Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 10
Пробыв в Сергиевом Посаде два дня, Прохор улетел оттуда прямо в степь, а наутро Ярослава принимала в малой гостиной жён и дочерей новых вассалов. Каждая семья, недавно присягнувшая Великому князю, хотела, чтобы он её заметил. Прийти с этим к нему самому не решался никто, поэтому к его супруге отправляли своих женщин, и чай у Великой княгини превращался в своего рода смотрины. Каждая гостья помнила, кто её прислал, и поглядывала на соседок поверх чашки, прикидывая, кого из них Ярослава выделит особо.
Ближе всех к хозяйке сидела княгиня Ольга Дмитриевна Оболенская из Сергиева Посада. Рядом с ней расположились княгиня Антонина Павловна Коврова и девятнадцатилетняя княжна Александра Дулова, дочь правителя Иваново-Вознесенска. Напротив устроились самарская княжна Диана Аничкова, внучка тамошнего князя, и боярыня Бекетова из Астрахани, жена геоманта, прошлым летом попавшего к Прохору в плен. Шестой гостьей была графиня Виктория Горчакова. Среди шелков и кружев она одна сидела в тёмном брючном костюме без единого украшения. Короткая стрижка подчёркивала волевой подбородок и высокие скулы, серые глаза смотрели прямо, а чашку графиня держала на отлёте, явно не доверяя тонкому фарфору. На приём её прислал отец, и Ярослава решила, что подобный, не самый женственный наряд – её способ ответить на это неудобство.
Такие чаепития Ярослава выносила хуже весенней распутицы. На размокшей дороге хотя бы ясно, куда идёшь и сколько осталось, а здесь второй час говорили о погоде, о вологодском кружеве и о том, у чьей кухарки лучше выходят солёные грузди. Коврова успела дважды упомянуть, что их город граничит с Владимиром и, стало быть, ближе всех к Великому князю.
Из всех наук провинциальная знать в совершенстве освоила географию, да и то один её раздел: расстояние до трона.
Бекетова рассказала про кольцевые стены без единого шва, которые во всей Астрахани умеет поднимать только род её мужа, а Аничкова молча оценивала фарфор на столе, и сумма у неё, похоже, уже сошлась.
Платье с высоким воротом, выбранное камеристкой, сидело безупречно и раздражало Ярославу с самого утра. Пальцы сами искали на поясе рукоять «Бури», которой там не было, и Ярослава взялась за чашку.
Под платьем скрывалась кольчуга, подаренная мужем: Ярослава обещала носить её не снимая. Давно привыкнув к мелким звеньям, она думала не о них, а о том, где сейчас Прохор. Вести из степи не приходили. Бой со Старшим жузом мог уже начаться, а звонить, пока дело не кончится, муж не обещал. Не сомневаясь, что он вернётся с любого сражения, Ярослава всё равно считала часы. Магофон, лежавший экраном вниз у её блюдца, она за первый час чаепития перевернула дважды. Сама она пошла бы в степь рядом с ним, только Михаилу шёл третий год, а Угрюму требовалась хозяйка, которая держит в узде вассалов.
Наклонившись к Бекетовой, Коврова заговорила вполголоса. Сидя по другую сторону стола, Ярослава тем не менее слышала всё до слова: за время походов ухо привыкает к шёпоту часовых.
– Двадцать три года, – шептала Коврова, – и ни одного жениха, о котором можно сказать вслух.
– Я в её возрасте второго малыша носила, – отозвалась Бекетова. – А эта ходит в мундире среди мужиков.
– Говорят, уже два года. У Стрельцов Великого князя, по деревням, вместе с простолюдинами. Ночует где придётся.
Коршунов не собрал бы о чужой дочери столько сведений и за неделю, подумала Ярослава. Впервые услышав, что графиня Горчакова служит у её мужа по-настоящему, она от удивления поставила чашку мимо блюдца.
– Виктория Константиновна, – окликнула она через стол, и на дальнем его конце шёпот оборвался. – Вы служите в Стрельцах?
– Два года, Ваше Высочество. Лейтенант, командую взводом на кромке под Муромом.
– Под Муромом, – повторила Ярослава. – Горчаковы ведь из Сергиева Посада.
– Потому и под Муромом. Я сама попросила место подальше от дома. В Посаде отец – человек с весом, и любой командир берёг бы меня, чтобы угодить сперва Оболенским, а теперь и вашему мужу. На кромке у Мурома про Горчаковых никто не слышал.
– Граф за вас не хлопотал?
– Предлагал. Я отказалась, – Виктория пожала плечами. – Послаблений тоже не просила. В Пограничье их не дают никому, а клянчить то, чего не дадут, глупо.
Граф Горчаков давно вкладывался в начинания Прохора, и одного его письма хватило бы, чтобы дочь сидела при штабе, а не мокла в патрулях. Виктория не попросила даже этого: тёплое место ей было не нужно. Это удивило Ярославу ещё сильнее, чем подслушанная сплетня.
В графине Ярослава узнала себя: в Твери она так же когда-то служила Стрельцом, ни разу не прикрывшись фамилией. Над ней тогда тоже посмеивались в чужих гостиных, только в казарме об этом некогда было думать.
Виктория повернулась к дамам. Шёпот Ковровой, как выяснилось, долетал не только до хозяйки.
– За моё доброе имя можете больше не тревожиться, – светским тоном сообщила графиня. – Из Стрельцов я ухожу и собираю собственную ратную компанию.
Княжна Дулова побледнела, Коврова тоже.
– Наёмничество – ремесло не для знатной дамы, – поджала губы княжна Аничкова.
– А что скажет ваш батюшка⁈ – ахнула Дулова.
Этот вопрос Ярослава помнила наизусть: девицам в Содружестве задают его, пока жив отец, а когда он умрёт, спрашивают, как отнёсся бы к этому покойный.
– Много чего, – невозмутимо ответила Виктория. – Поэтому я и объявляю это сначала здесь: хочу потренироваться.
Сказав это без тени улыбки, Виктория чинно отпила чаю, и только в серых глазах на миг блеснула насмешка, хотя дамы приняли её слова за чистую монету.
Одна княгиня Оболенская не знала, куда деть себя. Из всех гостий только она вспомнила, что хозяйка дома пять лет водила ратную компанию и юридически всё ещё оставалась её главой.
Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, Ярослава поднялась.
– Графиня, пойдёмте к окну. Хочу показать вам двор.
Смотреть там было не на что: у ворот сменялся караул, конюх вёл в поводу гнедую кобылу, и любоваться этим никто не собирался.
– Внушительно, – вежливо заметила Виктория, глядя во двор. – Особенно лошадь.
У окна Ярослава спросила о главном:
– Сколько людей?
– Тридцать на первый год. Двое магов, кроме меня, лекарь, оружейник, остальные стрелки. Восьмерых я знаю по службе, они уходят из корпуса вместе со мной.
– Снаряжение на что купите?
– Бабушка оставила мне имение под Посадом. Заложу его. Отцовских денег не возьму: тогда компания будет его, а не моя.
– Кодекс?
– Пьяным на подряд не выходить. Раненых не бросать. У мирных ничего не брать силой. Пленных не добивать.
Почти дословно так звучал устав «Северных Волков».
– А брань? – полюбопытствовала Ярослава.
– Ругань оставлю, – Виктория наконец улыбнулась. – Без неё бойцов порой из грязи не поднимешь.
– Первый подряд?
– Лесная артель с Унжи просит охрану делянок на сезон. Стрельцы до тех болот не доходят, а твари выходят к вырубкам. Платят немного, зато авансом.
Сама собравшая когда-то «Северных Волков», Ярослава знала, на чём ломаются молодые компании: на снаряжении, на первом заказчике и на дисциплине. На каждый её вопрос Виктория ответила по делу и без бравады, а значит, понимала, во что ввязывается. Впервые за день Ярослава не скучала, и про степь она не вспоминала минут десять.
К столу они вернулись вместе. Сев и взяв остывшую чашку, Ярослава произнесла так, чтобы слышали все:
– К слову, дамы, я намерена вложиться в компанию графини Горчаковой.
Виктория развернулась на стуле так резко, что тот скрипнул.
– На каких условиях, Ваше Высочество?
– Обсудим наедине, – Ярослава отпила холодного чаю. – Предупреждаю сразу: торговаться я умею.
