Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Спираль раскалилась, и землемер понял, что из-за ворот на него смотрят. Взгляд входил в него через руку, огромный и неторопливый, и человеческого в нём было не больше, чем в ночном небе. Сам он всего лишь приложил ладонь к цепи, а дверь открыл тот, кто откликнулся из-за черты.
Воздух между колышками задрожал, как над летней дорогой в полдень, и поле за рамой поплыло. Тропа, лес и вечерние тени под елями смазались и потекли, будто краска с мокрого холста, а потом их не стало вовсе. В узких воротах из вешек и цепи встало чужое небо, тусклое, застывшее в вечных сумерках между днём и ночью. По нему лениво ворочался янтарный туман, свиваясь в медленные спирали, и сквозь эту пелену проступали тёмные звёзды. Свет они не давали, а забирали, и вокруг каждой небо чернело, как лунка во льду. Оттуда дохнуло стужей, какой не бывает весенним вечером.
Сила, хлынувшая из рамы, пригнула траву у вешек, хотя ветра не чувствовалось. У Ремезова заложило уши, по зубам прошёл тонкий гул. Господин в пальто когда-то предупреждал: пока дверь открыта, её слышит любой маг на десятки километров вокруг, поэтому держать её долго нельзя. А в Ведерниках таковых не имелось.
Землемер смотрел в чужое небо, не вытирая слёз, текущих по морщинистым щекам. Где-то там, за этими звёздами, у черты стояла Ксения и ждала его. Ему казалось, что ещё немного, и он разглядит её платок.
В деревне завыла собака, следом другая. Хлопнула дверь в крайней избе, и на крыльцо вышла Аграфена, простоволосая, в одной кофте, с тихим светлым лицом. Она спустилась по ступеням и, не оглядываясь, пошла по улице к околице.
* * *
Фон я почувствовал ещё в воздухе, в начале восьмого, минут за десять до Ведерников. Сначала заломило виски, потом грудь обдало жаром, словно у раскалённой топки, только шёл он не от огня. Сила била спереди ровной давящей волной, и брат, дремавший напротив, открыл глаза и подался к стеклу.
Наутро после пропажи Студенцов Стрельцы не учуяли там ничего: ни Бздыхов, ни некроэнергии, ни следа магии. Выходит, то, что забирает деревни, фонит, лишь пока работает, а, закончив, гаснет. Сейчас давило вовсю, значит, обряд ещё шёл и забрать всех жителей не успели.
– Поднажми! – приказал я Галиеву, и пилот молча выжал из машины всё, что в ней оставалось.
Ведерники вынырнули из-за гребня ельника: длинная улица изб, огороды и поле, упиравшееся в тёмную опушку. На околице светилось пурпурное пятно, а между двумя вешками по цепи бежал янтарно-красный огонь. В раме вместо поля и леса стояло чужое небо. Под этими звёздами я не бывал никогда, но чья это работа, понял сразу: от окна тянуло тем же холодом, что из портала в подвале Гаврилова Посада, и с той стороны на деревню кто-то смотрел.
От изб к околице двигалась колонна. Шли мужики в рубахах навыпуск, бабы в платках, старики, ребятишки, державшиеся за материнские юбки. Среди них брели писарь и замерщики второй комиссии в городских пиджаках и мои солдаты из охраны с карабинами за спиной. Никто не толкался и не спешил. На лицах застыло умиротворение, как у прихожан после причастия. Впереди всех, в нескольких шагах от черты, шла женщина. Двое в форме, уже прошедшие раму насквозь, уходили по полю к опушке, ровно и неторопливо, ни разу не оглянувшись.
У последнего плетня жались собаки. За хозяевами они дошли до околицы, а дальше не двинулись: скулили, поджав хвосты, и пятились, не сводя глаз с рамы. Глядя на детей, шагавших в колонне, брат снова достал монету, и та со звоном согнулась у него в пальцах пополам.
Ячейки культа, в отличие от Глухарей, здесь не имелось: деревню никто годами не готовил изнутри, всё делал один человек у околицы. Люди шли к раме сами, а выходили из неё пустыми.
