444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Саша Токсик » Император Пограничья 33 (СИ) » Текст книги (страница 7)
Император Пограничья 33 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 20:30

Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"


Автор книги: Саша Токсик


Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Из ставки Абулхаира мы вылетели на закате, и через несколько минут её огни остались позади. Темнело быстро. До самой Самары внизу не светилось ни огонька, а после дозаправки, когда мы снова поднялись, под машиной пошли сплошные леса.

Весь день ушёл на хана и собирающийся караван. Только в гудящем десантном отсеке у меня впервые за сутки нашлось несколько часов, когда никому ничего от меня не требовалось. Включив плафон над скамьёй, я достал из сумки конверт, который Коршунов утром сунул мне в руки у вертолёта. Тогда я убрал его не раскрывая, потому что торопился на переговоры.

В конверте лежали копия заявки на профилактику, снятая людьми Коршунова у «Меридиана», и выписка из журнала исходящих нашей канцелярии. Я разложил их на коленях, придерживая пальцами, чтобы не унесло сквозняком, и разглядывать заново не стал. Всё совпадало с его рассказом.

Вчера я гадал, кто из двоих соврал, «Меридиан» или моя канцелярия. Теперь, глядя на эти два листа, я понял, что спрашивал не о том: какой бы ответ ни оказался правдой, итог выходил один. Связисты «Меридиана» сняли узел с линии по этой бумаге, потому что поверили ей, значит, её не отличить от настоящей, даже если она поддельная. Написать такую мог только тот, у кого в руках имелись бланки и печать моей канцелярии или их копии, в которых не найдёт подвоха сам регистратор, и неважно, сидит этот человек в Угрюме или в Новосибирске. Отсюда следовало, что враг сам пишет по казённым каналам, прикрываясь моим именем, и по его бумагам действуют так же уверенно, как по моим.

Тут мне вспомнился вчерашний рассказ Родиона. В канцелярию он посылал человека из Управления, будто бы сверить торговую переписку, но регистратор при нём искал в журнале именно эту заявку. Значит, там уже сутки знают, что её ищут, а к утру об этом, наверное, шептался весь этаж. Да и в «Меридиане» о ней спрашивали ещё раньше. Тот, кто её составил, где бы он ни сидел, может знать это уже сейчас: об обоих наших шагах ему могли донести. Читать то, что идёт по казённым каналам, враг, выходит, умеет так же свободно, как писать по ним, и любой мой запрос по этому делу, отправленный через Приказы или в тот же «Меридиан», может лечь на стол тому, от кого его надо прятать прежде всего. Следующий шаг, значит, нужно было сделать так, чтобы его никто не засёк.

Чья-то рука ставила законную печать под заявкой, после которой деревня замолкала навсегда, а я не знал даже, в каком городе следует искать эту руку. Край копии я смял в кулаке и, прежде чем убрать листы в конверт, разгладил его ногтем.

Раз по казённым каналам работать опасно, значит, дело о культе должны вести люди, которые не пишут отчётов в Приказы. Таких у меня было четверо. Первым шёл брат: Стрельцы Синеуса и так объезжали деревни в тех краях, где пропадали люди, и отчитывались ему, минуя Приказы.

Коршунов держал своих людей в ежовых рукавицах и докладывал только мне, а отбирали их строже, чем в любой другой службе: каждого прежде допрашивал Крылов, чей Талант не пропускал ни одной лжи, и только потом магическую клятву у новичка принимал я сам. Утечки с этой стороны я не ждал.

Хоакин читал прошлое вещей и отчётов не писал вовсе: всё узнанное он пересказывал вслух, с глазу на глаз, и ни одной строчки об этом нигде не оставалось.

Четвёртым шёл Германн. Тайное следствие тоже стоит денег: на дорогу, на плату тем, кто станет разыскивать сведения. О расходе по казённой строке узнает тот же враг, поэтому Германн оплатит всё из тайных средств, учтённых в книге, ни разу не проходившей через канцелярию: он вёл её за двумя подписями, своей и моей.