Благосклонность Великой княгини, за которой дамы ехали в Угрюм, при всех получила та, кого они только что обсуждали, и каждая уже прикидывала, как перескажет это дома отцу или мужу. Княгиня Оболенская впервые за всё чаепитие улыбнулась открыто, а первой опомнившаяся княжна Аничкова попросила у графини визитную карточку. По расчёту Ярославы, к концу недели эти пересказы обрастут подробностями, и половина Содружества услышит, что хозяйка Угрюма сама поведёт наёмников в бой.
* * *
Хан выступил в начале мая, как и обещал, а я догнал его войско уже у границы Старшего жуза. Прошлым летом я сам вызвался прийти на войну с Джахангиром, чтобы закрепить наш союз. Из Сергиева Посада Галиев вёз меня почти весь день, с дозаправками, и со мной летели гвардейцы Гаврила, Евсей и Ярослав.
Ханские юрты мы нашли под вечер на южной окраине кочевий Среднего жуза: табунщики гнали косяки к воде, над котлами поднимался дым. За грядой холмов, скрывавшей войско Джахангира, курились и его костры. Галиев, сажая вертолёт подальше от лагеря, ворчал, что кони на чужих пастбищах пугаются винтов.
– Мы тоже, – отозвался Гаврила. – Каждый раз икаем, как ты за штурвалом.
У кухни ханский повар, толстый и охрипший, отчитывал двоих водовозов-хорезмийцев за расплёсканный бурдюк, у коновязи двое табунщиков спорили о чьей-то кобыле, а мальчишка-подпасок под шумок таскал из котла куски баранины.
Новость, давно ожидаемую ханом, разъезды принесли ещё в пути, и мне её пересказали в первый же час. Едва ставка снялась с места, Кенжебек, девятнадцатилетний наследник Барак-хана из Среднего жуза, принял защиту Джахангира, правителя Старшего жуза, на тех условиях, от которых зимой отказался: взял в жёны его дочь и признал над собой его власть. Барак-хан, погибший прошлым летом у Иртышской переправы, собирался подмять южного соседа, а не склонять перед ним голову, но у сына не осталось другого способа удержать отцовский очаг. Поэтому Джахангир шёл в поле защищать законного хана, а не за чужим добром. У самого Кенжебека остались старики, мальчишки, пастухи и две сотни, вернувшиеся от переправы.
На деле спорили уже не о судьбе одного Среднего жуза. Победитель забирал его вдобавок к жузу самого проигравшего и вместе со своим получал все три. Выходило, что кто бы ни выиграл сражение, он подчинял себе всю степь от Каспия до Иртыша, и впервые за полтысячи лет над ней вставало подобие Золотой Орды. От завтрашнего боя зависело, с кем мне соседствовать на южных рубежах.
В ханском шатре остывал бешбармак. Хан неторопливо ел руками, и только чётки на запястье постукивали, задевая край блюда. Сидевший у входа Айшуак, его сын, к еде не притронулся.
– Он слышал про Астрахань, – сказал хан. – Знает, что я перехвачу их духов.
Тогда, в прибрежной теснине, Абулхаир разом подчинил себе всех призванных на поле: каждый аруах перестал слушать того, кто его поднял, и стал выполнять приказы эйдоломанта.
– Значит, бороться за них он не станет.
– Нет. Ударит, пока я их держу.
Сказал он это ровно, голосом торговца скотом, который заранее списывает весенний падёж. Пока хан ведёт аруахов, его маги лишаются своих: колдовать они по-прежнему могут, а укрыться за оболочкой духа уже нет. В эту минуту Джахангир ударит по ним ружейным залпом и стихиями напрямую, не полагаясь на предков. Значит, прикрывать их должен тот, кому аруахи не нужны вовсе.
– Он Джучид, – добавил хан, вытирая пальцы.
Джучидами в степи зовут потомков Джучи, старшего сына Чингисхана: из этого рода жузы веками выбирали себе ханов.
– Такие за чужими спинами не прячутся, – продолжил собеседник. – Кровь даёт Джучиду право на ханство, но удержать власть ему приходится собственной саблей. Мою голову он захочет снять самолично. И выйдет он не один, а с отцом. Есим правил жузом до него, пока не начал сдавать, но сила у старика осталась. Архимагистры оба: отец перетирает землю в песок, сын поднимает ураган. В прошлый Гон старик засыпал тварей перед своей Твердыней на десять километров вместе с оврагами, по которым те шли, а Джахангир тогда только помогал.
Старший жуз считался самым сильным из трёх не только из-за числа сабель. У Младшего Архимагистр был один, сам хан, и в одиночку ему пришлось бы драться с обоими, пока его магов, оставшихся без духов, бьют залпом.
– Сына возьму на себя я, – закончил хан. – Со стариком, если согласишься, будешь драться ты. Прикрыть мою сотню от залпа, кроме тебя, некому. Встанешь рядом со мной?
– Для того я и прилетел, – ответил я с мрачной улыбкой.
Шевельнувшись у входа, Айшуак промолчал. В апреле он при мне отговаривал отца брать русского князя в поле и с тех пор своего мнения не менял.
Утром трава на ровной, как стол, равнине стояла по щиколотку, мокрая от росы, и над ней звенели жаворонки, которым до нашей войны не было никакого дела. Абулхаир выстроил своих на северном краю, Джахангир на южном, и вместе с ним Кенжебек со всеми, кто у него остался. У моего союзника было двенадцать тысяч сабель, столько же, сколько он приводил под Астрахань. Над ставкой Джахангира, на пологом холме за его строем, поднимался бунчук[1] из конских хвостов. Под ним сидел на коне один белобородый Есим. Старику было шестьдесят пять, но магия сохраняла его тело крепким, и на вид ему не дали бы и полувека. Его аура давила даже отсюда, с другого края поля, заставляя лошадей в нашем первом ряду прядать ушами.
Строй Джахангира Скальд облетел ещё на рассвете и теперь устроился у меня на плече, распушившись от сырости.
«Двадцать с лишним тысяч, хозяин, – доложил он. – Считал по головам: удобно, у каждого ровно одна.Можешь не благодарить».
Почти вдвое больше наших.
«Я и говорю: много, – ворон встряхнулся. – А сына нет ни в рядах, ни в обозе, хотя облетел я их дважды. И всё это на голодный желудок, так что полагается двойная порция орехов».
Получишь после боя.
«Знаю я эти обещания. Потом орехи всегда достаются вдове», – мрачно сообщил Скальд и перелетел на ханский шатёр, где было спокойнее.
– Джахангира в строю тоже нет, – сказал я хану.
– Джучид такой бой не пропустит, – Абулхаир неотрывно смотрел на холм.
Уговор из шатра рассыпался ещё до первого выстрела: сына хан собирался взять на себя, а откуда тот ударит, не знал ни один из нас. Отменить бой Абулхаир не мог. Рода Среднего жуза разбили станы поодаль, на склонах по сторонам, поставили кибитки кругом и ждали, чем кончится, не слезая с коней. Хан, повернувший назад у них на глазах, потерял бы их навсегда, даже не начав боя. Айшуак занял место среди ханских магов. Фимбулвинтер висел у меня на поясе, и доставать его я без нужды не собирался.
Первыми вышли мальчишки Кенжебека. Тела погибших у Иртышской переправы рода забрали и схоронили дома, а предок, погребённый в родной земле, отзывается потомку. Поэтому мальчишки, не доросшие прошлым летом до похода, теперь поднимали павших отцов и старших братьев на бой.
Ближе всех ко мне стоял четырнадцатилетний подросток в отцовском халате с подвёрнутыми рукавами. Шевеля губами, он смотрел в траву перед собой. Из задрожавшего там воздуха сформировалась каменная фигура, широкая, с покатыми плечами, на две головы выше сына. Вытерев рукавом лицо, мальчишка выпрямился. По всему крылу Среднего жуза поднимались такие же исполины в оболочках из камня, огня и молний, и скоро их стояли сотни. Кенжебек ждал в середине строя, худой, в отцовском шлеме, который был ему великоват, и рядом с ним вырос высокий молодой воин, сотканный из грозовых разрядов.
Вперёд хан выехал один, если не считать меня, а я, как он объяснил Айшуаку ещё в ставке, войском не считался. Я держался с ним стремя в стремя на коне из его табуна. Шагов через тридцать хан остановился и поднял правую руку с намотанными на запястье чётками.
К нему разом обернулись все аруахи, сколько их было на километры вокруг: предки Среднего жуза, поднятые мальчишками, и духи его собственных магов. Абулхаир перехватил контроль, и духи предков уходили от сыновей, шли через поле и вставали стеной перед Абулхаиром и его сотней. Каменный отец ушёл, даже не обернувшись на мальчишку, а тот сделал за ним шаг и остановился. Дух не думает и идёт, куда ведут. Степь видела другое: чужие предки встали за Абулхаира, а его противники остались без своих аруахов.
Последним ушёл грозовой воин, поднятый самим Кенжебеком. Он долго стоял рядом со своим магом и двинулся, только когда Абулхаир сжал пальцы.
– Старший брат Кенжебека, – сказал мне Абулхаир, не опуская руки. – Ушёл с отцом в поход и не вернулся.
Молодой парень не шевельнулся. Провожая взглядом грозового воина, пока тот не встал на сторону Абулхаира, он сжимал рукоять сабли так, что побелели пальцы.
На холме качнулся бунчук: вместо сына командовал старик Есим. Войско Старшего жуза тронулось разом, всей массой, и Абулхаир бросил ему навстречу свои тысячи. Лавы пошли друг на друга по всему полю, кроме середины: там стояла стена духов, а рубить чужих аруахов не стал бы ни один степняк. Центр Старшего жуза на скаку раздался надвое и обтёк её с обеих сторон, и его стрелки с одарёнными вылетели прямо к открытым бокам ханской сотни. Оттуда и грянули автоматные очереди, слившиеся в один сухой треск.
Я почувствовал весь этот свинец разом, различая вращение каждой горячей точки, и остановил его на подлёте. Пули повисли в воздухе в десятке шагов от ханской сотни, мелко дрожа, как мухи в смоле, а потом посыпались в мокрую траву, и над росой выступил пар.
Следом одарённые Джахангира ударили напрямую, без аруахов, посылая в нас потоки огня, ветвистые молнии и ледяные копья толщиной в руку. Ближний ко мне Магистр, грузный, в лисьей шапке, гнал пламя перед собой обеими ладонями, выжигая в траве полосу, и самый длинный язык летел в грудь Айшуаку.
Маги Младшего жуза ответили сразу и тоже напрямую: огонь и камни полетели в крылья Джахангира. Закрыться им при этом было нечем. Сотня Абулхаира встретила обтёкших стену всадников в сабли, а его тысячи помочь ей не могли: они сходились с главной лавой в полукилометре впереди, на скаку обмениваясь с ней огнём, и пыль там стояла выше конских голов.
Удары по магам я принял на два земляных вала, которые поднялись в человеческий рост по обе стороны от них, вывернув луг пластами. Огонь растёкся по ним и закоптил дёрн, ледяные копья разлетелись крошкой, а молнии ушли вглубь, и запахло грозой и палёной травой. Язык пламени, нацеленный на Айшуака, лизнул гребень вала и опал, а наследник остался стоять за насыпью, стряхивая с плеча комья земли. Ошибись я на полсекунды, и половина ханских магов легла бы в траву вместе с наследником, а Абулхаиру пришлось бы выбирать между сыном и сражением.
Потом я взялся за винтовки и автоматы. Двести шагов для железа почти ничего, и я рванул его на себя с обоих крыльев и из всех рядов Джахангира разом. Вылетев из рук, оружие поднялось над строем Старшего жуза. У кого огнестрел висел через плечо, того дёрнуло следом, и всадник в первом ряду, вцепившийся в ремень обеими ладонями, кувыркнулся из седла и разжал пальцы уже в траве. Антабки отрывались одна за другой. Над строем повисла стальная туча, и по лицам в первых рядах прошла её тень.
Её я смял в один ком. Металл заскрежетал, кони по всему полю присели на задние ноги, приклады затрещали, и глыба величиной с юрту упала перед ставкой Джахангира, у подножия холма с бунчуком. Земля подо мной вздрогнула.
Отвечать на выстрелы Старшему жузу стало нечем, а Младший свой огнестрел сохранил. До сшибки лавам оставалось ещё несколько сотен шагов, и всё это расстояние тысячи Абулхаира били по безоружным без помех, выбивая их из сёдел сотнями. Уйти из-под огня люди Джахангира могли только одним способом: сократить дистанцию и навязать ближний бой, и они нахлёстывали коней, пока не врезались в строй Младшего жуза.
Рубка пошла уже по всему полю. Всадники Старшего жуза лезли на сотню Абулхаира с клинками, одарённые с обеих сторон жгли друг друга в упор, и под копытами лежали окровавленные тела. Я гасил то пламя у Айшуака, то молнии над Абулхаиром, поправлял валы и оглянуться не успевал.
Железо я ощутил раньше, чем разглядел хоть что-нибудь: металл отзывается мне и в полёте. Прямо из солнца на нас отвесно падали четыре сабли, быстрее сорвавшегося со скалы камня. Следом землю захлестнула аура Архимагистра, и вся ханская сотня разом пригнулась в сёдлах. Абулхаир тоже вскинул голову и что-то крикнул своим по-казахски, и всадники шарахнулись от него в стороны. В столбе ревущего ветра прямо к Абулхаиру нёсся Джахангир, а с ним трое Магистров, уже готовых атаковать.
Всё, что Есим бросил на нас с земли, было приманкой.
[1] Бунчук – древко с пучком конских волос на конце; у степных народов он служил знаком власти хана или военачальника.
Глава 11
Абулхаир спрыгнул с коня, и ещё в прыжке на него слоями легли каркасы его собственных предков. Трое Магистров ударили по нему разом, каждый своей стихией, а Джахангир хлестнул сверху ветром, сжатым в клинок. Пламя стекло по каркасам, молния рассыпалась искрами, лёд раскололся о плечо, вихрь срезал верхний слой и увяз во втором, и хан даже не покачнулся. Привязей, державших чужих духов на месте, он при этом не отпустил. Четверо на одного выглядят надёжным раскладом ровно до тех пор, пока этого одного не приходится считать вместе с прадедами.
Я соскочил с седла следом: стоя на земле, работать мне удобнее.
Ветер поставил Джахангира на землю в десяти шагах от Абулхаира, а Магистров швырнул за мои валы, в самую гущу ханских магов. Айшуак с соратниками встретил их в упор, огнём и камнем. Коснувшись земли, Магистры попали в мою стихию, только тратить на них резерв я не стал: Есим ещё не взялся за дело, а старик был опаснее всей этой тройки. Поэтому, подняв из залежи под степью Рудных гомункулов, шестерых стальных зверей вроде волков, только вдвое крупнее, я отправил их на подмогу ханскому сыну. Связь с ними держалась сама, и думать за них мне не приходилось.
За две жизни подчинённых у меня было много, и стальные волки оказались лучшими: они не спорят, не просят жалованья и не пишут потом мемуаров о том, как всё сделали сами.
Ханы сцепились вплотную: Джахангир бил ветром, Абулхаир отвечал звериной лапой своего каркаса, и под ногами у них расходились трещины. Дождавшись под бунчуком, пока сын свяжет противника схваткой, Есим сам вступил в бой, и всё случившееся до этого оказалось разминкой. Он даже не тронул коня, а степь под ханским войском уже потекла. Старик перемалывал её в песок на десяток метров вглубь и на километры вширь: осевший луг пошёл волнами, и не успели кони вскинуть головы, как мы уже стояли посреди песчаного моря. Под людьми оно разом провалилось воронками, и всадников вместе с конями втягивало по грудь.
Следом поднялся ветер. Джахангир вскинул руку, и над полем от края до края встал буран: песок, взлетевший стеной до самых облаков, среди бела дня затмил над степью солнце. Из этой мглы вырос смерч толщиной с крепостную башню и пошёл по нашему правому крылу, отрывая коней от земли вместе с всадниками, которых задело краем. С попавших внутрь песок, летевший быстрее пули, за мгновения стёсывал плоть до костей, и скелеты рассыпались под напором ветра, не успев упасть.
Под прикрытием бури сын Есима снова бросился в атаку. Метнувшись ему навстречу, Абулхаир обрастал всё новыми каркасами, пока над полем не встал великан выше холма, с ханом в груди.
Степные правители, по моим наблюдениям, давно поняли то, до чего западные короли додумались нескоро: если хочешь, чтобы на тебя смотрели снизу вверх, проще всего вырасти.
Видеть мне не требовалось. Всякого, кто стоит на земле, на камне или на железе, я чувствую через них, словно собственную кожу, и даже в темноте я различал всё ханское войско, проваливающееся в песок, старика, застывшего в седле под бунчуком, и шаги великана, от которых вздрагивало всё вокруг. Первым делом я взялся за металл. За стремена, удила, сабли и пряжки я рывком выдёргивал наших из-под края смерча и отбрасывал подальше, пока их не затянуло внутрь, а уже подброшенных ловил за то же железо и опускал на песок. Успел я не всех: правое крыло таяло на глазах.
Потом пришла очередь зыбуна. Песок – тот же камень, только раскрошенный, а значит, моя стихия. Лежавший в двадцати метрах под степью известняк я вытолкнул наверх, под ханское войско, плитой шириной в километр, выдавливая зыбун из-под людей и коней. Тут я на себе почувствовал, почему Старшего жуза боятся. Старик перетирал камень быстрее, чем я успевал его поднимать: крошась по краям, плита оседала на ладонь за вдох, и каждую песчинку в ней приходилось силой вырывать у Архимагистра. В висках у меня стучало так, что я перестал слышать бурю.
Старик нашёл меня раньше, чем я его дожал. Поднявшись вокруг меня, песок сомкнулся ладонью размером с шатёр, и за пару вдохов она содрала бы мясо с костей. Я успел покрыться Живой бронёй: проступив из кожи, титан затянул тело целиком. Кварц завизжал по металлу, высекая искры. Сжимавшаяся ладонь раздавить меня не могла, а я понял, что, перетягивая у старика песок по горсти, этот спор не выиграю.
На такой случай у нас с ханом была заготовка: что Есим пойдёт в бой, знали ещё в ставке. Поэтому я сделал то, на что у старика не нашлось бы ответа: подмешал к его песку то, что слушается только меня. Из той же залежи, откуда поднялись гомункулы, я вытянул железо и мельчайшей пылью рассеял его по всей буре, пока каждое зерно не покрылось металлом. Тогда я подал знак, и ханские электроманты ударили разом.
От молний, бежавших по железу сквозь всю бурю, песок на километры вокруг в одно мгновение спёкся в фульгурит. Одни маги, сколько их ни собери, спекли бы лишь клочья поля, а железная пыль разнесла их разряды до последнего зерна. Спёкшийся песок перестал быть песком: Есиму он больше не подчинялся, а мне, став камнем, подчинялся по-прежнему. Хватка старика разом разжалась, и крошка фульгурита обрушилась из вихрей сухим ливнем, грохочущим, как камнепад. Я не дал ей лечь. Со всей степи я погнал её назад, к хозяину, и она, стекаясь волнами, как вода в воронку, сомкнулась вокруг Есима горой, которую я сжал в камень.
Когда стало светло, посреди поля стоял серый утёс высотой с колокольню, а из его подножия смотрел на меня живой старик с белой бородой, замурованный по грудь.
Лишившись песка, буран превратился в обычный ветер, скатывавшийся с великана, как с гуся вода. Сын Есима понял, что проигрывает, и ударил всем, что у него оставалось. Ветер свернулся в копьё толщиной с бревно и врезался великану в грудь, туда, где под каркасами сидел хан. Первый слой лопнул, второй прогнулся, а в третьем копьё увязло, не дойдя до Абулхаира на локоть. Великан даже не сбавил шага и одним ударом сбил противника с ног.
Джахангир стоял на коленях посреди круга шириной в полкилометра, выметенного вихрем до голой глины, и лапа великана, в которой поместился бы конь, прижимала его к земле. Он дважды пытался обернуться ветром и выскользнуть из хватки, но лапа эйдоломанта, окутанная духовной силой, держала и воздух, не давая противнику рассеяться.
Только теперь я рассмотрел его как следует: сухой, чернобородый, он даже сейчас держался прямо, а седина у него едва начинала пробиваться. Сил у него ещё хватало, однако распорядиться ими он уже не мог. Добить его хан мог одним движением, и не стал: так мы условились заранее. Убитый Джахангир стал бы для своих знаменем, а кровь Джучида, пролитая на поле, обязала бы его родичей мстить, пока жив хоть один из них. Привести Старший жуз под руку Абулхаира мог только живой хан, и только своим приказом. Именно поэтому его следовало подчинить, чтобы избежать многолетнего кровопролития.
И тут ошиблись на нашей стороне. Седой ханский маг с опалённой бородой ударил огнём в левое крыло, по стрелкам Джахангира, стоявшим теперь с пустыми руками. Сгори эти люди, и всё, что мы выиграли за утро, пошло бы прахом.
Вздыбив землю перед левым крылом, я разбил огонь о насыпь в трёх шагах от первого ряда. Старший жуз мстил бы за сожжённых безоружных годами, и ни один рубасы не позволил бы своему хану склониться перед Абулхаиром. Хан, не оборачиваясь, бросил через плечо одно слово по-казахски. Седой маг опустил руки.
Я никого из вооружённых щадить не собирался. Ханские всадники, на глазах у которых смерч только что ободрал до костей их товарищей, ворвались в строй Старшего жуза с обоих флангов и рубили без пощады, а я вырывал у врагов сабли из рук и швырял обратно остриём вперёд. За считаные минуты фланги Джахангира смешались, и задние ряды начали заворачивать коней. От резерва осталась четверть, руки дрожали, и оружейник во мне тихо страдал: среди смятых винтовок попадались очень приличные.
Тогда я сдавил камень вокруг Есима, и старик захрипел. Убивать его я не собирался, только Джахангиру знать об этом было незачем.
– Сын Есима, жизнь твоего отца в моей руке. – Я не повысил голоса, но магия разнесла его над всем полем боя, а в слова я вложил Императорскую волю. – Отзови своих людей, и он увидит закат.
Джахангир долго смотрел на отца, вросшего в камень. Потом он уронил руку, поднимавшую ветер, и бунчук на холме за его спиной медленно наклонился к земле.
Строй Старшего жуза опустил оружие. Первым отвёл клинок в сторону старый рубасы на рыжем жеребце, стоявший у самого холма, а за ним и все остальные шеренги. Стену аруахов они так и не прошли, а оба их архимагистра проиграли. Сопротивление потеряло смысл, и это понимал каждый из них. Над полем повисла такая тишина, что снова донеслось пение жаворонков.
Рода Среднего жуза, переждавшие бой на склонах, теперь видели, за кем осталось поле, а значит, и кому им подчиниться. Старик на белой кобыле первым спустился шагом к ханской сотне, ведя за собой своих людей, а за ним потянулись и другие.
Только тогда великан над полем растаял, а хан, оставив Джахангира и опустив правую руку, впервые за бой посмотрел на меня.
– Своего мага я накажу сам, – сказал он.
– В теснине ты такого великана не собирал, – заметил я.
– Там я тебе и проиграл, – хмыкнул хан. – Тогда понял, что моей силы мало, и стал учиться тому, чего раньше не умел.
Духи потянулись обратно к поднявшим их людям и гасли на ходу, один за другим. Дойдя до сына, отец мальчишки растаял в шаге от него. Подросток, опустившись на колени, положил ладонь на примятую траву, а я отвернулся: на это смотреть было тяжелее, чем останавливать залп. Рубка длилась меньше часа, и убитых в ней оказалось куда меньше, чем бывает в такой сече. Есима я выпустил из камня, как только исход дела был решён. До коня старик дошёл сам, раздражённо отмахнувшись от протянутых рук.
Вернувшись с ханского шатра, серый от песка до кончика клюва, Скальд сел мне на плечо.
«Вдове, как видишь, ничего не досталось, – сообщил он. – Так что орехи мне, а за чистку перьев сочтёмся отдельно».
Вечером Джахангир приехал в ставку хана с десятком рубасы, без отца. Как истинный правитель степняков, которому не подобает ходить пешком, точно рабу, спешился он только у самого шатра, а его люди придержали коней в сотне шагов позади. Кенжебек сопровождал его и смотрел на Абулхаира, не опуская глаз. Для встречи Джахангир надел синий халат, шитый серебром, и хан в своём выцветшем чапане походил рядом с ним на собственного табунщика.




