До меня не сразу дошло, на что я смотрю. Деревни не похищали и не уводили, их приносили в жертву. Каждый, кто переступал черту, оставлял за рамой душу, дальше по эту сторону шагало одно тело, и лес принимал его, чтобы через неделю-другую выпустить Трухляком. Тихон из Студенцов прошёл этот путь до конца. За две жизни я насмотрелся, как Бздыхи рвут людей и поднимают мёртвых, но чтобы люди сами, по очереди, шли отдавать им себя, я видел впервые, и к горлу у меня подкатила тошнота.
Двоих в форме я узнал раньше, чем разглядел. Незадолго до того, как Ведерники показались из-за леса, Воинская связь дёрнулась: один из шести огоньков вспыхнул тревогой, резкой, как окрик, и тут же рядом метнулся второй. Тогда я не понял, что это значит. Теперь всё сложилось. Похоже, первым увидев, что на околице творится неладное, лейтенант Минаев бросился заворачивать людей, а солдат побежал за своим офицером. У самой рамы зов подчинил их обоих. Тревога сменилась теплом, ровным и почти счастливым, а потом их огоньки начали гаснуть. Сейчас от уходивших к лесу в Связи ничего не оставалось, и помочь этим двоим я уже ничем не мог.
Две деревни этот лейтенант уберёг, подписав два отказа, а третью, выходит, попытался заслонить собой. Обшивка вертолёта загудела у меня под ладонью, отзываясь на ярость, и Галиев, не отпуская штурвала, скосил на меня глаза.
Землемера я видел ясно. Сутулый старик в пиджаке стоял у края рамы, положив руку на цепь. Окно держалось на этой ладони. Стоило поднять каменное копьё из земли у него под ногами, и старик умер бы, так ничего и не заметив. Вместе с ним в тот же миг схлопнулось бы окно, и оказавшийся в эту секунду в раме застрял бы на полпути. Женщина впереди как раз подходила к черте. Ей пришлось бы доживать с душой, наполовину оставшейся за рамой, и эта участь оказалась бы хуже смерти.
Поднять поперёк улицы земляную стену я мог за пару ударов сердца. Вот только люди под зовом не остановились бы перед ней. Задние напирали бы на передних и раздавили бы их о преграду.
Ждать посадки я не стал. Галиев ещё только опускал вертолёт в поле, в сотне шагов от хвоста колонны, Гаврила у меня за плечом передёргивал затвор пулемёта, а я уже откатил дверь и шагнул наружу.
Глава 16
Призванный небольшой Рудный гомункулус в форме совы развернул подо мной стальные крылья прямо в воздухе, поймал меня на спину и понёс над огородами к околице.
Спасти людей мог только брат, оставшийся в салоне: его Слепое пятно уберегало всякого от чужой ментальной магии на двадцать восемь метров вокруг, а зов являлся именно ею. Беда заключалась в том, что колонна растянулась по улице метров на восемьдесят.
Синеус не стал дожидаться посадки и прыгнул из салона с высоты в два этажа. Ноги у него хрустнули, но брат тут же поднялся, отряхнулся и кинулся к голове колонны напрямик.
С высоты старик у рамы виднелся как на ладони, и на полпути я засёк, как он меняется.
Спираль выползла у него из-под манжеты. Оплетя руку от ладони вверх, янтарно-красные линии ушли под рукав пиджака и проступили на шее и на лбу, и через несколько ударов сердца землемер светился ими от ворота до макушки. Такие завитки я видел на стенах капищ в первой жизни и на снимках из Глухарей в этой. Меня замутило: знак не лежал на коже, а тёк под ней, словно по венам.
Выпрямив сутулую спину, Ремезов поднял голову. Меня накрыло тяжестью, исходившей от него, так что я едва удержался на сове. Потом он снял ладонь с цепи, но окно не погасло.
Землемер не обладал даром, а сейчас в нём бушевала сила, не уступавшая моей, и шла она от рамы, из-за Грани. Лицо у старика осталось прежним, вплоть до аккуратно подстриженной седой бородки, а его глазами смотрел кто-то чужой, как в рассказах брата о становлении Химерой. Из Синеуса такое существо делали две недели: воля Того-кто-за-Гранью сочилась в него через узкий канал, пережидая всякий раз, когда дар огрызался. Здесь враг вошёл в человека разом через распахнутое окно.
Передо мной стояла Химера, созданная за минуты, и телом землемера распоряжался уже не он. Окно теперь держал одержимый, получавший мощь через спираль, расходившуюся от ладони. Раз сила шла от рамы, далеко от неё он не отойдёт, и драться нам предстояло у самой черты.
Вертолёт ещё не коснулся травы, когда стальная спина совы у меня под ладонями обледенела, а кончики пальцев закололо, как от крапивы. Над полем разом смолкли птицы, из-под елей потянуло затхлой сыростью, и лапы ельника на глазах подёрнулись инеем. Каждый из этих признаков я знал, но все вместе и с такой силой они выдают только сотни Бездушных, которым больше незачем прятаться. В следующий миг шевельнулась опушка.
Сверху я принял её за сплошную стену ельника: под лапами в сумерках стояла густая тень, а смотрел я на раму. Теперь оттуда выходили Бездушные. Трухляки валили из-за деревьев со всех сторон, сотнями, в истлевших армяках и обрывках шинелей, и двигались в ногу, как по команде. Впереди и по краям, пригибаясь к самой траве, неслись Стриги. Жнец остался у леса, и его тело на шести членистых лапах, кончавшихся лезвиями, поднималось выше молодого ельника, а на месте лица у твари под мутной плёнкой клубилась тьма. Над лесом, тяжело хлопая крыльями, кружил десяток Летунов.
В Глухарях Бездушные так и не показались, и Стрельцы, обыскавшие деревню, не нашли там ни следа. Здесь твари стояли кольцом, не трогая людей, хотя добыча сама шла к ним в руки, значит, стерегли окно. Раз враг держал при нём целое войско, то, что уходило сквозь раму, было ему дороже тел, которые Бездушные получили бы и так: души попадали прямо к нему за Грань. Пока окну ничего не грозило, кольцо стояло. Теперь посреди поля садился вертолёт с людьми, явившимися сорвать обряд, и стража бросилась в атаку.
Гвардейцы посыпались из салона, едва машина коснулась земли. Рванув вертолёт вверх, пилот тут же повёл его над полем. Воевать Хоакину ещё не доводилось, и на земле его смяли бы первым, а в небе ему грозили одни Летуны. Против них в проёме двери стоял станочный пулемёт на поворотной стойке, намертво привинченной к полу, с коробом для ленты сбоку. Место за ним досталось иберийцу ещё в воздухе: Гаврила, усадив Хоакина, показал ему гашетку.
– Жмёшь здесь, водишь стволом, – бросил гвардеец через плечо. – Лента пойдёт сама.
– Я всю жизнь держал в руках только карты и чужие кошельки! – возопил Хоакин, но в рукояти вцепился намертво.
Первым делом я построил себе поле боя.
Я поднял Горную цитадель. Летать, в отличие от Горного трона, она не умеет, да здесь этого и не требовалось. Из вздыбившейся земли полез камень. За считаные секунды стена в рост человека встала дугой от крайних изб слева до последних дворов справа, охватив околицу, раму и голову колонны. Со стороны леса, шагах в шестидесяти за вешками, я оставил в ней один проход шириной метра в два.
– Проход! – рявкнул я.
Гаврила, Евсей и Ярослав уже бежали туда, и пулемёт «Трещотка» прыгал у Гаврилы на плече.
В чистом поле сотни тварей смяли бы троих за минуту, но и в проходе я не оставил бы их одних. Принуждением стихий, которым давно не пользовался, я свил элементаля в два человеческих роста, сплошь из лезвий и шипов. Он встал в горловине первым, а гвардейцам оставалось бить из-за его спины. Трухляки осмысленно двигались в заданном направлении, огибая препятствия, и стена сгоняла их в один узкий проход. Там они упрутся в элементаля и собьются в толпу под пулемётом. Значит, проход удержат, а у меня освободятся руки для одержимого. Со стороны изб стена не требовалась. Колонну враг держал подальше от своих тварей, потому что кровь и крик среди людей сорвали бы ему обряд, и пускать Бездушных сквозь деревню он не станет.
До черты женщине, шедшей первой, оставалось шагов пять. О стене поперёк дороги я подумал ещё в вертолёте, но сделал другое: землю под людьми превратил в вязкую глину, не тронув лишь полосу у вешек. Увязнув в этой каше по колено, люди выдирали ноги с чмоканьем, медленно, через силу. Глина держала всех одинаково, поэтому никто не мог нагнать идущего впереди, и давки не случилось. Колонна поползла. На каждый шаг женщина у черты тратила теперь с полминуты.
Отойдя от рамы шагов на сорок, Минаев и солдат брели к стене, за которой ждали твари. Пустые шли к Бездушным, а те обращают всякое тело, до которого дотянутся. Я положил обоим поперёк спины по железной полосе, созданной из чистой энергии. Каждая вдавила одного из них в траву и ушла концами в грунт. Ни тот ни другой не дёрнулся, только они ещё долго перебирали ногами.
В проходе загрохотал пулемёт: Стриги домчались до стены первыми. Сверху ему отозвался вертолёт. Ствол в проёме двери забился, выплёвывая пламя, и на поле посыпались стреляные гильзы, звонко щёлкая о камень стены. Летуны пошли на шум винта, и первые очереди Хоакин пустил в молоко.
Сова опустила меня в стороне от колонны и ушла к проходу, а я рванул к раме. На бегу я положил людей на землю: из грунта под колонной вынырнули металлические полосы и легли каждому поперёк груди и колен, а раму я обнёс глухой каменной стеной в два человеческих роста. Ремезов даже не обернулся. Янтарный свет плеснул из спирали вдоль колонны, полосы лопнули, как гнилые нитки, стена вокруг рамы осела грудой песка, и люди, выбравшись из-под обломков, снова побрели к черте. Когда до рамы оставалось шагов двадцать, землемер заговорил.
Голос остался стариковским, сухим, только звучал теперь громко, перекрывая стрельбу. Каждое слово враг ронял отдельно, с расстановкой, как на приёме, где говорящего не перебивают.
На миг за плечом культиста, в янтарном тумане рамы, проступила высокая фигура в жёлтых лохмотьях. Вместо лица у неё белела гладкая бледная маска. Туман тут же сомкнулся, и фигура пропала.
– Ты ступил в мои владения без поклона, Хродрик, – изрёк он ртом Ремезова. – Сегодня я милостив и прощаю тебя. Мои подданные идут ко двору, в Каркозу. Наблюдай и не вмешивайся.
Землю здесь вообще-то считали моей, и прощения за то, что я по ней хожу, мне ещё никто не предлагал.
Каркозу он назвал сам. Тысячу лет назад культ выводил это слово над каждым входом в капище, и ни один пленный так и не объяснил, что оно значит. То же слово Стрельцы нашли на стенах камеры в Глухарях, а теперь его произнёс хозяин. Моя догадка подтвердилась: Каркоза принадлежала ему, там скрывался его престол.
– Сейчас врата узки, – вещал он, и янтарные линии под кожей землемера разгорались на каждом слове. – Когда завеса достаточно истончится, они распахнутся, и тогда я выйду к ждущим меня, а ждущие войдут ко мне. Мои верные слуги уже носят мой знак, и в ваших городах их больше, чем ты думаешь. Ты громил мои капища, Хродрик. Жёг моих жрецов и рубил их над алтарями. Преклони колени перед своим Королём.
– Нет, – отрезал я. – Хочешь поклона, выходи сам, а не прячься в старике, как слизняк. Там и посмотрим, кто перед кем встанет на колени.
Отказ враг слышал от меня не впервые: в Стокгольме, предложив мне через Кощея попросить за сына конунга, он получил тот же ответ.
Культ добивался постоянного портала, двери, остающейся открытой навсегда. Деревенских окон Тому-кто-за-Гранью не хватало: чтобы прийти к нам самому, ему требовалась именно такая дверь.
В первой жизни, в нижнем зале главного капища, умирающий жрец прохрипел мне: «Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Тогда я принял его слова за предсмертный бред. Теперь сам Король требовал, чтобы я встал перед ним на колени, то есть пошёл к нему на службу: жрец сказал правду. А в Посаде Голос уверял меня, что ничего не хочет и что желания – слабость людей. Король же хотел многого, в том числе и моей покорности. Одно с другим не сходилось, и я решил проверить его память.
– В Гавриловом Посаде я поклялся тебе Всеотцом, – процедил я. – Я найду путь в твой мир и приду к тебе. И прежде чем я отрежу тебе голову, ты узнаешь, что такое страх.
Лицо землемера дёрнулось, будто его ударили. Янтарные линии вспыхнули разом, до белизны.
– Страх? – взревел он, и ровный голос впервые сорвался. – Ты грозишь мне? Своему Королю? Тысячи ползали у подножия моего трона, и ни один не посмел сказать мне такого. Ты будешь умирать долго, Хродрик, и каждый миг жалеть об этих словах.
В Посаде на эту клятву мне ответили смехом: тот, кто скрывался во тьме, страха не знал, зато мою ярость назвал восхитительной, почти как тогда, тысячу лет назад. «Наша память хранит всё, что мы наблюдали», – говорил мне Кощей под Угрюмом. Король же, будто впервые слыша клятву, гневался на меня, как государь на дерзкого холопа. Значит, сейчас со мной говорил не тот, кто стоял за тьмой в посадском подвале. Кто он такой, я решил выяснить позже: разбирать родословную врага посреди боя я не мог себе позволить.
Противник ударил первым.
Перелившись через черту, свет чужого неба потёк по полю, тусклый, мутно-янтарный. Там, где он ложился на землю, трава седела от инея и хрустела под сапогами. Следом из спирали на руке старика вырвались плети, и первая, вытянувшись на полсотни шагов, хлестнула по Синеусу, бежавшему к колонне. Брата отшвырнуло назад вместе с пластом дёрна величиной с телегу, а поле там, где он стоял, распороло до глины. Ледяной ветер, рванувшийся из рамы, с воем погасил в ближних избах лампы, одну за другой.
Вторую я встретил Гранитным щитом. Кокон сомкнулся вокруг меня, удар пришёлся в самую середину, и стенка, покрывшись трещинами в палец шириной, выдержала. Не снимая защиты, я швырнул старику под ноги каменные путы, и они стиснули ему щиколотки, потянув вниз. Король опустил на них взгляд, и они рассыпались щебнем.
Тогда, пытаясь оттеснить его от рамы, я тряхнул под ним землю. Король шагнул назад, вплотную к вешкам, оставив их у себя за спиной.
Бить у рамы в полную силу я не мог. В гнёздах вешек сидели заряженные чёрные кристаллы, а искажённая Эссенция в них взрывается и от меньшего: любой промах или даже отлетевший осколок разнёс бы их вместе с половиной деревни. Аркалий тоже не годился: ещё под Детройтом я знал, что рядом с порталом он может рвануть, и проверять, сколько аркалия для этого хватит, у околицы, забитой людьми, не собирался. Король понимал это не хуже меня, отсюда и его шаг к вешкам. А вполсилы старика было не убить: ран Король не замечал, и окно подпитывало его без конца. Мой резерв рано или поздно иссяк бы, а его запас пополнялся непрерывно, и время работало на врага.
Тело землемера не выдерживало.
После второго же удара кожа на руке у старика лопнула по линиям спирали, и из трещин брызнул тот же янтарно-красный свет, горевший под ней. Разрывы поползли выше, на шею и лицо. Седая бородка, затлев, осыпалась пеплом, за ней волосы. Когда он в третий раз хлестнул по моей защите, я услышал хруст: у Ремезова сломалась ключица. Повиснув под неправильным углом, рука ударила снова, так же сильно, как целая. С каждым разом плети били тяжелее. Король жёг чужое тело, не щадя его.
Землемеру оставалось жить считаные минуты. Всё, что Король влил в это тело, после его смерти вырвалось бы наружу разом, в этом я не сомневался. Женщина у черты, вязнущая в глине, всё же шаг за шагом подходила к вешкам. Следить теперь приходилось за двумя вещами: за расстоянием между ней и рамой и за действиями старика.
В проходе не смолкала стрельба. Где-то за опушкой, в тылу у тварей, ей откликались винтовки.
Какого чёрта?..
Оглядываться я не стал: ответ дала Воинская связь. Гвардейцев я чувствовал отчётливо, каждого отдельно: злой азарт Гаврилы, холодную сосредоточенность Ярослава, ровное, почти скучное спокойствие Евсея. А в лесу за опушкой, слабее и размытее, отзывались ещё десятки своих: там дрались люди, присягнувшие мне.
Пулемёт у прохода бил длинными очередями, автомат Ярослава вторил ему короткими, в горловине лязгал элементаль, кромсая всё, что в него упиралось, и в промежутках доносился сухой стук топора: Евсей рубил тех, кто проскакивал мимо. Сверху на Стриг, лезших на стену, раз за разом падала сова.
Почуяв по Связи боль, я на миг отвёл глаза от старика. Стрига, перемахнувшая стену шагах в двадцати от прохода, там, где никого не было, прыгнула Евсею на спину. Когти, которые обычному человеку вырвали бы лопатку, только распороли ему плечо. Евсей стряхнул тварь и, развернувшись, развалил её топором поперёк. Рана на плече у него почти сразу перестала кровоточить, улучшения Зарецкого работали исправно, но затянуться на глазах, как у Синеуса, она не могла, и рука теперь слушалась хуже.
– Пустой! – гаркнул Гаврила, меняя короб.
Волна хлынула в проход в ту самую секунду, когда смолк пулемёт, и элементаль с Ярославом вдвоём держали горловину, пока Гаврила не защёлкнул крышку.
Твари кидались вперёд, едва замолкал ствол, а Стрига выбрала для прыжка пустое место на стене. Бить с такой точностью мог только видящий всё поле разом. Значит, Король смотрел глазами всех своих тварей. Своим войском он управлял как единым телом. Даже с элементалем и Рудным гомункулусом гвардейцы не могли прикрыть все подступы и при таком раскладе удержали бы проход лишь несколько минут.
Тогда я заметил странность. Когда Тот-кто-за-Гранью наседал на меня, в проходе становилось легче: волны шли реже и вразнобой, Стриги прыгали наугад. Стоило же кольцу навалиться на гвардейцев, как удары старика слабели, и плети ложились мимо.
Синеус когда-то рассказывал мне о тихих периодах, когда давление врага ослабевало и твари замирали. Я тогда предположил, что угроза в нескольких местах сразу рассеивает его внимание. Теперь я видел это воочию. Значит, на всё сразу Короля не хватало, а раз так, его внимание можно было перетянуть на себя. Запомнил я и другое: когда я поведу армию за Грань, атаковать его придётся в нескольких местах одновременно.
Едва гвардейцам становилось тяжело, я сам наседал на старика: бил камнем в упор и сковывал ему ноги, вынуждая Короля поворачиваться ко мне.
Синеус больше не бежал к колонне по прямой. Дождавшись замаха, он бросился наземь, плеть прошла над ним, и, вскочив, брат рывком сократил ещё шагов десять. Следующую он принял на костяной щит. Щит разлетелся осколками, брата приложило о землю, но не отбросило. Тогда Король сменил приём: плеть распалась веером тонких янтарных нитей и пошла на Синеуса сплошной сетью, под которой не пригнёшься и которую щитом не закроешь. Я поднял перед братом гранитную плиту в два человеческих роста. Нити впились в камень и раскрошили его, а Синеус под градом обломков проскочил вперёд. Расплата досталась мне: пока я прикрывал брата, вторая плеть обрушилась на мой кокон, и я едва его удержал. Дальше так и пошло. Стоило мне закрыть Синеуса, старик бил по мне, а стоило мне огрызнуться, брат отвоёвывал у колонны новые шаги. В полусотне шагов от людей Король бросил этот размен: обе плети разом хлестнули по брату и отшвырнули его далеко в поле.
Вертолёт над полем бил уже не наугад: ибериец приноровился к пулемёту, и Летуны один за другим валились вниз. Очереди рвали их в клочья ещё в воздухе. С неба хлестал дождь из перерубленных туш, ошмётков мяса, истекавших чёрной жижей, и лоскутов кожистых крыльев, и всё это с хлюпаньем шлёпалось в траву под стеной. Один Летун, лишившись крыла, грохнулся на гребень стены и сполз по камню, оставив на нём чёрную полосу.
Ещё через полминуты Жнец пропал с опушки.
Шесть его лап ударили в землю у меня за спиной, шагах в тридцати: Король провёл тварь тенями под ельником, и она вынырнула из сумерек у подножия стены. Почувствовал я её раньше, чем увидел. Синеус, отброшенный очередной плетью в поле, был к Жнецу ближе меня и кинулся наперерез. У границы Слепого пятна тварь замешкалась, потеряв господина, и ударила сама, по ближайшему, а им оказался брат.
Синеуса Жнец насадил на лезвия лап, как на вертел, и подтянул к себе. Из тьмы на месте лица потянуло стужей: тварь принялась пить из брата жизнь, добираясь до души. Синеус не вырывался. Наоборот, он сам подался вперёд по лезвиям, сорвал с пояса Гьяллархорн, упёр раструб Жнецу в грудину и дунул в рог в упор. Рёв, вжатый в тело твари, весь ушёл в её кости, и мне досталась лишь дрожь в зубах. Рог вдесятеро усиливает дар брата, и Жнеца не просто убило: весь его скелет обратился в крошево. Лапы сложились, как мокрая бумага, рёбра вмялись внутрь и раздавили ядро, а туша лопнула вдоль груди, выплюнув облако костяной пыли, и грудой осела в траву.
Следующий удар пришёлся не по кокону. Грохот боя вдруг стал глухим, будто уши мне заложило ватой, а из рамы вместо стужи пахнуло дымом очага, сушёной полынью и мокрой хвоей, как с порога нашего дома после дождя. Янтарный туман в ней разошёлся, словно кто-то отдёрнул занавеску.
За ним, на тропе, стояла… Хильда.
Так она встречала меня всякий раз, когда я возвращался из похода: на дороге за последним двором, потому что ждать дома жена отказалась ещё на свадьбе. Золотая коса лежала у неё на плече, на щеке белел шрам, а улыбалась она чуть насмешливо, будто заранее знала, что я опять вернусь грязный, злой и живой. Лучших минут, чем эти минуты на дороге, в моей первой жизни не было, но понял я это, лишь когда они кончились. Подняв руку, она крикнула мне через поле, как кричала тогда:
– Хродрик! Опять весь в чужой крови? Иди сюда, я заждалась!
Шаг к ней я сделал раньше, чем успел подумать.
Зов бил по тем, кто тоскует по умершим, и меня он нашёл безошибочно. Враг вынул из моей памяти самое светлое, что в ней было, ту самую минуту на дороге, к которой мне сильнее всего хотелось вернуться, и сделал из неё приманку. Хильду убил он сам и сам же мне в этом признался, а теперь надел на свою наживку её лицо, её голос и её улыбку и звал меня ими к себе.
От ярости у меня потемнело в глазах. Живая Хильда никого не позвала бы за черту: умирая, она просила меня не превращать скорбь в тюрьму. Второго шага я не сделал. Зов я поборол сам, волей, стиснув от усилия челюсти, так что желваки едва не прорвали кожу.
Морок погас. Ярость я загнал поглубже и придержал до времени.
Женщине у черты оставалось сделать последний шаг.
Старика я не мог бросить даже на миг, поэтому разделил сознание надвое: одна половина осталась у рамы и продолжала драться, другая потянулась к крестьянке.
Командовать я не стал. Приказ Императорской воли разовый, а зов тянет без перерыва, и женщина, застывшая от окрика, пошла бы снова, едва он отзвучит.
Волей я лишь коснулся её сознания, ничего не приказывая. Зов оплёл всю колонну одной паутиной и тянул каждого к раме, а дотянувшись до женщины, я на миг сам повис в его нитях рядом с ней. Между нами открылся канал, какого одна Воля не дала бы, и по нему меня втянуло в её морок.
Грохот оборвался, хотя другая половина меня по-прежнему дралась у рамы. Я стоял на мокром лугу у самой кромки разлива. Весенняя вода затопила низину до леса, тихо плескала в траве, и над ней стлался янтарный туман, такой же, как в раме. Шагах в десяти покачивалась лодка, и мужик в чистой рубахе тянул из неё руку к берегу.
– Аграфена, – ласково позвал он. – Иди ко мне, Аграфена.
Она стояла в шаге от воды, без платка, и смотрела на лодку не мигая. Меня она заметила не сразу, а заметив, не испугалась: в мороке, как во сне, ничему не удивляются.
– Ты кто? – шепнула она.
– Тоже вдовец, – негромко отозвался я.
– Это Митя мой, – упрямо прошептала она, кивнув на лодку. – Два года я за него свечки ставила, а сегодня он сам за мной приплыл.
– Ко мне сейчас приходила жена, – горько усмехнулся я. – Только это была не она.
Она не повернула головы: рядом со своим горем чужое всегда кажется меньше. Тогда я пустил её в свою память. В мороке для этого хватило вспомнить своих, и туман над водой расступился.
Хильда лежала в постели, бледная, с потускневшей косой, и таяла от раны, перед которой отступили все целители. Астрид стояла такой, какой я видел её в последний раз: девятнадцатилетней, ещё не знающей, что скоро ей править без меня. Трувор на прощание протягивал мне медальон с руной защиты и просил беречь Синеуса.
Вместе с картинами я отпустил к ней и то, что носил в себе с первой жизни. Я дал ей почувствовать отчаяние у постели Хильды, когда я, император, не мог закрыть одну-единственную рану, и горечь дома, где меня больше никто не встречал с дороги. Следом пришли тоска по дочери, которую я так и не увидел на троне, и по старшему брату, а под всем этим была любовь ко всем троим, не остывшая за десять веков.
Аграфена смотрела на них, и губы у неё задрожали. Впервые за всё время она отвернулась от лодки.
– Это твоя семья? – еле слышно прошелестела она.
– Моя, – признался я, и голос у меня сел. – Больше всего на свете я хочу увидеть их снова. Будь они за этой чертой, я бы шагнул туда первым. Только за рамой нет никого из тех, кого мы потеряли: там ложь и мерзость да тварь, которая надевает их лица. Приглядись к нему.
Мужик улыбнулся шире и снова поманил её.
– Аграфена, ну что же ты?
Она вздрогнула и медленно повела взглядом по лицу мужика, будто по письму, написанному чужим почерком.
– Он меня так в жизни не звал, – выдохнула она. – Груней звал. Аграфеной меня один землемер величал, когда про Митю расспрашивал.
– Вот и ответ, – кивнул я. – Тебя зовёт тот, кто сидит сейчас в землемере. Про твоего Митю он знает только то, что ты рассказала старику.
Лицо мужика поплыло, будто отражение в потревоженной воде.
– А где же тогда Митя? – растерянно пролепетала она.
– Не там, – покачал я головой. – Его смерть – горе, а не конец пути, и ты с ним ещё увидишься, только не таким образом и не сегодня. А сегодня за тобой идёт вся деревня, и дети тоже.
Она оглянулась, хотя позади в этом мороке стлался только туман, и долго смотрела туда, где за ним остались свои.
– Митя бы меня отругал, – вдруг всхлипнула она, и в голосе прорезалось что-то живое. – Ужин на столе бросила, дверь настежь…
Приказа я ей так и не отдал, только подпирал её Волей, как подставляют плечо человеку на скользком берегу, и, опершись на меня, она отступила от воды на шаг, потом на второй. Одна она бы не вырвалась: в прежних деревнях за черту ушли все до последнего, хотя горевали там не меньше её. Лодка растаяла, туман пошёл клочьями, и меня выбросило обратно, в грохот и вой ветра. Обе половины сознания снова стали одним целым.
Женщина остановилась. Нога, уже занесённая над чертой, опустилась обратно в глину. Зов держал её по-прежнему, и лицо у неё оставалось светлым и пустым, но дальше она не двинулась. Задние, вязнущие в глине, продолжали идти, и сосед уже упёрся ей в спину, а за ним напирали остальные.
Старик едва стоял на ногах: тело, сквозь которое Король всё это время гнал силу окна, разваливалось изнутри, и левая нога подломилась сама, без всякого удара. Пласт земли под ним шагов пяти в поперечнике я отогнал от рамы и колонны далеко в поле, как плот по течению, и одержимый поехал вместе с ним, балансируя уцелевшей рукой. Под вешками я не тронул ни крошки.
Я ударил.
Подняв с глубины двадцати метров часть скального основания, на котором стоит вся Костромская земля, я раз за разом сдавливал старика камнем с двух сторон. Дрогнула вся околица. По полю на сотню шагов пошла рябь, как по воде, и в избах повылетали стёкла. Янтарный покров на старике выдержал первый удар, прогнулся от второго и на третьем лопнул с оглушительным звоном. Я прыгнул к нему Молниевым скачком и, в движении выхватив Фимбулвинтер из ножен, рубанул по руке над запястьем.




























