни Тогума годами ходили на ромашкинские промыслы, и Урусов в Бугульме до сих пор держит сорок застав и хоронит своих десятками. Младший жуз прошлым летом стоял под Астраханью за деньги Вадбольского.

Старик слушал, чуть склонив голову набок, и я видел, что он считает вместе со мной.

– Кочевник идёт в набег, чтобы дожить до весны, – продолжил я. – Реликты степи я покупаю по честной цене, и доля каждый год поступает в казну жуза. Аға хан будет строить крепости и города вместо того, чтобы отсиживаться в ущельях, а оружие из Холодного железа сбережёт его людей в Гон. У кого есть дом за стеной, склад и доля с угрюмского рынка, тот в набег на нас не пойдёт: нажитое с собой не увезёшь, и при нашем ответном ударе оно сгорит первым.

– Гладко стелешь да жёстко спать, – хмыкнул старик.

– Деньги, договоры и долги удержат осевшую Орду от войны с Содружеством, – закончил я. – Я проведу через степь железную дорогу и опутаю оба государства тонкими цепями взаимных обязательств, так что крах одного больно ударит по другому. Связанные так тесно соседи не бросаются в набег наобум и не начинают войну, не подсчитав возможных потерь и убытков. Страх перед вами для этого не нужен. Да и действует он недолго, лет пятьдесят, вы сами так сказали хану. Иртыш в кочевьях запомнят на тот же срок, что и ваш прежний ответ шедшим на Омск: о нём рассказывают уже третьему поколению, а Барак всё равно снялся с места.

Как сохранить Орду, не подставив под удар Содружество, я объяснил, а зачем она мне самому, ещё не сказал. Без разговора о Бездушных тут было не обойтись, и я рассказал Дондукову, что у них есть свой мир и в наш они приходят через порталы, а над ними стоит тот, кого я называю Тем-кто-за-Гранью. Его голос я слышал сам, и не однажды: в подвале Гаврилова Посада и в Детройте. Рассказал и о том, что всякое объединение людей кончалось бедой, приведя те же примеры, что и хану: Рюрика, Ивана Грозного, Чингисхана. Вместе люди для этого врага опасны, порознь нет. Поэтому он и не даёт им сойтись, а разбить его можно только сообща. Я сказал, что однажды пойду в его мир и в той битве хочу видеть рядом лучших всадников Орды.

Дондуков слушал не перебивая. Лицо у него за всё время не дрогнуло. Дослушав, он покачал головой.

– Ты не лжёшь, – сказал он. – Только безумец с голосами в голове тоже не лжёт.

Спорить я не стал: по стуку моего сердца старик мог судить только о том, верю ли я сам. Я перешёл к тому, что он мог проверить без меня. Абсолют Хлад, о котором прежде никто не слышал, вылез из портала и застал врасплох весь мир. Кто его убил, Дондуков знал. Человек, дравшийся с таким врагом лицом к лицу, знает о Бездушных больше прочих живых и сочинять о них сказки не станет. О Чингисхане, которого выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем, степь рассказывает и без меня: эту историю в Омске слышали задолго до моего рождения, и выдумкой Угрюма её не назовёшь.

– Ты видел его сам? – спросил старик под конец.

– Только тьму в портале и на миг что-то громадное и неправильное в ней, – ответил я. – Зато голос запомнил. Он звучит не в ушах, а где-то в основании черепа, спокойный и чуть насмешливый, словно говорящему некуда спешить и он заранее знает, чем кончится разговор. От него стынет спина, и сколько бы я ни прожил, узнаю его с первого слова.

– И ты уверен, что это не Кощей и не Абсолют? – вскинул кустистую бровь Дондуков.

– Так же, как в том, что завтра взойдёт солнце.

Сочинитель на моём месте расписал бы, как враг выглядит, а не то, каково его слушать, и, кажется, именно это убедило старика вернее остального.

Где-то в перелеске затрещал козодой и смолк.

– Теперь посчитай другое, – Дондуков чуть подался вперёд. – Железо им куёшь ты. Пушки покупать учишь тоже ты. Однажды они придут с ними в Омск.

– Если Орда повернёт на Содружество, я сам её и сокрушу.

Он смотрел на меня молча, не торопя.

– Оружие и рунные снаряды Орда будет брать с моих заводов, – продолжил я. – Повернув на Содружество, она в тот же день лишится и дохода, и боеприпасов, и покупателя. А на краю степи стоит Астрахань, и она тоже моя, так что Орда окажется между Омском и моими полками. С какой стороны её бить, выбирать буду я.

Старик, следивший за биением моего сердца, всё таким же ровным, понял то, что мне и требовалось: обещание я дал всерьёз и знаю, как его исполнить. Лететь в степь Дондуков, похоже, раздумал.

– Собрал – держи, – сказал он. – Не удержишь – приду за обоими.

За ханом и за мной, понял я.

– Есть ещё одно, – сказал я. – Вечером после боя на пиру у хана Джахангиру поднесли чашу с ядом. В ту же минуту у коновязи сына Абулхаира поджидал человек с ножом, помеченным тамгой рода Джахангира. Обоих нанимал в Хорезме один посредник, и на кого они работали, не знают сами. В смерти гостя обвинили бы хана, наследника объявили бы жертвой Джахангира, и жузы много лет мстили бы друг другу.

Старик молчал долго. От земли тянуло ночной сыростью, и у меня начали стыть пальцы.

– За сорок лет степь трижды пробовала собраться, ещё до Барака, – заговорил он наконец. – И всякий раз кто-то ссорил её раньше, чем я поднимал птицу. Однажды отравили гостей на пиру, в другой год пустили слух о предательстве, а потом убили бека на чужом пастбище. Я думал, степь так устроена.

Каждый из этих ударов оставлял подложный след, как чаша на пиру и нож у коновязи. Почерк я видел и раньше: тем же манером действовал тот, кого я про себя звал кукловодом, чужими руками, через людей, не знающих нанимателя.

– Степь на такое не способна, – проговорил Дондуков, и голос у него впервые за вечер стал глухим. – Это рука того, о ком ты рассказывал, или его слуг. Выходит, сорок лет я держал Орду порознь на пару с ним, а его самого так ни разу и не увидел.

Он поморщился, как от горечи.

– Подручным у невидимки я ходить не стану. Добавь к условию вторую половину: и береги людей от того, кто стравливает народы.

Птицу он создал за секунду: кровь, поднявшись из стерни там, где ушла в землю, сложилась в тяжёлые крылья. Старик вскочил верхом легко, по-кавалерийски. Я ждал, что птица повернёт на юго-восток, в степь, но она пошла прямо на восход, к Омску, и скоро пропала в темноте над перелесками.

Я ещё постоял в поле. Мира Дондуков мне не предлагал. Он оставил мне свою тяжёлую ношу: границу, которую держал столько лет, слыша каждую смерть на ней, и общего врага, ни разу не показавшего нам лица. Когда я вернулся к машине, Галиев уже раскручивал лопасти, а у Гаврилы под носом засохла бурая полоса. До Угрюма оставалось часа полтора лёта. Утром с последней базы возвращался брат с журналами патрулей, а Германну к середине мая должны были прийти коробки с выписками по недоимкам.

* * *

Синеус пришёл ко мне в восьмом часу утра, прямо с дороги, не заходя к себе. На сапогах у него засохла глина сельских грунтовок, ворот был расстёгнут. Он бросил на стол папку, перехваченную бечёвкой, и опустился в кресло у окна, то самое, где в апреле сидел над картой Крылова.

– Журналы со всех баз, – брат кивнул на стол. – Тут каждый патруль, что бывал хотя бы в одной из семи деревень перед пропажей. Поднял сам, как ты велел.

Я развязал бечёвку. Брат свёл выписки в таблицу собственной рукой, крупным неровным почерком. Перед каждой пропажей в деревню действительно заходил патруль, а кое-где и два. Только лежали эти места в трёх землях, и наведывались туда группы с разных баз, всякий раз из другой смены. Фамилии под датами не повторялись ни разу.

– Общего человека среди Стрельцов нет, – брат достал монету, но вертеть её не стал. – Версия Родиона отпала.

Пальцы его так и не шевельнулись.

– Закапывать, к счастью, некого.

Впервые за месяц он усмехнулся без злости. Все эти недели брат ездил по своим базам и смотрел в глаза людям, ходившим с ним на кромку, гадая, из-за кого из них пустеют деревни. Я и сам не заметил, как у меня опустились плечи.

Германн вошёл без стука, не дожидаясь, пока о нём доложат. За всю службу он не позволил себе такого ни разу. Положив поверх папки брата итоговую страницу, а под неё стопку выписок вместе с погашенными листами, казначей отступил на шаг.

Сверху значились номер сто четырнадцать и фамилия главы комиссии: Бехтеев Лаврентий Ильич. Ниже шли шесть деревень, отмеченных на карте Крылова, и у каждой в графе межевания стоял этот номер. На погашенных листах тянулся размашистый росчерк, тот же, что на бумаге Фрола у меня во внутреннем кармане. Семь деревень из семи обошла одна комиссия. Мне вспомнился крест Тихона, поставленный в два нажима, и подпись под ним, которую я весь апрель носил с собой, не зная, чья она. Теперь у этой подписи появилось имя.

Брат, наклонившись через стол, прочёл номер и убрал монету в карман. Германн стоял прямо, ожидая моих слов.

Номер, однако, означал комиссию, а не человека. В ней пятеро: глава, землемер, писарь и двое замерщиков, и кто из них нам нужен, бумага не говорила. Старший знает каждого из своих людей и носит при себе вещи, которые сможет прочесть Хоакин. Значит, начинать следовало с него, но и остальных не сбрасывать со счетов.

– Пока я займусь этим, подними, сколько казна платила на дорогу каждому из пятерых, – сказал я Германну. – Поимённо, за все выезды. По дорожным деньгам видно, кто из них куда ездил и когда.

– К вечеру будет, Ваше Высочество.

Где сейчас сто четырнадцатая, я не стал спрашивать ни Земельный приказ, ни собственную канцелярию: казённую переписку читал враг, и такой запрос предупредил бы его раньше, чем дошёл бы до адресата. Только при всякой комиссии теперь стояла охрана с офицером, по вечерам отчитывавшимся Военному приказу. Вызванный ко мне Уланов через четверть часа ждал у стола с утренней сводкой в руках. Между рыжими бровями у него пролегла складка глубже обычного: в такую рань начальников к князю зовут, только когда что-то горит.

– Сто четырнадцатая комиссия, – сказал я. – Где она?

Он нашёл строку пальцем.

– Липовка, Костромская земля. С утра межуют выгон за деревней. Лейтенант докладывает, всё спокойно.

Зачем мне межевая комиссия, Уланов спрашивать не стал, и за это я ценил его не меньше, чем за чистые руки.

Брать подозреваемого я решил малым числом. Он чиновник, а не боевой маг, и на него хватит троих, а чем уже круг посвящённых, тем меньше сведений достанется тому, кто заглядывает в наши бумаги. Со мной летели брат и Хоакин: вещи Бехтеева требовалось прочесть в тот же день. У вертолёта ибериец, по обыкновению, сторонился барона, но в салоне было не развернуться, и он махнул на правило рукой. Читать в полёте было нечего. Галиев, спавший, по его словам, три часа, поднял машину без единой шутки, и это тревожило сильнее любой из них.

Летели молча.

Липовка показалась за излучиной реки: два десятка изб вокруг деревянной церкви и выгон, утыканный свежими красно-белыми вешками. Двое новичков тянули через него стальную ленту, у края поля под берёзой стоял складной стол, а в стороне курили солдаты охраны. Галиев посадил машину на дороге за околицей: на выгоне винты повалили бы вешки, а у дворов переполошили бы скотину, посрывали солому с крыш и положили посевы в огородах.

Лейтенант с давно перебитым и сросшимся носом, двинувшись навстречу, узнал меня на полпути, вытянулся в струнку и, не дожидаясь знака, отвёл своих людей в сторону.

Бехтеев встал из-за стола. Заметив меня, он побелел так, что губы стали серыми, папироса выпала у него из пальцев в траву, а правая рука сама прижала к боку портфель, словно щитом пытаясь закрыться им от меня.

– Ваше Высочество… – проблеял он и не договорил.

Так держат только то, что боятся потерять, и я протянул руку к портфелю. Бехтеев отдал его не сразу: пальцы, сведённые на ручке, разжались лишь со второй попытки. Под служебной описью ничего не оказалось, зато за подкладкой прощупывалось что-то плотное. Тетрадь в клеёнчатой обложке выскользнула оттуда легко, словно её доставали каждый вечер. На страницах столбцы цифр перемежались названиями деревень, но разбираться в них посреди выгона, под взглядами солдат и новичков, я не стал.

– Это личное, – выдавил Бехтеев.

– Теперь это дело следствия, – ответил я и протянул тетрадь Хоакину. Самого Бехтеева я собирался допросить Императорской волей в штабе, но прежде хотел знать, что прочтёт в его вещах ибериец.

– Не губите!.. – сглотнув, взмолился чиновник.

– Клеёнка, – ибериец, взвесив находку на ладони, щербато улыбнулся. – Такие обложки, Ваше Высочество, обычно прячут от жён или от ревизоров.

Новички, бросив ленту, смотрели на нас во все глаза. Я спросил, с кем их глава работал в прошлом сезоне.

– Не с нами, Ваше Высочество, – ответил тот, что повыше. – Прежнюю команду отдали в другую комиссию ещё в апреле, пока Лаврентий Ильич болел. А нас прислали вместо них.

Если виноват кто-то из прежней команды этого слизняка, то, услышав об аресте, он попробует уйти, поэтому ждать до штаба я не стал и подозвал лейтенанта.

– Свяжитесь с охраной комиссии, куда перевели прежнюю команду Бехтеева. До поступления нового приказа от Уланова никого из этих людей из деревни не выпускать.

– Есть, Ваше Высочество.

Синеус повёл главу комиссии к вертолёту, придерживая под локоть. Тот шёл, точно пьяный, спотыкаясь на ровной дороге.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю