Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 3
В день свадьбы Василиса проснулась затемно, раньше горничных, и долго лежала, глядя, как светлеет потолок её девичьей спальни. Ночью в Москве выпал первый снег, сухой и мелкий, к утру припорошивший карнизы. Потом явились горничные с портнихой, и полдня княжну то одевали, то накрашивали, то укладывали ей причёску, не давая ей ни присесть, ни поесть. Свадебное платье устроено так, что надеть его в одиночку невозможно. Придумали его люди, твёрдо уверенные, что в самый важный день невеста должна зависеть от как можно большего числа посторонних. Своё Василисе шили почти месяц, из белого шёлка, с серебряными колокольчиками по подолу. Они повторяли венок, окружавший оленя на гербе Эрикссонов, и вышить их придумала сама невеста, не спросив ни отца, ни портниху. Оставшись одна перед зеркалом лишь к полудню, Василиса поняла, что всё утро думала об одном: кто за ней придёт.
Страха она не чувствовала, но казалось, стоит подняться со стула, и пол качнётся, как палуба корвета на Балтике. Вчера вечером Сигурд, которому до венчания не полагалось видеть невесту, прислал ей с горничной записку с тёплыми словами. Листок Василиса сунула за обшлаг рукава и теперь то и дело трогала пальцами его уголок.
Букет от жениха горничные принесли ещё утром. Белые розы с голубой каймой по краю лепестков Василиса узнала сразу: такие росли в Стокгольме, в саду его матери, и месяц назад она сама помогала любимому их сажать. Видимо, уезжая из Стокгольма, Сигурд взял с собой черенок для пересадки и за ночь вырастил из него эти цветы. Тогда, в саду, на её вопрос, приживутся ли кусты, он ответил, что уже прижились, и чему-то улыбнулся. Теперь, глядя на букет, Василиса поняла, что говорил он не только о розах.
Пришёл отец. Дверь он открыл сам, вежливо постучав, и остановился на пороге. Князь Голицын ради такого дня надел строгий чёрный костюм и держался в нём непривычно скованно. От него пахло табаком, а трубку отец брал в руки, только когда волновался. С детства Василиса привыкла видеть на совещаниях непроницаемое лицо отца. Сейчас по нему читалось всё, и у неё предательски дрогнул подбородок.
– Пора, Василёк, – сказал он и подал ей руку.
Отец вёл её по коридорам Большого Кремлёвского дворца к парадной лестнице медленно, подстраивая шаг под дочь, которой мешали туфли и длинный шлейф. Когда Василисе было семнадцать, этот же человек присматривал ей женихов по выгоде для Бастиона и всерьёз хвалил графа Шуйского за то, что тот хорош собой. Потом, ночью в своём кабинете, он признался ей, что учится не решать за неё, медленно, но учится. На этот раз она выбрала сама, и отец вёл её к жениху с таким довольным видом, будто сам их и сосватал.
– Вчера Эрик мне пожаловался, – сказал отец, глядя на ступени. – Говорит, сын не дал ему выбрать невестку. Я ответил, что дочь мне тоже не дала выбрать зятя. Выпили за это.
– И много выпили? – Василиса прищурилась.
– Ровно столько, чтобы сегодня стоять прямо.
Фыркнув, она тут же прикусила губу: внизу уже ждали слуги, и хохотать на парадной лестнице невесте не полагалось. Рука отца под её ладонью оставалась твёрдой, и только на верхней ступени его пальцы на миг сжались сильнее, чем требовалось.
На площадке, где лестница поворачивала, висел портрет матери. Княгиню Ирину написали молодой, в синем платье, с той же упрямой складкой у губ, которую Василиса каждое утро видела в зеркале. В детстве она здоровалась с портретом вслух, пока гувернантка не объяснила ей, что приличные девочки так не делают. Отец остановился у картины сам. Он ничего не сказал, и Василиса тоже промолчала, только поправила перчатку, чтобы не разреветься и не испортить того, что горничные полтора часа рисовали ей на лице. Постояв, князь повёл дочь вниз, к машинам у крыльца.