Крылова я трогать не стал. Если я вдруг закрою дело о пропавших деревнях, тот, кто читает казённые бумаги, сразу поймёт, что следствие ушло туда, где он его не видит. Поэтому Григорий Мартынович продолжит работу: его отчёты, как и раньше, пойдут в Сыскной приказ, и враг увидит в них застрявшее на месте дело. Крылов, этот человек, за всю жизнь не взявший ни копейки, будет честно искать живых и, сам того не зная, служить ширмой. Перед ним мне было неловко, и с этим предстояло смириться.

Тянуть я не мог: в мае я уйду в степь вместе с ханом, и в самые горячие недели расследование пойдёт без меня. Круг доверенных людей следовало собрать сейчас, пока я здесь, и так, чтобы дальше он работал сам.

В Угрюм мы вернулись глубокой ночью. Галиев ещё щёлкал тумблерами в кабине, а я уже стоял на площадке с магофоном у уха. Родион ответил после первого гудка.

– Послезавтра с утра у меня в кабинете, – сказал я.

– Так точно.

Разговор шёл через менгиры «Меридиана», и чем меньше слов в нём прозвучало, тем меньше их мог кто-нибудь записать. Встречу я всё же отложил на день, и нарочно: завтрашние приёмы канцелярия расписала мне ещё на прошлой неделе, и если их вдруг отменить, это увидит тот же человек, что читает казённые бумаги.

* * *

Кабинет воеводы Гаврилова Посада занимал половину второго этажа в приземистом каменном доме, служившем Веремееву и штабом, и жильём. Дом достался ему вместе с воеводством Посада после гибели Молчанова, закрывшего собой князя от убийцы: командира второго батальона Стрельцов поставили на время, но замену так и не прислали, и должность за ним в конце концов закрепили. Ружья, снятые когда-то со стен ради высокой гостьи, давно висели на своих крюках, а на столе под ними лежала ночная сводка постов. Войдя без стука, как полагалось по срочному делу, сержант Тюрин остановился у стола и стал докладывать.

С тех пор как по железнодорожной ветке пошли составы, Тюрин в штатском просиживал вечера в трактире при суздальской станции. Посадил его туда сам Веремеев: осенью шестеро чужаков пытались подобраться к объекту через эту самую ветку, и теперь воевода не оставлял без присмотра ни одного места, где пили после смены рабочие с железной дороги.

Докладывал Тюрин скупо. Вчера вечером дорожный мастер Василий Гуров, чей участок шёл от Суздаля на север до самого Посада, хвастал за столом, что его путь уложен под такую нагрузку на ось, какой нет ни на одной дороге Содружества, а тяжёлые составы по нему ходят только ночью. Угощал мастера приезжий лет тридцати, городской, в дорожной куртке и при часах. Назвался он торговым человеком, но разговор вёл сам: о новой ветке заговорил первым, а потом выспросил, сколько вагонов в составах и в какие ночи они идут, и узнал, что каждую. Это место сержант повторил дважды: про свой товар приезжий не обмолвился ни словом и не спросил ни цены, ни к кому идти за вагоном. Так расспрашивает не тот, кто ищет, как отправить свой груз, а тот, кого занимает чужой. Платил приезжий не считая и ушёл раньше, чем Тюрин допил кружку. Идти следом сержант не стал: ему приказали смотреть и записывать, а за чужаком по пустой вечерней улице посёлка потянулся бы только тот, кто за ним следит. На станции приезжего больше не видели.

Записав приметы своей рукой, Веремеев сразу отправил их Коршунову с фельдъегерем: о любом постороннем любопытстве к объекту начальник разведки должен был узнавать в тот же день. Потом майор ещё с час просидел за столом, забыв про остывающий рядом чай.

Следить за режимом на объекте Веремееву поручили давно: князь тогда велел ему молчать о производстве, держать изделия только в своих арсеналах и не пускать посторонних в дальнее крыло. На объект допускали только под магической клятвой. Нарушивший её умирал, поэтому поклявшийся молчал надёжнее, чем по любому приказу, и проговориться мог только тот, кто её не давал. Список поклявшихся воевода вёл сам, в одном экземпляре. Люди Дорожного приказа на объект не входили никогда: путейцы смотрели за рельсами до ворот полигона, бригада доводила по ним состав, дальше вагоны принимали Стрельцы Веремеева, и тепловоз уходил обратно один. Поэтому клятву с железнодорожников и не брали: незачем связывать человека тайной, которой он не знает. Значит, мастер в трактире ничего не нарушил. Он рассказывал о своей рабочей рутине, а молчать о ней его никто не просил.

К полудню Веремеев был под Суздалем. Ехал он в полной форме: на ветке его знали в лицо, и переодевание только привлекло бы внимание. Да и невысокий коренастый майор с задубевшими от ветра скулами не сошёл бы ни за купца, ни за рабочего. Гурова он нашёл в километре от станции. Мастер шёл по шпалам с молотком на длинной ручке и простукивал стыки, слушая звон. Был он лет сорока пяти, сухой, с прокуренными усами и чёрными от мазута руками. При виде воеводы Гуров не испугался, а обрадовался.

– Господин воевода! – он стащил картуз. – Посмотреть приехали? Есть на что. Вот, послушайте.

Он ударил по стыку, и рельс отозвался чистым долгим звоном.

– Ни один не гуляет, – с гордостью сказал Гуров. – Я до чугунки тракты мостил, путь класть меня немец выучил, а теперь за каждую шпалу на участке сам отвечаю. Вчера вот приезжий любопытствал про наше чудо, так я ему полвечера рассказывал. Первый раз в жизни кто-то спросил, а то всё «путеец да путеец», будто мы тут лопатами машем.

Веремеев слушал, не сводя глаз с его рук. Денег этот человек не брал и ничего не продавал. Говорил он из гордости за свой участок и рассказал бы то же любому, кто спросит, потому что больше хвалиться ему было нечем.

Оставить Гурова на месте было нельзя. Всё, что он наговорил вчера, угощавший его приезжий уже услышал, и вернуть эти слова не мог никто. Можно было только не дать мастеру сказать больше. Клятва для этого не годилась. Приезжий, который знал, о чём спрашивать, наверняка вернётся за продолжением, и если вчерашний говорун после клятвы вдруг онемеет, вражеский разведчик поймёт, что за мастером присматривают и с ним уже поговорили те, кто стережёт объект.

Подсунуть ему через мастера что-нибудь нужное тоже не вышло бы. Врать Гуров не умел, у него всё читалось на лице, а заученную речь шпион распознал бы с первой фразы. Да и лишнее мастер уже выболтал. Для чужих Коршунов припас версию с пушкой, а одно орудие каждую ночь не возят, так что составы, о которых рассказал Гуров, в неё не укладывались. Что делать с самим засланным казачком, пусть решает начальник разведки.

Перевести же дорожного мастера с участка на участок Дорожный приказ мог в любой месяц, и никто бы этому не удивился. Поэтому Гурова следовало убрать с ветки туда, где ему нечего будет рассказывать, а то, что он уже знает, приезжий и так слышал.

Фишер в тот день проверял, не подмыл ли паводок опоры моста через Каменку, и воевода нашёл его у самой воды: инженер сидел на корточках, разминая в пальцах грунт. Выслушав Веремеева, он поднялся и вытер руки платком.

– Гурова? – остзейский выговор у рижанина проступал сильнее, когда он волновался. – Павел Николаевич, этот участок он держит лучше, чем я его начертил. Он путь слышит. Таких мастеров у меня трое на всю дорогу.

– Было трое, – поправил Веремеев. – На муромскую линию его, обходчиком. На дальний перегон.

– За что?

– Ни за что.

Фишер помолчал. Рассчитав сам и уклоны, и нагрузку на ось, которой хвастал Гуров, главный инженер дороги о том, что за воротами полигона, понимал больше, чем ему говорили.

– Он решит, что это я его выжил, – горько вздохнув, наконец выговорил инженер.

– Пусть решает.

Объяснять мастеру, за что его переводят, Веремеев не собирался. Скажи ему, что дело в трактирном разговоре, и Гуров поймёт, какие из его слов имели ценность, а этого ему знать и не полагалось: того, кто это знает, купить проще.

Гуров жил в казённом доме у станции, в двух шагах от путей. Проезжая мимо, Веремеев видел вскопанные грядки и детские валенки, сохнущие на заборе. Через неделю семья, бросив огород, поедет за полторы сотни километров.

Вечером, вернувшись в Посад, он сел писать распоряжение. Клятву теперь должны были дать все, кто водит составы до ворот, а заодно ремонтники и обходчики с последних участков перед Посадом. С этими людьми опасаться было нечего: кого приезжий ещё не расспрашивал, тот при нём и не заговорит, и сравнивать чужому будет не с чем. Осенью под клятвой у него ходил сорок один человек, теперь выходило больше сотни. С подписью Веремеев решил подождать до утра: такие бумаги он перечитывал на свежую голову.

Утром дежурный доложил, что воеводу спрашивает железнодорожник с суздальского участка. Фишер, видно, подписал перевод в тот же вечер: Гуров приехал в Посад первым рабочим поездом и вошёл в кабинет с картузом в одной руке и бумагой Дорожного приказа в другой.

– Господин воевода, заступитесь, – начал он, не дойдя до стола. – За что меня? Из-за бутылки, что ли? Так я ж не на смене пил.

– Это не моё ведомство, мастер, – ответил Веремеев.

– Так замолвите словечко. Я ж этот участок этими вот руками…

Договаривать он не стал. Веремеев молчал, и мастер ещё постоял, комкая картуз, потом надел его прямо в кабинете и пошёл к двери.

– Подъёмные тебе выпишут полностью, и на переезд дадут вагон, – сказал ему в спину воевода.

Гуров кивнул, не оборачиваясь.

Виноватых он теперь станет искать в Дорожном приказе, а вечерами будет гадать, в чём провинился, и не найдёт ответа, потому что оступился на том, чем гордился больше всего. Потери Веремеев считал всю жизнь: убыль людей в ротах и патронов в ящиках. Эту он тоже сосчитал, хотя ни в одну сводку она не попадёт.

Перечитав распоряжение ещё раз, Веремеев подумал, что каждый, кто даст по нему клятву, станет ещё одним человеком, которого однажды, может быть, придётся убирать с места за одно слово или за слишком заметное молчание. Потом подписал и позвал дежурного.

* * *

Судогда затихала рано. Из окна аптеки Ерофеева, стоявшей на базарной площади, виднелась бывшая лечебница Гильдии Целителей: двухэтажный особняк с колоннами, с заколоченными ставнями и светлым пятном над входом, где прежде висела вывеска с характерным символом. Вывеску сняли, когда Гильдию разгромили.

С начала месяца Альбинони объезжал аптеки малых городков и воеводств Владимирской земли. «Чистель» уже стоял в фельдшерских пунктах и полковых лазаретах, а в Информационном приказе венецианца называли лицом кампании и даже напечатали плакат, изображавший его с флаконом на вытянутой руке, точно с кубком. Сам Джованни считал поездку проверкой: доходит ли его лекарство до тех, кому оно нужнее всех, и знают ли в глуши, что с ним делать. Замусоленный плакат висел и здесь, за прилавком, между полкой с касторкой и отрывным календарём.

Стрельцы приехали с патруля, когда Ерофеев уже запирал кассу. Везти раненых во Владимир, за сорок километров, сержант не решился и свернул в Судогду, а на въезде мальчишки показали ему на аптеку: про доктора из Угрюма, приехавшего утром, к обеду знал уже весь городок. Грузовик встал у самого крыльца, и сержант с бурым от чужой крови рукавом ввалился в дверь.

– Лекарь тут? Сказали, доктор из Угрюма приехал.

Взгляд его метнулся с Альбинони на плакат и обратно.

– Это вы?

– Я, синьор, собственной персоной. Кто ранен?

Сержант помялся.

– А вы целитель, господин доктор? С даром?

– Я хирург, синьор, лучший хирург, какого вы видели в жизни, и дара у меня нет. Кто ранен?

– Нам бы целителя… – пробормотал сержант.

Раненых внесли на шинелях. У первого, молодого ефрейтора, левое предплечье было разорвано от локтя до запястья: на опушке в него вцепился Трухляк, зарубленный Стрельцами не сразу. От потемневших краёв раны к плечу ползли чёрные прожилки. Второй Стрелец, отбиваясь, сорвался в овраг, и из голени у него торчал обломок кости. Ефрейтор был в сознании, но уже плохо понимал, где он. Увидев над собой смуглого итальянца без всякого свечения в ладонях, он выговорил:

– Коновала привели…

Через четверть часа, когда Альбинони уже мыл руки, в аптеку вошла женщина с мальчишкой на руках, хотя тому было уже лет девять, и, едва переступив порог, заговорила, что ему всё хуже. Четыре дня назад сын распорол ногу о борону[1]. Знахарка заложила рану паутиной с сажей, и теперь раздувшаяся голень блестела натянутой кожей, а от раны к колену поднимались красные полосы. Мальчишку трясло.

– Лекаря у нас нет, – Ерофеев виновато развёл руками. – Был целитель, гильдейский, вон в той лечебнице. Лечил тех, кто мог заплатить, а платить у нас могут три помещика да два купца. Да и целитель уехал, а больницы нашему воеводству не положено. С тех пор у нас я да бабки.

Работали в задней комнате, на длинном столе, где аптекарь фасовал порошки. Ерофеев светил лампой, сержант держал ефрейтора за плечи, и через минуту Альбинони перестал их замечать. Оперируя, он говорил без акцента и отдавал короткие команды: «Свет ниже», «Держи крепче».

Рану на предплечье он промыл «Чистелем» до самого дна, и чёрные прожилки бледнели на глазах: заразу, прежде поддававшуюся только целителям, флакон за десять копеек гасил не хуже. Порванный сосуд Альбинони перевязал шёлковой нитью: сшивают только крупные артерии, а на предплечье их две, и кисть, потеряв одну, обойдётся второй. Мышцу и кожу он свёл редкими стежками: рваную рану наглухо не закрывают, иначе всё, что в неё занесло, загниёт внутри. С голенью пришлось возиться дольше. Обломок кости они с сержантом вдвоём вправили на место, рану Альбинони вычистил и промыл, а ногу уложил в шину из двух дощечек, выломанных аптекарем из ящика. Без флакона он отнял бы такую ногу сразу: открытый перелом, промытый одной водой непонятного происхождения, через пару дней загнил бы, и резать пришлось бы уже выше колена. Гангрену «Чистель», конечно, не лечил, зато не давал ей начаться. Мальчишке он вскрыл нарыв по всей длине. Гной пошёл густо, и мать за дверью заплакала в голос. Выпустив всё, Альбинони выбрал пинцетом остатки паутины, вымыл полость и оставил в разрезе полоску полотна, чтобы гной уходил и дальше.

Магии в этой работе не было ни капли: только руки, сталь, нитки и тёмный флакон с клеймом Бастиона. К полуночи все трое дышали ровно.

– Руки у вас золотые, господин доктор. Я думал, без дара так не бывает, – признался сержант на крыльце, сворачивая самокрутку.

– Бывает, синьор сержант, ещё как бывает! – ответил Альбинони, и акцент вернулся к нему вместе с гордостью. – Дар у меня вот здесь, – он поднял ладони, – и двадцать лет у операционного стола в придачу.

Спать он не лёг. Ерофеев постелил ему в комнате над аптекой, но Альбинони сел к столу и разложил выпрошенную днём у городского писаря выписку: смерти по приходским книгам воеводства с декабря по март, с причинами, как их записали священники. Писали батюшки как умели: «от огневицы»[2], «от антонова огня»[3], «роженица, от горячки», «от колотья в боку», «младенец, от поноса». Переводя это на язык своих учебников, Альбинони ставил на полях крестик там, где обученный фельдшер с флаконом и скальпелем успел бы помочь. На триста девять записей набралось девяносто четыре крестика, и тридцать семь из них стояли против детских имён.

