Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 6
Деревня Студенцы стояли в Пограничье, далеко от Ярославля, и межевая комиссия работала здесь второй день. По реформе каждый крестьянский двор получал собственный надел из земли, выкупленной казной у помещиков. Комиссия отмеряла двору его участок, записывала границы на отдельный лист, и хозяин ставил на нём крест: с этой минуты земля принадлежала ему. Успеть надо было до посевной, иначе мужики засеяли бы поля, не зная, где чья земля, поэтому глава комиссии Лаврентий Ильич Бехтеев гнал своих людей с рассвета до темноты. Людей у него было четверо: землемер Ремезов, писарь Петя и двое замерщиков.
В поле за деревней, между свежими красно-белыми вешками, замерщики тянули по раскисшей пашне стальную землемерную ленту, и старший выкрикивал цифры. За ними с утра увязался пёс старосты, рыжий и вислоухий, с репьями в хвосте. Он хватал зубами конец ленты, путался у замерщиков под ногами и прибегал к крыльцу только затем, чтобы отряхнуться у стола.
Стол Бехтееву вынесли на крыльцо старостиной избы, потому что внутри не хватало света, и мужики подходили к ступеням по брошенным в грязь доскам. Глава выкликал хозяев по описи и каждому, кто, сняв шапку, подходил к столу, объяснял, какой надел ему отводят: сколько гектаров, от какой вешки до какой, где граница с соседом. Мужик слушал, переспрашивал, потом с опаской брал у главы ручку и ставил на своём листе крест. Петя приписывал под крестом, что расписался за неграмотного, и подвигал лист обратно главе. Староста Фрол, широкий мужик с сивой бородой, стоял у перил и подталкивал к столу тех, кто мялся у ступеней.
Каждый лист Бехтеев перед подписью сверял с описью сам. Ошибись он в границе, и к осени двое соседей пошли бы с кольями делить один участок, а комиссии пришлось бы возвращаться и перемеривать, теряя неделю, которой у неё не было.
Задерживал листы один землемер. Надел записывали на хозяина двора, а если хозяин умер, земля переходила вдове или старшему сыну, поэтому Ремезов с утра обходил избы и спрашивал, кто в доме умер за последние годы и на чьё имя теперь писать лист. Спрашивал он по-стариковски обстоятельно, куда дольше, чем требовалось для одной строчки, и Бехтеев с пустым листом ждал, пока старик вернётся с именем. Дважды глава посылал за ним Петю.
– Ваш землемер, вашбродие, не землю меряет, а покойников, – посмеялся Фрол.
Бехтеев и сам бы улыбнулся, если бы каждый такой разговор не стоил ему получаса. К полудню на краю стола всё-таки лежали четырнадцать подписанных листов.
Вскоре со стороны тракта подъехали трое конных Стрельцов. Фрол вышел им навстречу, и сержант, спешившись, пошёл с ним по дворам: Фрол называл хозяев и домочадцев, а один из бойцов ставил отметки в книжке. Стрельцы в последние дни зачастили по деревням, и Бехтеев встречал их уже в третьей подряд. Пока они обходили деревню, он говорил с мужиками короче обычного: при военных лишнего не скажешь.
Уезжая, сержант остановился у старостиного крыльца.
– Каждый вечер в девять выходишь на связь с постом по магофону, – сказал он Фролу. – Не позвонил, утром мы у тебя.
– Да куда ж мы денемся, – усмехнулся староста.
Молодой мужик Тихон вынес Стрельцам ведро воды с ковшом. Вихрастый, с облупленным от весеннего солнца носом, он, пока бойцы пили, всё выспрашивал, правда ли в Стрельцы берут деревенских. Сержант ответил, что берут, если не дурак и не пьёт, и Тихон покраснел до ушей.
После обеда комиссия перебиралась к нижнему участку у ручья. Петя из вежливости подхватил ящик Ремезова, тяжёлый, окованный по углам латунью, но землемер с улыбкой забрал у него ремень.
– Уронишь, голубчик, и нам с тобой до осени не расплатиться.
В ящике лежал высокоточный угломер, стоивший больше Петиного годового жалованья, и Бехтеев на месте старика тоже не доверил бы его мальчишке. Писарь, чтобы не идти с пустыми руками, потянулся к портфелю главы.
– Не трогай! – Бехтеев прижал портфель к боку, и Петя отдёрнул руку.
Вышло грубее, чем следовало, и до самого ручья глава чувствовал на себе обиженный взгляд писаря.
У ручья деревенская земля граничила с соседним имением, и там главу уже дожидался помещик в охотничьей куртке и сапогах выше колен. Чего он хочет, Бехтеев знал заранее. На каждый участок имения комиссия записывала норму урожайности, и осенью хозяина проверяли по ней: кто собирал меньше записанного, того переводили в служилые дворяне вместо земельных.
– Лаврентий Ильич, на два слова, – помещик взял главу под локоть и отвёл за ракитовый куст. – Насчёт нормы по этому участку. Земля тут, сами видите, мокрая, в иной дождливый год её до июня не вспашешь.
«А, значит, и не доберёшь урожая», – автоматически завершил невысказанную мысль глава комиссии.
– Лаврентий Ильич! – от вешки, оскальзываясь, бежал Петя с листом в руке. – У крайнего двора граница с описью не сходится!
Помещик отпустил локоть и заговорил о тракте, который развезло до самого шоссе на Ярославль. Бехтеев ушёл разбираться с границей, и разговор так и остался неоконченным. Когда помещик уехал, глава ещё долго стоял у ручья, глядя на мокрый участок. Если после комиссии сюда приедет проверка, она должна найти всё точно так, как записано в листах.
Вечером Бехтеев курил у открытого окна. Под окном на ступеньке крыльца сидел Ремезов и время от времени похлопывал себя по нагрудному карману, как похлопывают, проверяя бумажник. Деньги, решил глава: старик из тех, кто не доверяет ни банку, ни чемодану и носит всё при себе. Мысль была пустая, но Бехтеев возвращался к ней снова и снова, пока не поймал себя на том, что прикидывает, сколько может уместиться в таком кармане.
В девять Фрол, как велел сержант, снял с полки магофон и доложил на пост, что в Студенцах всё тихо. Не успел он вернуться к столу, как зазвонило и у главы. Дежурный чиновник Земельного приказа бодро сообщил, что по распоряжению Великого князя к межевым комиссиям снова приставляют охрану. Бумага уже ушла по округам, так что до Бехтеева она доберётся не сразу.
– Благодарю, – глава нажал отбой сильнее, чем требовалось.
И, поймав на себе взгляды, пояснил:
– К нам приставляют офицера и пятерых солдат.
– Это что ж, ещё и их на постой? – Фрол отставил кружку. – У меня и так вас пятеро на лавках.
– А когда именно они прибудут, Лаврентий Ильич? – спросил Ремезов.
– Сказали, через несколько дней.
Шесть лишних пар глаз: чужие люди будут есть с ним из одного котла и ходить за ним по пятам до последней деревни. Бехтеев стиснул магофон так, что заныли пальцы, и вышел на крыльцо, чтобы никто не видел его лица.
Ночью, дождавшись, пока захрапят замерщики, Бехтеев зажёг свечку и достал из портфеля вторую тетрадь, тонкую, в клеёнчатой обложке. Писал он мелко, столбцами: название деревни, против него две цифры, потом ещё одна, потом дата. Студенцы он вписал последней строкой и убрал тетрадь за подкладку портфеля, когда-то распоротую по шву и аккуратно подшитую заново.
Лёжа на лавке, он пересчитал деревни, оставшиеся до конца объезда. Выходило девять. Деревню комиссия проходила за два дня, а охрана догонит её не раньше чем через несколько, значит, ещё две деревни, а если не терять ни дня, то и три, он пройдёт без неё. После девятой можно будет выдохнуть.
* * *
Брат позвонил мне в седьмом часу утра, а к полудню Галиев уже сажал вертолёт на выгоне за Студенцами. Сверху деревня выглядела обычной: два десятка изб вдоль раскисшей дороги, огороды с прошлогодней ботвой, за околицей поле и тёмная стена ельника за ним. Не хватало одного: никто не вышел поглазеть на диковинную шумную машину. В любой деревне на рёв винтов сбегаются мальчишки, а здесь не дрогнула ни одна занавеска.
Я спрыгнул на землю, и ботинки сразу ушли в грязь по щиколотку. Месить её я не собирался. Я потянулся даром в землю, выжал из неё воду и уплотнил грунт на пару сотен метров вокруг, и выгон, околица и ближние дворы стали сухими и твёрдыми, как в июле. Когда винты затихли, стало слышно коров, не доенных со вчерашнего дня: они болезненно мычали в хлевах на всю деревню. Кроме них, голоса не подавал никто: ни собака, ни петух.
Стрелецкий сержант Лычков, небритый, мокрый до колен, ждал у околицы со своей группой, той самой, что нашла Глухари. Ефрейтор Зенбулатов снимал магофоном каждую избу, двое рядовых стояли у дороги. Пятнадцать лет на кромке Пограничья приучили сержанта докладывать без предисловий, и начал он с того, что мучило его сильнее всего.
– Мы приходили сюда на днях, Ваше Высочество. Комиссия стояла, землю мерили. Я по дворам людей считал, всех застал на месте. Всё было в порядке.
Говорил он ровно, только желвак на скуле выдал, чего ему стоило это «в порядке». Проведённая по всем правилам проверка деревню не уберегла.
– Как узнали? – спросил я.
– На утренней перекличке, – Лычков кивнул на дорогу, по которой они приехали. – Вчера вечером «Меридиан» закрыл ярославский менгир на профилактику, и до утра связи не было ни у одной деревни в округе. Ночью на связь никто и не выходил, на то она и профилактика. В пять утра связь дали, пост обзвонил старост по всему кругу, и отозвались все, кроме здешнего Фрола. Наша база в восьми километрах отсюда, верхом мы добрались за полчаса. Двери настежь, туман по улице.
– А кто-нибудь проверил, что профилактика настоящая?
– Нет, Ваше Высочество. «Меридиан» сам заранее предупреждает посты. Дело-то обычное, частенько бывает.
Я посмотрел на дорогу, потом на пустую улицу. Значит, жители Студенцов пропали именно в ту ночь, когда не могли позвать на помощь.
Мы пошли по дворам. В первой избе на столе ждал чугунок со щами, рядом лежал нарезанный хлеб и пять ложек, одна маленькая, деревянная, с обкусанным краем. Щи ещё не успели прокиснуть, хлеб только подсох с краёв. В соседней избе на лавке лежало недошитое детское платье с иголкой в подоле, а на загнетке стоял горшок с кашей, так никем и не тронутый.
Глухари я знал по снимкам, где всё давно подёрнулось плесенью. Здесь люди встали из-за стола вчера вечером, и я шёл по их избам, едва не задевая плечом одежду на гвоздях.
Пять собак лежали у околицы со стороны леса, мордами к ельнику, и ни на одной не виднелось ран. Лычков остановился у рыжего пса с репьями в хвосте.
– Старостин. Когда мы заходили, он у Фрола в ногах крутился.
Рядовой Семёнов, нашедший в Глухарях люк, присел у собак, потом прошёлся вдоль околицы, принюхиваясь.
– Ничего не чую, Ваше Высочество. Бздыхи сюда не заходили, и некроэнергией тут не тянет.
– Подполья вскрыли во всех избах и стены осмотрели, – добавил Лычков. – Ни камеры, ни одной спирали. Чисто.
В Глухарях люк вёл в камеру под избой, где культ Возрождённых проводил свои обряды, а её стены были исчерчены спиралями и надписью Каркоза.
За околицей в поле торчали свежие межевые вешки, краска на них ещё блестела от сырости. Задержав на них взгляд, я отвернулся: этой весной такие вешки стояли в каждом поле моих земель.
У плетня крайнего двора стоял Зенбулатов с полным подойником. Сам из деревенских, он успел подоить двух коров, чтобы не мучились, и теперь не знал, куда девать молоко. Увидев меня, он смутился и поспешно поставил подойник на землю.
– Деревню оцепить и ничего в избах не трогать, – сказал я Лычкову. – Скотину отогнать в соседние деревни и раздать под расписку, чтобы не пропала.
Изба старосты стояла посередине улицы, и крыльцо у неё было шире, чем у соседей. Внутри стол был накрыт к ужину на семерых. В красном углу, за иконой, торчал край сложенной бумаги. Я вытянул её.
Это был лист на надел, затёртый на сгибах: видно, Фрол не раз доставал его показать соседям. Двор старосты Фрола, шесть гектаров пашни от третьей вешки до седьмой, луг у ручья, выгон общий. Внизу стоял крест, выведенный с таким нажимом, что ручка прорвала бумагу, а под ним мелким почерком теснилась приписка писаря.
Мужик убрал свой лист к самому дорогому в избе. Поставив совсем недавно этот крест, чтобы его сыновья пахали своё, а не барское, он прожил хозяином своей земли несколько дней. В первой жизни власть мерили дружинами и крепостями. В этой я полтора года ломал бояр через колено и выкупал у помещиков землю на казённые деньги ради одного: чтобы такой лист хранили в каждой избе. Давно я так не злился. Кто бы ни увёл этих людей, он забрал их с земли, которую им дал я. Я сложил лист по старым сгибам и убрал во внутренний карман.
На обратном пути Галиев вёл машину низко, над самыми верхушками елей, и я, глядя вниз на леса и редкие деревни, думал о коммуникационном менгире. Связь в ту ночь отключили техники «Сибирского Меридиана». Это сеть Светлоярова, его техники служат Новосибирскому Бастиону, и первым под подозрение у меня попадал хозяин сети, а теперь магофоны в избах старост замолкали по слову его людей. Ни подтвердить, ни снять это подозрение мне было пока нечем.
Ещё в воздухе я позвонил Коршунову и велел выяснить, кто заказал профилактику.
К вечеру Родион зашёл ко мне в кабинет. При свете уже зажжённой лампы я разглядел, как он хмурится: ответ он привёз не тот, какого ждал.
– В ярославской конторе «Меридиана» моим людям показали заявку без всякого скрипа, – сказал он вместо приветствия. – Бланк канцелярии Угрюма, номер, печать, вместо подписи неразборчивая закорючка. Всё как положено: закрыть узел на профилактику именно в ту ночь. Техники так и сделали.
– Как она к ним попала?
– С казённой почтой, вместе с прочими бумагами из Угрюма. Конверты у них не хранят.
– Кто подписал?
– Вот тут и начинается чертовщина. Я послал в канцелярию своего человека из Управления, будто бы сверить торговую переписку за месяц…
Управление внешних связей и торговли до сих пор оставалось нашей лучшей задумкой, обеспечивая Тайному приказу легендирование и прикрытие в рабочей деятельности.
– … Про такую заявку там никто не слыхал. Старик-регистратор при мне перелистал журнал исходящих за весь месяц: её там нет, а номер присвоен другой бумаге, про ремонт крыши в казарме. Росчерк никто не признал, – он, вытащив из папки снимок и положив его передо мной, только тогда опустился в кресло у окна. – Колода краплёная, Прохор Игнатич. Только кем, не пойму.
Я посмотрел на снимок. Бланк и печать выглядели в точности как наши, и раз такую бумагу не внесли в журнал, врал кто-то один: либо «Меридиан» подделал заявку, чтобы прикрыть своих техников, либо кто-то в моей канцелярии отправил её мимо журнала. Проверить Новосибирск я не мог: это чужой Бастион, и требовать у Светлоярова открыть свои книги значило дать ему понять, что я его подозреваю.
Я накрыл ладонью внутренний карман, где лежал лист Фрола. Проверить я мог только собственную канцелярию, и след от заявки вёл к кому-то из тех, кто сидел в ней высоко.
* * *
Наутро мы вылетели на юго-восток. Сев для дозаправки в Самаре, мы вышли к весенней ставке Абулхаира после полудня. Степь Младшего жуза лежала под вертолётом голая: снег сошёл недели две назад, прошлогодняя трава полегла серыми космами, а новая только наметилась зелёным пухом в низинах. Рода ещё стояли на зимовках: сверху мелькали низкие саманные кошары для скота, загоны из жердей, юрты с дымками над верхушками, а у ханского шатра коновязи с шевелящейся вокруг пёстрой толпой.
Там грузили первый весенний караван с Реликтами. Галиев посадил машину в стороне, чтобы не пугать лошадей, однако стоявшие на привязи кони всё равно заплясали. Выйдя из юрт, женщины в белых платках смотрели на вертолёт, а мальчишки подобрались к нему так близко, что Галиеву пришлось на них прикрикнуть. Пока пилот глушил двигатель, я успел разглядеть, как всё устроено. Рода сдавали собранное за зиму: связки Чернотрав, перетянутые ремнями, чурбаки Пустодрева, обмотанные войлоком, ящики с кусками различного Холодного железа. Леса в степи нет, но Реликтам он и не нужен: на местах старых Волн, где когда-то легли твари, из голой земли сам поднимаются низкие и кривые Пустодрева самых различных сортов.
Старшины родов стояли каждый у своей кучи, ханские учётчики, сидя на кошмах с толстыми книгами на коленях, записывали всё, вплоть до последнего пучка. Цифры моих приёмщиков, взвешивавших товар на переносных весах, они тут же сверяли со своими записями.
Сбор шёл впервые: войну закончили в августе, и этот караван был первым по нашему уговору. Конные обозы повезут товар к Астрахани, там его перегрузят на баржи и по Волге отправят на переработку в мои земли. Позже в Астрахани планировалось наладить собственные мануфактуры, чтобы сократить логистическое плечо.
С выручки казна жуза будет каждый год получать свою долю, поэтому доверенные люди хана проверяли каждую цифру с такой дотошностью, что Германн бы прослезился от умиления. У одной кучи двое старшин спорили о весе чурбака Пустодрева, и учётчик, не поднимая головы, велел перевесить, после чего спор кончился сам.
Абулхаир встретил меня у края загона в том же простом халате без шитья и с теми же костяными чётками в правой руке. Левую, искалеченную в теснине, он держал на поясе. Поздоровались мы сдержанно: с прошлого лета, когда под Астраханью из врагов стали союзниками, мы ни разу не виделись.
В шатре уже грели чай. На низком столике лежали баурсаки и нарезанная тонкими кольцами казы, прокопчённая ещё во время зимнего забоя, и я с удовольствием отдал ей должное: после пяти часов в вертолёте конская колбаса была лучше иного княжеского обеда. В шатре сидел и двадцатипятилетний старший наследник Айшуак, широкоплечий и молчаливый, с отцовским тяжёлым взглядом. В прошлый раз отец не подпускал его к переговорам и прятал от чужих глаз ради его же безопасности, а теперь посадил у входа: сыну пора было слышать, о чём договариваются старшие.
– Ты спросишь, почему я прислал гонца зимой, – сказал хан, когда мы выпили по первой пиале. – Ты говорил: через полгода Средний жуз перестанет шататься, и подмять его станет труднее. Я всю зиму следил за ним.
– И что увидел?
– Он только начинает успокаиваться. А Кенжебеку это власти не прибавляет.
Так звали младшего сына Барака, покойного хана Среднего жуза. Кенжебеку было девятнадцать, он носил ранг Мастера и уцелел потому, что отец, взяв в поход на запад старшего, младшего оставил в родных кочевьях. Старший пал у Иртышской переправы вместе с отцом, как я и предполагал в тот вечер за бешбармаком. Из восемнадцати тысяч воинов, стоявших там с Бараком, уйти успели только две сотни из арьергарда. По степному обычаю отцовский очаг остаётся младшему сыну, и за это место Кенжебек цеплялся как за последнее, чего ещё не лишился.
– Зимой Джахангир-хан прислал к нему послов, – продолжал собеседник. – Предложил взять его жуз под защиту Старшего. Кенжебек отказал. Мальчишка гордый. Только южные рода Среднего жуза после этого стали поглядывать на юг.
Я поставил пиалу. Джахангир делал ровно то, что я сам советовал Абулхаиру в нашем прошлом разговоре, только успел раньше нас. Выходило, что в Старшем жузе видели расклад не хуже нас, а выжидать умели даже лучше: всю осень Джахангир не шевелился, дожидаясь, пока Средний жуз похоронит мёртвых, и лишь после этого прислал послов.
– Твои слова начинают сбываться, но время ещё есть. Я потому и не стал тянуть с ответом до весны.
Он перебрал несколько костяшек на чётках.
– Средний жуз – жирный кусок. Пастбища у Иртыша и рода, которым нужен хозяин. Возьмёт его Джахангир, и у Старшего станет два жуза против моего одного. Старик, бросивший мне под ноги голову Барака, сказал, что тот хотел взять мою родню и моими же руками разделаться со Старшим жузом. Джахангиру моя родня не понадобится. С двумя жузами он придёт за третьим сам. Поэтому я заберу Средний жуз у него из-под носа, пока он не съел меня самого.
– Чем ты возьмёшь его рода? – спросил я. – Тебе Кенжебек ответит так же, как Джахангиру.
– Кенжебек держит рода отцовским именем, – Абулхаир впервые за разговор улыбнулся, коротко и без веселья. – Только отца похоронили без головы. Для них это позор, и смыть его сыну нечем. Голова у меня. Я сберёг её с того дня. Я привезу её сам и сам опущу в могилу к телу. Пусть все увидят, кто хоронит их хана. Джахангир ограничился послами.
Он отпил чаю.
– Кого не тронет честь, того прижмёт нужда. Магов у Среднего жуза после переправы почти не осталось, и в Волну их Твердыню удержит только тот, кому ответят их предки. А остальных привлечёт выгода: эти рода смогут торговать с тобой Реликтами наравне с моими, – он посмотрел на меня. – Твои люди взвешивают честно, мои люди это уже видят.
– Дам им ту же цену, что и твоим.
Сколько магов нужно Младшему жузу, чтобы отстоять собственную Твердыню в следующий Гон, хан знал до последнего человека и не рисковал теми, без кого её не удержать. Значит, в чужую Твердыню своих магов он не отправит и сам встанет на её защиту: привязь чужого духа-аруаха хан мог взять в свою руку.
– Этим я перетяну тех, кто колеблется. Южные рода ждут, кто окажется сильнее. А Джахангир Средний жуз без боя не отдаст: раз звал Кенжебека под свою руку, значит, уже считает его жуз своим. Добыча достанется тому, кто разобьёт Джахангира в поле.
– Я обещал прийти, – напомнил я. – Возьму с собой батарею и пару рот. Людей у меня хватает.
– Отец, позволь сказать, – подал голос Айшуак.
Хан кивнул, не глядя на сына.
– Под Астраханью ты сложил оружие перед этим человеком, – Айшуак говорил почтительно, но твёрдо, глядя на меня, а не на отца. – Степь это помнит. В степи вся память о человеке укладывается в одну строку. Если русский встанет рядом с тобой в поле, о тебе споют так: хан без русского не воюет. С такой славой старшим ханом не станешь.
В шатре стало тихо. Снаружи переступали кони, где-то учётчик выкрикивал вес. Я ждал, что хан осадит сына, но Абулхаир долго молчал, перебирая чётки.
– Твоих пушек степь не примет, – веско сказал он наконец. – Тебя примет.
Айшуак открыл рот, и отец поднял руку.
– Войско в поле будет степное, – сказал он сыну. – Только когда я поведу духов, мои маги останутся без них, и спину мне прикрыть будет некому. Придёт он один, а один человек рядом со мной войском не считается. Битву всё равно выиграют предки, которые мне ответят.
Я вспомнил теснину. Тогда хан протянул руку, и все аруахи на несколько километров вокруг повернулись к нему, а маги противника не смогли в это время дать им новых оболочек. Держать духов под своей рукой он мог часами. Теперь он хотел, чтобы в эти часы рядом с ним стоял человек, оставивший ему тогда два пальца на левой руке. Это напоминало шутку, понятную только нам двоим, и хан, кажется, думал о том же.
Айшуак замолчал и больше не спорил. По его лицу было видно, что он не согласен. Боялся он за отца, и я не мог назвать этот страх пустым: песни в степи живут дольше ханов.
– Когда? – спросил я.
– В поход степь выходит по траве, – хан кивнул на полог. – К маю трава поднимется везде, от Иртыша до южных гор, и Джахангир тронется тогда же. Я выступлю в начале мая. Кони после зимы худые, отъедятся в дороге.
На тот же май приходилась и пермская угроза: войска Абамелек-Лазарева могли двинуться на Ижевск, и никто не знал, остановятся ли они там. Получалось, что, пока я буду стоять в степи за спиной у хана, война может подойти к моему собственному порогу. Допив чай, я протянул Абулхаиру руку. Он пожал её правой, крепко и без лишних слов.




