* * *
Венчали их в соборе Покрова на Рву, известном всей Москве как храм Василия Блаженного. Дожидаясь невесты, я разглядывал пёстрые купола, присыпанные снегом: у каждого был свой рисунок, и всё же друг с другом они не спорили.
Эрикссоны подъехали раньше невесты, и из машины вслед за отцом и братом выбрался Свен. К собору он пошёл сам, без коляски и без трости, медленно, задерживая ногу над брусчаткой на долю секунды перед каждым шагом. После Стокгольма принц восстанавливал себе нервы собственной витамантией, и месяца ему хватило. Рядом с ним, держа его под руку, шла Ингеборга Ульриксдоттир, вся в тёмно-зелёном, хотя опора Свену уже не требовалась. В Стокгольме он решил больше не молчать о том, что чувствует к дочери ярла Ульрика, и раз она приехала с ним в Москву, нужные слова он всё же нашёл.
Эрик остановился у входа и стоял, пока сын не дошёл до него.
Дольше всех на Свена смотрел Оболенский. Голицын позвал на свадьбу соседа, приходившегося к тому же Полине двоюродным дядей, и князь Сергиева Посада ждал невесту на площади рядом со мной. Восемь лет назад он трижды отращивал этому юноше нервы, и все три раза они погибали. Теперь его пациент своими ногами дошёл от машины до самых дверей, и Матвей Филатович провожал его круглыми глазами, пока тот не скрылся внутри.
Внутри собор оказался тесным: в центральную церковь вошли только две семьи и самые близкие, а прочие гости остались снаружи. Всю службу я простоял, ни разу не заскучав, что в храмах со мной случается редко. Сигурд обернулся на скрип двери и, увидев невесту, больше не отводил от неё глаз. Когда князь подвёл дочь к жениху, он на миг забыл, куда девать руки, и Эрику пришлось незаметно толкнуть сына в спину. Бледная под фатой, Василиса держалась твёрдо и, когда священник спросил её согласия, ответила раньше, чем он договорил, и этим изрядно повеселила гостей. Не засмеялся один Сигурд. Куда девать руки, он наконец сообразил: нашёл её ладонь и сжал, а Василиса, не поворачивая головы, сжала его пальцы в ответ.
Над головами молодых держали венцы. Это обязанность шаферов, ближайших друзей жениха и невесты, и за спиной Сигурда с венцом стоял его брат Свен. Тянуться ему пришлось изо всех сил: жених возвышался над всеми в храме, а пригибаться ему не полагалось. Пройдя с поднятыми руками три круга вокруг аналоя, к концу обряда бедняга уже не мог унять дрожь в локтях. Шаферов выбирают по дружбе, а надо бы по росту. Дружбу можно доказать и потом, а дотянуться до макушки жениха нужно сейчас, и желательно ничего не уронив.
Вечером в большом зале дворца свадьбу сыграли второй раз, по-северному. Рассевшись под люстрами Голицыных за одним столом, бородатые ярлы в роскошных тёмных костюмах и московские бояре во фраках первые полчаса изучали друг друга с вниманием сторон перед переговорами. Потом Сигурд положил на стол секиру Хакона, и они с Василисой опустили правые ладони на плоскость лезвия. Клятву на северном языке первым произнёс жених, за ним невеста, и выговор у неё оказался чище, чем у иного ярла: Василиса явно репетировала, и, судя по лицу Сигурда, втайне от него. Когда она договорила, он накрыл её ладонь своей прямо на лезвии и не убирал руку, пока кто-то из ярлов одобрительно не стукнул кубком по столу.
Молодые по очереди выпили мёда из чаши, наполненной Эриком. Голицыны выстояли эту часть с вежливым любопытством, считая настоящей свадьбой дневное венчание. Эрикссоны с тем же любопытством выстояли службу в храме и только теперь, глядя на секиру, по-настоящему поверили, что Сигурд женат. Обе семьи остались довольны, потому что каждая не сомневалась, что главное случилось именно у неё.
Слова северной клятвы я знал. Тысячу лет назад на берегу Ладоги я сам говорил их Хильде, и за века в них почти ничего не изменилось. Сигурд выговаривал их медленно, и я беззвучно повторял за ним. Горло мне сдавило, и я отпил из бокала, чтобы переждать.
Во главе стола отцы сидели рядом. Конунг говорил мало и негромко, а московский князь, очищая апельсины из своей оранжереи, подкладывал дольки свату на тарелку. Поладили они быстрее, чем я ожидал, и причина лежала на поверхности. Сигурд оставался послом Домена при мне, женился он на московской княжне, и через одну семью теперь сходились три двора: Стокгольм, Москва и Угрюм. Меня такой расклад устраивал больше всех, потому что посередине сидел я.
Радоваться вместе со всеми мне мешало одно. Хозяин Кейвана, знавший, что его агента захватили живым, мог ударить в ответ в любой день. От такого удара я и ковал броню своим близким, а сегодня все, кого я любил, собрались в одном зале. Поэтому Голицын по моему совету удвоил охрану: у каждой двери стояли его люди, половина официантов носила под белыми куртками оружие, а Синеус не отходил от меня далеко. Его Талант закрывал от ментальной магии всех, кто стоял к нему ближе тридцати метров, а хозяин Кейвана действовал через менталиста. Найдись у него в запасе ещё один такой, рядом с братом и этот бил бы в пустоту. И всё же весь вечер я, сам того не желая, считал выходы из зала и прикидывал, кто из гостей стоит слишком близко к жене.
Коршунов расположился у главных дверей. Фрак сидел на нём безупречно, а сам он в нём отчаянно страдал. Поймав мой взгляд, он подошёл.
– Эту одёжку, ядрёна-матрёна, выдумал враг рода человеческого: ни ствол толком спрятать, ни присесть. Пока чисто. Люди Голицына меня самого уже дважды обыскали. Ещё раз прижмут, и, боюсь, выставят мне счёт за массаж.
Ярослава сидела по правую руку от меня. Она тоже то и дело поглядывала на двери и безошибочно находила глазами в толпе каждого из людей Голицына.
Строгановых посадили за стол родни покойной мачехи Василисы. Младший сын графа Герасима, Феликс, учился в моей академии. Перчаток он не снимал даже за едой: столичная молодёжь, видимо, носила их теперь круглые сутки. Раза три за вечер мы с братом проходили мимо их стола, и всякий раз Феликс, бледнея, отступал на пару шагов и сжимал кулаки. Синеус этого даже не замечал. Решив, что студент робеет перед командиром Стрелецкого корпуса, о котором в академии наверняка рассказывают страшные истории, я заодно задумался, каких ужасов наслушался он обо мне от собственного отца. Граф Герасим когда-то был моим противником и вряд ли, отдавая сына в мою академию, расписывал ему мои достоинства. Больше я о Феликсе не думал.
Одно место за главным столом пустовало. Светлояров, правитель Новосибирского Бастиона, прислал вместо себя два магофона новой модели, ещё не поступившей в продажу, в корпусах из червонного золота с гербами Эрикссонов и Голицыных и письмо с извинениями: дела не позволили ему приехать. Подарок понравился мне меньше письма. Через коммуникационные менгиры Сибирского Меридиана шла половина разговоров Содружества, и на месте новобрачных я не стал бы держать такие трубки в спальне.
Когда смолк очередной вальс, я подозвал старшего из музыкантов и вполголоса напел ему старый варяжский мотив. Тот послушал, кивнул и вернулся к своим. С первого раза у них вышло что-то похожее на марш, со второго оркестр поймал ритм, и по залу пошла плясовая. Затеял я это ради младшего брата. Рядом с Синеусом я становился проще и веселее, чем с кем-либо ещё, и, как в юности, не мог упустить случая его поддеть.
Под эту мелодию женился Трувор. На его свадьбе Синеус напился и взялся перепрыгнуть через весь стол с кубком в руке, не расплескав вина. Зацепившись ногой за скамью, он рухнул и опрокинул стол вместе со всей снедью, и гости потом неделю не могли вспомнить об этом без смеха. Василисе я рассказал эту историю в Угрюмихе, наигрывая ей ту же мелодию на лире.
Синеус узнал мотив с первых тактов. Оборвав разговор с кем-то из ярлов, он принялся искать меня глазами поверх голов гостей, и я со смехом кивнул ему на длинный стол, заставленный блюдами. Он пробрался ко мне сквозь толпу и бросил:
– Я тогда почти допрыгнул!
Мы рассмеялись оба, и на нас обернулись соседи.
В Детройте он не мог себе этого позволить. Там Василиса вспомнила ту же историю за общим столом, и я отговорился тем, что речь шла о друге молодости, которого я звал братом. Пожарский застыл тогда в углу с кружкой у губ, а потом вышел, сославшись на то, что обжёгся чаем. Брат жил в те дни под чужим именем, и при всех ему нельзя было ни засмеяться, ни заплакать. Теперь я знал, кто сидел в том углу, прятаться ему было больше незачем, и смеялся он громче меня.
Оркестр всё ещё играл, и я думал о Труворе. На своей свадьбе он хохотал над Синеусом до слёз, впервые с Кровавой зимы, в которую погибла семилетняя Ингрид, дочка одного из хэрсиров. Больше я не слышал, как старший брат смеётся.
Отчего её гибель так подкосила брата, я понял не сразу. После смерти матери отец отдалился от нас, и Трувор решил, что сыновья ему больше не нужны. Шестнадцатилетний заучка в крепости воинов, со своими рунами он был никому не интересен, кроме Ингрид. Она ходила за ним хвостом, сидела рядом, пока он корпел над записями, и без конца спрашивала «почему», а он учил её рунам, как когда-то мать учила нас. Летунов Ингрид боялась, и Трувор вырезал ей оберег, первый в своей жизни, пообещав, что с ним тварь её не тронет. Она поверила и одна пошла к колодцу. Знания брата не защитили ребёнка, а его обещание вывело её под удар.
Обереги с тех пор Трувор резал всю жизнь, и за этим делом его впервые увидела Любава, дочь кривичского князя Изборска: брат приехал ставить рунную защиту от Алчущих на стены её города. Пока он работал, княжна приходила смотреть и слушала, как он спорит с учёными магами её отца. Полюбила она его за ум и за дар.
Её отец искал защиты от тварей, а мне нужен был его город, и союз решили скрепить браком. Любава сама попросила отца отдать её за Трувора. Так земли кривичей вошли в мою державу, а летописцы потом записали моего брата изборским князем.
Счастья этот брак ей не принёс. С женой Трувор держался учтиво и давал ей всё, кроме себя самого, а ночи просиживал над трактатами об Алчущих. Любава выучила руны, чтобы читать его записи, и поздно вечером приносила ему горячее питьё. Он благодарил её и закрывал перед ней дверь. Сама того не зная, Любава шла той же дорогой, что когда-то Ингрид, и только бередила его рану.
Как-то раз жена брата пришла ко мне и попросила поговорить с ним: она не понимала, чем заслужила такое отношение. Я заговорил с Трувором, и тот, выслушав меня, ответил:
– Мать умерла, и отец любил её так, что ушёл за ней следом: остался прикрывать чужих, а нас бросил. Вот что делает с человеком любовь, брат. Такой власти над собой я не дам никому.
Я считал смерть отца подвигом, а брат видел в ней предательство. После гибели Ингрид он закрылся от чувств совсем и Любаву к себе так и не подпустил.
Жили они не в Изборске, а у меня в Хольмгарде: Трувору нужны были мои учёные и донесения о тварях со всех концов державы, и в своём городе он бывал лишь наездами. За несколько дней до моей смерти его супруга уехала к отцу в Изборск. Трувор сам проводил её до ворот и долго смотрел ей вслед, а так он при мне не провожал никого. Тогда я решил, что она не выдержала холодного отношения и попросилась домой, а он её отпустил.
Сегодня, с самого начала пира опасаясь за своих, я наконец понял, чего боялся Трувор: каждый, кого любишь, делает тебя уязвимее. Брат решил не любить никого. Я выбрал иначе.
Синеус долго смотрел в свой бокал, и думал он, похоже, о том же. Дальше мы негромко говорили по-варяжски, чтобы в зале нас никто не понял.
– Что стало с Любавой? Я так и не спросил тебя.
– Не знаю. Через несколько дней после её отъезда меня не стало.
Синеус спрашивал потому, что сам этого уже не застал. В те месяцы его держали в катакомбах под Псковом.
– А я к тому времени был уже не я, – хмуро договорил он за меня сам.
За Трувора мы выпили молча, не чокаясь.
Среди свадебных даров у стены лежали присланные Светлояровым магофоны. Свой подарок я вручил, когда гости пошли поздравлять молодых. Ящик внесли два гвардейца. Голицын повернул к нему голову ещё прежде, чем Сигурд откинул крышку: металломант почуял Холодное железо сквозь доски. Внутри лежали сделанные из Сумеречной стали кираса и наплечники, серо-синие, с глубинным мерцанием, но без блеска даже под люстрами. Взяв наплечник и взвесив его на ладони, швед пустил в сталь немного силы, и металл, впитывая её, подёрнулся чёрной, медленно оседающей пеленой. Сигурд поднял на меня глаза.
– Носи с честью, – сказал я.
Больше ничего объяснять не пришлось. Сигурд уложил наплечник обратно двумя руками, выпрямился и протянул мне ладонь. Рукопожатие вышло долгим, и отпускать мою руку швед не торопился.
– Как это у вас говорят… – он наконец разжал пальцы. – Долг платежом страшен?
– Красен, – с улыбкой поправила Василиса.
Ей и Полине я вручил по свёртку с кольчугой той же работы. Развернув свою и увидев тусклую вязь колец, Голицына перевела взгляд с мужа на меня и ничего не сказала, только улыбнулась, и уши у неё вспыхнули. Полина откинула ткань, и кольца в её пальцах тихо прошелестели. Улыбки у неё не вышло. Снова завернув кольчугу, Белозёрова посмотрела на меня так, что я понял: разговора не избежать.
Через полчаса она нашла меня у дверей в оранжерею и взяла под руку.
– Пойдём, покажешь мне апельсины.
Внутри было тепло и влажно. Цитрусовые деревья стояли в кадках вдоль стеклянной стены, за которой шёл снег, а из соседнего зимнего сада доносились крики попугаев. Шум пира сюда почти не долетал. Полина остановилась между кадками и мою руку не отпустила.
– Ты даришь кольчуги, – Полина смотрела мне прямо в лицо. – Значит, ждёшь по нам удара. Что происходит? Я надену, если ответишь.
– У меня есть основания полагать, что вам может угрожать опасность. Я позаботился, чтобы у вас имелась надёжная защита.
– Ты ведь сказал не всё, Прохор.
Полина на миг умолкла, подбирая слова, а потом заговорила быстро, словно боялась сбиться:
– Я знала тебя до петли. Тот Прохор лучше всех танцевал мазурку и врал про любовь, а шпагу держал как вилку. Ты фехтуешь лучше тех, кто учился этому с детства. За три года ты стал Архимагистром, а другим на это не хватает жизни. Меня ты учил техникам и ритуалам, о которых не слышали ни в одной Академии, и ни разу не сказал, откуда они. Ты знаешь, куда бить каждую тварь, и водишь армии, опираясь на опыт, которого в двадцать семь лет не бывает.
Тело, в котором я жил, помнило её лучше, чем я: смех у самого уха на каком-то балу, запах её духов в чужой машине. Того, кто её тогда смешил, больше не было. Он умер на эшафоте, но сказать ей этого я не мог.
Полина перевела дух.
– А твой барон… Телу его едва за тридцать, а выглядит он старше. От него тянет некроэнергией, я чувствую её за несколько шагов. Осмотреть себя он не даёт. И с тобой он держится как равный, без трепета, хотя ты Великий князь, а он у тебя на службе. Офицеры и чиновники при тебе тянутся в струнку, а этот человек из-за океана секретничает с тобой по углам, и вы подтруниваете друг над другом. И доверяешь ты ему так, будто знаешь его всю жизнь.
Эти наблюдения она копила давно и впервые перечисляла вслух. Женщина, знавшая тебя до того, как ты стал кем-то, опаснее любой разведки. Разведка собирает слухи, а она помнит, как ты танцевал. Спрашивала Белозёрова уже не о брате, а о нас обоих.
Отвечать по пунктам мне было незачем: всё сводилось к одному вопросу, и Полина задала его сама.
– Вы оба люди? – голос у неё дрогнул. – Я видела, во что Бездушные превращают людей, Прохор.
Правды о себе я не открыл даже Ярославе, и рассказывать её Полине раньше, чем жене, тем более не собирался. Лгать ей я тоже не стал бы: ложь она почуяла бы не хуже некроэнергии, а заслужила её меньше всех. Оставалось подтвердить то, что она видела сама, и дать ей проверить главное.
– Глаза тебя не обманывают, – сказал я. – Только объяснять я не стану. Не из недоверия, Полина: эта тайна не только моя, и для тебя она слишком опасна.
Я протянул ей руку ладонью вверх.
– Проверь.
Полина взяла мою ладонь обеими руками. Её дар пошёл по моим жилам, прохладный и текучий, до самого сердца и обратно, а сама она сосредоточенно свела брови, как у постели тяжёлого больного. Через минуту она разжала пальцы.
– Живой, – выдохнула Белозёрова. – Обычный живой человек. Ни следа мёртвой силы.
Плечи у неё опустились, и из глаз пропал страх, с которым она шла сюда. Тайну свою я при этом сохранил.
– А барон? – спросила она.
Отмолчаться здесь я не мог. Тело Синеуса оставалось для Полины врачебной загадкой, а любопытство целителя у неё всегда пересиливало обиду: оставь я её без ответа, она стала бы искать его сама. А всякий, кто разберётся в природе брата, снова сделает его мишенью. Значит, ей требовалась правда, которая объяснит его отказ от осмотра и не откроет остального.
– Его тело переделали Бездушные, – сказал я. – Подчинить не смогли. Потом Гильдия двадцать лет держала его у себя на лабораторном столе, пытаясь докопаться до сути изменений. С тех пор любой, кто хочет его осмотреть, кажется ему живодёром со скальпелем в руках.
Лицо у Полины стало жёстким. Гильдию она ненавидела не меньше моего.
– Вот, значит, как… – произнесла она тихо и надолго замолчала. – Больше я к нему с осмотром не подойду.
– А на равных он со мной потому, что спас мне жизнь, когда на нас вышел Абсолют. После такого чинами не меряются.
Потом она подняла на меня глаза.
– А кто ты, я так и не узнала.
– Не узнала, – согласился я.
– Зато ты знаешь, кто я для тебя, – добавил я. – Тот же, кто помог тебе вырваться из-под материнской опеки, стать целителем, которого уважают, и найти своё счастье. А ты все три года была рядом, когда мне это было нужнее всего. Этого никакие тайны между нами не отменят.
Полина отвернулась к стеклу и какое-то время смотрела на снег. Плечи у неё дрогнули. Когда она снова повернулась ко мне, глаза у неё блестели, и она торопливо провела пальцем под ресницами, чтобы не потекла тушь.
– Кольчугу всё равно надену, – Белозёрова усмехнулась краешком губ.
Когда мы вернулись в зал, Синеус стоял у стены, постукивая незажжённой самокруткой по ногтю большого пальца. Полина подошла прямо к нему.
– Барон, медицинский осмотр отменяется. Насовсем. Можете не бегать от меня.
Брат посмотрел на неё сверху вниз, потом на меня, сунул самокрутку в карман и подал ей руку.
– Не собирался, в общем-то, но раз так, рискните хотя бы потанцевать со мной, графиня. Ноги у меня крепкие, отдавить их не бойтесь.
Белозёрова рассмеялась и руку приняла. Тимур Черкасский, оказавшийся рядом со мной, проводил жену взглядом и приподнял бровь.
– Отдавит барон моей жене ноги, вызову его на дуэль, – заметил ландграф. – Не отдавит, тоже вызову, на всякий случай.
Василиса подошла ко мне ближе к полуночи, раскрасневшаяся после северного танца, выученного ещё в Стокгольме у Эльзы.
– Видишь, тащить тебя не пришлось.
– Приписка у тебя вышла убедительная.
Она рассмеялась, и Сигурд тут же увёл её обратно в круг. Глядя им вслед, я заметил Свена. Принц сидел рядом с Ингеборгой, держал её за руку и, похоже, сам того не замечая, отбивал под столом такт ногой, которая ещё в сентябре его не слушалась. Проследив за моим взглядом и увидев то же, что и я, Ярослава сжала мне пальцы под скатертью.
* * *
Угрюм в те дни заносило мокрым снегом, к полудню таявшим и снова превращавшим улицы в кашу. Машина Оболенского, без гербов и без конвоя, въехала во двор в одиннадцатом часу утра, через четыре дня после свадьбы. Порученец князя Трофимов остался в приёмной с кожаной папкой на коленях, а сам Матвей Филатович вошёл ко мне в кабинет в длинном дорожном пальто. О цели его приезда говорила одна эта папка, и начинать разговор первым я не спешил. Человек, три года назад решавший судьбу Угрюма, имел право начать с того, с чего хочет.
Мой кабинет сильно уступал его сергиевопосадскому, хотя мои владения давно в десять раз превосходили его княжество. Высоких окон на площадь здесь не было, камина тоже. Всю обстановку составляли стол, заваленный сводками, карта земель во всю стену и два кресла у окна, которые Германн упорно называл гостевыми, хотя докладчики сидели в них куда чаще гостей.
Начал он не с дела. Сев в кресло у окна, князь положил ладони на подлокотники и некоторое время смотрел на мокрые крыши за стеклом.
– Сначала о другом, Ваше Высочество. На свадьбе я видел, как ходит мой бывший пациент. Что вы с ним сделали?
Я ответил коротко.
– В позвонке у него сидел осколок когтя той самой Стриги, что его покалечила, экранированный так, что ни вы, ни другие лекари его не нашли. Он пил силу из всего вокруг и убивал нервы, которые вы отращивали. Ваша папка нам очень помогла, а карту сосудов, по которой осколок вынимали, составила Полина Германновна. Так что можете гордиться своей племянницей.
Оболенский долго молчал. Потом поднял руки с подлокотников и потёр ладонь о ладонь, вспомнив, должно быть, тот холод.
– Значит, исцелиться ему мешало не само увечье, а то, что продолжало работать после него, – проговорил он. – Я так и думал. Отсюда и замёрзшие руки: эта дрянь пила и меня. Восемь лет я ломал над этим голову, а ответ сидел глубже, чем я умел смотреть.
Обиды в его голосе я не услышал, только облегчение врача, у которого наконец закрылась старая история болезни. Десятки лет практики научили его признавать чужие заслуги без зависти, и это мне в нём всегда нравилось.
Потом он заговорил о деле, ради которого, собственно, и приехал.
– В сентябре вы сказали мне, что Посад остаётся независимым только «пока». На свадьбе я понял, что этот срок подходит к концу. Москва, Домен и вы сидели за одним столом, а Сергиев Посад лежит как раз между Москвой и вашими землями. Мой нейтралитет держался, пока соседи косились друг на друга и никто не хотел, чтобы Посад достался другому. Теперь коситься поздно. Значит, условия, которые мне сегодня предлагают, завтра продиктуют. Ровно как вы и говорили. Поэтому я и приехал сегодня.
Мой собственный довод вернулся ко мне, осмысленный до конца чужой головой.
Оболенский выпрямился в кресле.
– Реформу я вашу принимаю. Крепостных освобожу, землю передам. Сделаем точно как у вас. Года два назад я назвал бы вас фантазёром, а это начинание пустым прожектом, но прошедшие месяцы показали, что это я отстал от времени, а вы способны предугадывать течение истории. Конечно, во многом это заслуга самой реформы, что была продумана детально, а не подготовлена на коленке, и всё же… Я был так уверен, что знать встретит её в штыки…
Помолчав, он усмехнулся будто бы над собой и добавил:
– Прошу одного: новых преподавателей для моей академии до весны. Кафедры у меня держатся на стариках, и мои выпускники до сих пор доучиваются на стороне за свои деньги.
– Будут. Первый выпуск нашей академии в ноябре, и часть я отдам вам.
До подписания я позвонил Голицыну, как когда-то перед присоединением Покрова. После венчания разговор занял несколько минут.
– Матвей предупредил меня об этом ещё на свадьбе, – отозвался московский князь. – Я ответил ему то же, что отвечу вам: возражать не стану, хотя радости мне это не доставляет. Посад граничит с моими землями, Прохор Игнатьевич, и ваши гарнизоны встанут в двух часах езды от Кремля. Поэтому войск через Посад без моего ведома не водите и крепостей у моей границы не ставьте, иначе нам трудно будет оставаться добрыми соседями. Мои бояре и без того нервно смотрят на каждого, кто крепнет у них под боком, и лишнего повода им давать не стоит.
На этой свадьбе, похоже, дела решали все, кроме молодых.
Положив трубку, я встал из-за стола и протянул Оболенскому руку. В сентябре, у него в кабинете, я протянул её Сергиеву Посаду на словах. Теперь Матвей Филатович поднялся и пожал её.
Пока Германн раскладывал на столе листы, а позванный из приёмной Трофимов сверял печати, я смотрел на Оболенского. Седины в его бороде с нашей первой встречи заметно прибавилось. Глядя на неё, я невольно вспомнил, с чего всё начиналось.
Три года назад, в бильярдной у графа Бутурлина, он первым из князей разглядел что-то стоящее в ссыльном висельнике, у которого лопнула петля, и заказал у него новенький меч. Что он тогда во мне увидел, я так и не понял: у меня были только деревня стариков за кривым частоколом и слитки «из семейных запасов», в происхождение которых он и сам не поверил. Расспрашивать он не стал и с того вечера раз за разом оказывался рядом, когда помощь была нужнее всего. Скандал с наёмниками своей кузины Белозёровой он уладил сам, Фонд Добродетели в Посаде закрыл, едва я принёс улики, а перед Гоном выкупил треть угрюмских облигаций, когда нам не хватало денег на порох. Он звал меня переждать нашествие за стенами Посада, а когда я отказался, помог иначе: дал гранатомёты со своих стен, прислал лекаря к моим раненым и отпустил со мной в Угрюм сотни беженцев. В сам Гон мы встретились на площади Посада, куда после взрыва южной стены хлынули твари. Князь стоял там с дедовым фламбергом, раз за разом отращивая то, что ему отрубали, пока мои машины не ударили тварям в спину. Когда я пробился к нему, голова у него блестела от пота и чужой крови, а волос на ней не было: их, в отличие от самой головы, он отрастить ещё не успел.
После Гона он наградил меня орденом Святого Владимира, взял Угрюм под протекторат Посада на правах Марки и прямо во дворце заново вырастил ногу Коршунову. Так я стал вассалом этого человека. Наших облигаций он не продал даже с большой премией и вступился за мою академию перед всем Содружеством. В войну с Сабуровым Оболенский формально расторг вассалитет, чтобы не втягивать в неё свой город, и всё равно прислал нам полсотни ветеранов. Когда князья собрались осудить меня за Муром, голосовать против он отказался и открыл моей армии свои склады и госпитали. Каждый раз он давал больше, чем от него ждали, и ни разу мне об этом не напомнил. Торжества я в эту минуту не чувствовал: становиться сюзереном человека, который когда-то первым поверил в меня, было непривычно.
Поднявшись снова, теперь уже для клятвы, Оболенский покосился на ножны. На поясе у него висел полуторный меч, и я узнал его раньше, чем рассмотрел: изогнутая гарда и крупный красный кристалл Эссенции в навершии. Сумеречная сталь откликнулась моему Таланту знакомо, по-свойски, и руны на клинке, вырезанные моей рукой, я почувствовал, не глядя. Этот меч я выковал после Гона по его заказу. Сегодня с ним бывший покровитель приносил клятву бывшему вассалу, ставшему сюзереном, и все три года уместились в одну вещь.
Князь взялся за ножны, собираясь опуститься на колено.
– Не нужно, Матвей Филатович, – я придержал его за локоть. – Не те между нами отношения.
Что значит быть младшим, я помнил слишком хорошо, чтобы смотреть на этого человека сверху вниз.
Формулу он произнёс ровно и без нажима, голосом врача, диктующего назначение. Договорив, князь по привычке прижал два пальца к собственному запястью и проверил пульс: клятва, видно, тронула и его сердце. Так Сергиев Посад стал частью моих земель.




