О Детройте он знал по рассказам гвардейцев, ходивших туда с князем. В осаждённом Хладом городе погибли сотни, если не тысячи, и от полного развала его во многом спасли три медицинские группы из Сан-Франциско: полсотни целителей и Архимагистр Юкико Ишикава, сама сортировавшая раненых. Почти все они были магами. Такую команду смог прислать только один Бастион в мире, и то на одну осаду. В Судогду её не пришлёшь, и на войну с Пермью, о которой в Угрюме говорили всю весну, тоже. Крестьяне магов и раньше почти не видели: им доставались фельдшер, если повезёт, или знахарка с паутиной. Флакон, вечером погасивший заразу в ране ефрейтора, ни резать, ни шить, ни вправлять не умел. Значит, не хватало не лекарств, а людей, которых можно выучить даже при отсутствии магического дара, и поэтому умирали солдаты и крестьяне, хотя многих из них можно было спасти обычными руками.

Когда-то отделение Гильдии в Сергиевом Посаде задушило его практику, потому что лекарство итальянца спорило с магическим лечением, и из-за этого он попал в долговую тюрьму. С тех пор он мечтал увидеть своих гонителей в могиле. Дождался. Гильдию похоронили, а люди в Судогде умирали так же, как при ней, только без красивой вывески над входом.

Под утро, взяв чистый лист, Альбинони начал писать князю. Писал венецианец по-русски, путая падежи, и дважды начинал заново, потому что выходило слишком громко даже для него. Нужна полевая служба к войне: свои фельдшеры при каждом полку и сортировка, как у мадам Ишикавы, только без магов. И нужна гражданская сеть для всех: больница в каждом воеводстве и фельдшер в каждом большом селе. Главную строку он из черновика в черновик переносил не меняя: «Для всё это нужны сотни врачей без дара, а не единицы, и учить их я берусь сам, клянусь Мадонной, только дайте мне школу». Мадонну он вычеркнул, подумал и вписал обратно.

В Военный приказ он это отправлять не стал. Сержант и ефрейтор сказали Альбинони больше любого устава: в армии врача без дара держат за коновала, потому что веками лечили маги. Бумага, поданная в Приказ, уйдёт к тем, кто так думает, и ляжет под сукно с вежливой резолюцией. Поэтому сверху Альбинони вывел: «Его Высочеству Великому князю Прохору Игнатьевичу Платонову, в собственные руки».

Когда он поставил подпись, за окном серело. Спустившись в аптеку, Альбинони первым делом посмотрел ефрейтора. Тот лежал на лавке под шинелью и не спал, а повязка на руке за ночь не промокла.

– Господин доктор… – шёпотом позвал раненый. – Вы за вчерашнее не обижайтесь.

– Коновал не обижается, синьор ефрейтор, – с достоинством ответил Альбинони, скрывая усмешку. – Коновал лечит. Руку не трогать.

Потом он тронул лоб мальчишки. Жар ушёл. Мать спала сидя, привалившись к печи, и будить её он не стал.

Альбинони сел у окна и подумал о любимой Варваре. Ради него она пошла против рода Уваровых, а когда её сослали в монастырь, уехала оттуда к нему в Угрюм и стала его женой. Осенью она должна была родить. У неё будут он сам и чистая палата его больницы, а здешнюю роженицу ждала бабка и потом, если не повезёт, строчка в приходской книге. Всю ночь он разбирал такие записи как врач. Теперь, глядя на спящую мать, Джованни впервые примерил одну из них на свою семью, и ему стало страшно.

[1] Борона – это сельскохозяйственное орудие для поверхностной обработки почвы, такой, как рыхление, выравнивание поверхности, уничтожение сорняков и сохранение влаги.

[2] Огневица – устаревшее или диалектное название сильной лихорадки, высокой температуры или воспалительного жара.

[3] «Антонов огонь» (или огонь святого Антония) – в медицине так называли тяжёлую форму омертвения тканей (гангрену), при которой поражённые участки тела чернели и отмирали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю