444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Саша Токсик » Император Пограничья 33 (СИ) » Текст книги (страница 11)
Император Пограничья 33 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 20:30

Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"


Автор книги: Саша Токсик


Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Немудрено, на переговоры пышнее всех наряжается проигравший: победителю доказывать уже нечего.

– Винтовки мои вернёшь? – Джахангир смотрел на меня в упор, и в углах рта у Абулхаира мелькнула усмешка.

Амулет переводчика послушно транслировал реплику.

– Ком забирай. Найдёшь кузнеца, перекуёшь.

– И где в степи найти такого кузнеца? – процедил Джахангир, а Абулхаир уже откровенно забавлялся.

– В Угрюме. Перекуём со скидкой.

Джахангир выслушал, не изменившись в лице, и сказал то, ради чего приехал: признал Абулхаира старшим над тремя жузами. Свой жуз он сохранил. Проигрывать этот человек всё-таки умел, что бы ни думал о Джучидах хан, и я отдал ему должное. Правителям это искусство нужно чаще прочих, а наставники обходят его стороной: сами им не владеют, да и ученик всё равно не поверит, что оно ему когда-нибудь пригодится.

Джахангира, как всякого степного хана, поставили рубасы, способные при случае его и снять. Утром эти люди были на поле и своими глазами видели предков Среднего жуза на стороне Абулхаира. Вернись он домой, не признав победителя, рубасы выбрали бы себе нового хана. Покориться тому, за кем пошли предки, степь сочла бы достойным, а бегство осудила бы. Так Абулхаир стал аға ханом.

Мир скрепили общей чашей на пиру в большой ханской юрте. Пол застелили кошмами, на низких столах стояли блюда с мясом и горы баурсаков, кумыс разливали из бурдюков, и в углу старик тянул на домбре что-то бесконечное. Джахангира усадили на почётное место напротив входа, меня по правую руку от хана.

– О чём песня? – спросил я, наклонившись к Абулхаиру.

– О моём деде, – хан отломил кусок баурсака. – Певец дошёл пока до его первой жены.

Кенжебек сидел среди людей Джахангира, уткнувшись в свою пиалу. Подавали ханские работники, Гаврила стоял у полога. Отпив из серебряной чаши, хан велел отнести её гостю.

В юрте я ощущал каждый кусок металла, даже не глядя на него: ножи в ножнах, пряжки, серебро посуды, монеты. Перстень на руке слуги оказался полым. За все свои годы я так и не понял, почему отравители упорно держат яд в кольцах. Видимо, по той же причине, по какой заговорщики встречаются в полночь: так заведено. Перехватывая чашу, слуга откинул большим пальцем крышечку, и полость опустела. Значит, яд уже попал в кумыс.

Джахангир поднёс питьё к губам, и тут я остановил серебро. Потянув чашу на себя, хан Старшего жуза не сдвинул её с места, только кумыс в ней подёрнулся мелкой рябью. Тогда он разжал пальцы и вскочил, побагровев.

– Что этот чужак себе позволяет⁈ – рявкнул он, хватаясь за саблю. – Вырываешь у меня из рук чашу мира⁈ Я склонил голову перед ханом, но рабом не стал ни ему, ни тебе! Я Джучид!

Рубасы Джахангира вскочили следом с обнажёнными клинками, и ханские нукеры у входа шагнули им навстречу. На полуслове Джахангир осёкся и перевёл взгляд с чаши на Абулхаира.

– Или в чаше было то, чего мне пить не следовало? – тихо спросил он. – Так вот зачем ты звал меня на пир, бесчестный хан.

Абулхаир тоже поднялся, положив ладонь на рукоять. Слуга, поднёсший чашу, тем временем пятился к пологу. Я рванул его за пряжку ремня, и он пролетел через половину юрты, рухнув на кошму к ногам ханов. Перстень я сорвал с его пальца следом и опустил перед Джахангиром крышечкой вверх.

– Умерь гонор, – процедил я, – яд был в этом перстне. Хан отпил из чаши первым, а этот ублюдок вытряхнул в неё отраву по дороге к тебе.

Гаврила тут же прижал слугу коленом к полу.

– Кто ещё с тобой? – спросил я, вложив в слова Императорскую волю.

Он заговорил раньше, чем успел решить, отвечать ли.

– Второй у коновязи, с ножом. Тамга[1] рода Джахангира.

Айшуака хан и здесь, как под Астраханью, поставил у коновязи, за сто шагов от юрты, не подпускать к ней людей. Сквозь войлок и толпу моё чутьё дотянулось туда не сразу. Клинков на таком расстоянии висело с полсотни, все в ножнах, кроме одного, быстро летящего к чьей-то спине. Вырвав нож в шаге от Айшуака, я вогнал его в землю у сапог наследника. Снаружи заполошно закричали.

Через минуту Айшуак, откинув полог, втолкнул внутрь второго убийцу со скрученными руками и положил нож рядом с перстнем. На костяной рукояти была вырезана тамга. Джахангир посмотрел на знак своего рода, потом на перстень, чуть не убивший его самого, и рубасы позади него вложили клинки в ножны. Айшуак ещё долго глядел на меня и молчал. Жив он остался лишь потому, что отец его тогда не послушал.

Джахангир опустился на кошму, разжал стиснутые кулаки и, только совладав с собой, повернулся к Абулхаиру.

– Гнев плохой советчик за чужим дастарханом, – проговорил он, подбирая каждое слово. – Я подумал о тебе дурно, хан, и сказал слова, лишённые мудрости. Прости мне эту горячность.

Абулхаир молча наклонил голову, принимая извинение. Ко мне Джахангир повернулся следом и приложил ладонь к груди.

– А тебе, русский, спасибо. Сегодня ты уберёг не только меня.

Всё прочее я вытянул из отравителя тем же способом. Отрава каганатская, ни следа магии. Яд той же породы забрал жизнь гвардейца Михаила, и в юрте на миг меня захлестнула ярость. Наняли этих двоих в Хорезме через посредника ещё в апреле, до похода. Ханский повар, у которого они таскали воду, вспомнил, что взяли их перед самым выступлением, с хорезмийским караваном урюка и ковров.

Отравленный гость в юрте Абулхаира навлёк бы подозрение на хозяина, а зарезанный Айшуак с ножом Старшего жуза в спине указал бы на Джахангира. Каждый жуз хоронил бы своего, самого почитаемого человека, и проклинал бы за эту утрату соседей. Поэтому оба удара назначили на одну минуту: после первой смерти вторую жертву успели бы уберечь.

Нож с тамгой подготовили ещё при найме. Значит, заказчик заранее рассчитал, что при учёте моего вмешательства Джахангир сражение не выиграет и проигравший хан придёт к победителю пить из общей чаши. Убить кого-то из них в бою он и не пытался: на поле чужого следа не оставишь. А после двух таких смертей жузы резали бы друг друга годами, и рода Среднего разошлись бы по двум лагерям. Такая война ничего не давала ни хану, ни Джахангиру, ни Каганату, лишь продавшему отраву. Выгодна она была только тому, кому не нужен один победитель вообще.

Я почувствовал холодную злость, какая приходит перед боем и не мешает думать. Потёмкин умер на вопросе, кто стоит за ним, Кейвана клятва убила на полуслове, едва он начал называть имя, а эти двое своего нанимателя попросту не знали. Всё делали чужие руки, и в этом узнавался почерк хозяина Кейвана, которого я давно звал про себя кукловодом.

– Нанимал их не Каганат и не кто-то из вас, – сказал я ханам. – У вас обоих есть общий враг, и сегодня вечером он остался ни с чем.

Джахангир всё ещё не сводил глаз с перстня.

– Выходит, теперь я твой должник.

– Принимаю твой долг, – ответил я. – Однажды я приду за этим долгом.

Благодарность забывается, а долг хана из рода Джучи можно однажды взыскать. Когда дойдёт до большой войны с Бездушными, взыскивать его я собирался тысячами всадников Старшего жуза.

Велев налить новую чашу, Абулхаир отпил и сам, без работника, отнёс её гостю.

Остаток пира Гаврила пробовал каждое блюдо раньше меня и к ночи заметно подобрел. Служить дегустатором ему, похоже, нравилось больше, чем охранником.

Через два дня у родовых курганов Среднего жуза Абулхаир вернул голову покойного хана Среднего жуза Барака в его могилу. Над старыми насыпями кладбища, раскинувшегося на пологом склоне у речки, торчали шесты с выгоревшими лоскутами. Завёрнутую в белое полотно ношу хан опускал сам, стоя на коленях на краю ямы, а вокруг молча ждали рубасы и аксакалы родов. Кенжебек держался рядом, бледный, со стиснутыми зубами. Засыпать яму начал он, первым бросив в неё горсть земли, а после похорон хан при всех оставил ему отцовский очаг и назвал рубасы отцовского рода.

Смыть позор отца сын не мог, и на глазах у всех родов это сделал Абулхаир. Принять такое из чужих рук значило согласиться, что честь семьи восстановил не он. Только Джахангир, под чью защиту он перебрался, уже склонился перед ханом, и Кенжебек принял предложенное, не видя другого выхода. Толику власти же хан оставил ему не из милости: убить сына Барака здесь и сейчас значило начать с жузом кровную вражду, а живой Кенжебек удержит рода, идущие за именем его отца.

Я смотрел на могилу издали, не подходя. В строке об этом дне должны прославить хана, которому ответили предки. Встань у могилы русский князь, и песня выйдет о чужаке. Поэтому я остался у вертолёта, где Галиев уже прогревал двигатель. Всё, что мне было нужно, мы с Абулхаиром обсудили ещё ночью. Хан признал за собой новый долг и при рубасы воздал мне почести за сдержанное слово. Теперь он пошёл бы за мной в огонь и в воду, а когда настанет время Великого похода против Бездушных, на мой зов ответит вся степь.

– Ваше Высочество, – пилот высунулся из кабины, – тут какой-то жеребец третий раз подходит и смотрит на винт. По-моему, он что-то замышляет.

Айшуак, возвращаясь к коням, задержался в двух шагах от меня и коротко кивнул. А что без меня хан остался бы один против отца и сына, пока его магов, оставшихся без духов, расстреливали бы с флангов, знают сам хан, Айшуак и рубасы обоих жузов.

* * *

Весной расчётный центр Казённого приказа закрывал недоимки первого продналога, и к середине мая работа подходила к концу. Днём в длинной комнате на нижнем этаже шуршали бумагами и щёлкали ручками два десятка писарей, а к позднему вечеру в ней остался один Германн. Лампа с жестяным колпаком горела только над его столом. Вдоль стен на стеллажах теснились серые коробки из воеводств с выведенными мелом на торцах названиями земель. За окном цвела черёмуха, и от стекла тянуло холодом, всегда приходящим в Пограничье вместе с ней.

Коробки с бумагами по крестьянским дворам, числившимся беглыми, пришли сегодня, позже всех, после весенней сверки, как он и предупреждал в апреле. Ждать их велел князь. Отправлять запросы в воеводства он не позволил: Германн сам должен был найти в коробках шесть деревень с карты Крылова и посмотреть, кто их межевал. Внутри лежали выписки о недоимках с подшитыми к ним погашенными листами. Белозёров вынимал их по одной.

Недоимок за свою службу казначей перевидал тысячи. Обычно за каждой стоял неурожай, пожар или хозяин, пропивший семенное зерно, и долг переносили на будущий год. С этих дворов спрашивать было уже не с кого. В бумагах их хозяева числились беглецами, а Германн с того апрельского утра знал, где их на самом деле нашли, и весь вечер у него тяжело ныло под рёбрами.

Каждую выписку чиновники заполняли по листу на надел. В неё переносили двор, имя хозяина, меру земли и номер комиссии, выдавшей документ, чтобы при ошибке в обмере знать, кому за неё отвечать. Отыскав первую деревню с карты в верхней коробке, казначей увидел в графе межевания сто четырнадцать. Германн записал число на отдельный листок. У второй номер оказался тот же. В выписках по третьей и четвёртой деревням, лежавших в коробке другой земли, номер тоже не изменился. Дойдя до пятой и шестой, он уже знал ответ и всё равно проверил каждый знак. Все шесть межевала одна и та же комиссия.

В каждом воеводстве видели в своей коробке пару деревень, не больше, и совпавший номер ничего там не значил. Выписки трёх земель сходились только здесь, в Угрюме, принимавшем книги от казначейств всех княжеских владений. Свести их мог он один.

В конце каждого погашенного листа стояла размашистая подпись главы комиссии с хвостом, загнутым вниз. Такую закорючку граф уже видел в апреле на столе князя, на бумаге старосты Фрола. Выходило, что та же сто четырнадцатая комиссия этой весной мерила и Студенцы, и все семь пустых деревень до единой обошла одна команда.

Германн перевернул ближний лист. Под крестом хозяина поимённо значились жена и трое детей, и младшему не исполнилось года. Поверх всего листа лиловел штамп «Погашен», поставленный в воеводстве, где двор сочли беглым. Свою дочку Белозёров когда-то вписывал в родовую книгу сам, и от вида чужих детских имён под расплывшейся краской у него сдавило горло.

Перстень, как оказалось, он крутил на пальце с первой коробки. Германн отнял от него руку и выпрямился. Весь вечер он просидел, сгорбившись над столом, а теперь развернул плечи, и сутулиться больше не хотелось. Бумаги он сложил в привычном порядке: наверх итог с номером комиссии и фамилией главы, под ним выписки по шести деревням, ниже погашенные листы. Не назвав князю за всю службу ни единой цифры, которую потом пришлось бы поправлять, он и эту сверил ещё раз, с начала до конца. Белозёров давно усвоил: ошибка в расчёте похожа на мышь в амбаре. Заметил одну, значит, их там уже десяток, а не заметил ни одной, значит, плохо смотрел. Итог он убрал не в казённую папку, а в ящик к книге тайных средств. Князь вернулся из степи несколько дней назад. Утром бумаги лягут к нему на стол. Только теперь казначей погасил лампу и встал.

[1] Тамга – это родовой или фамильный знак (печать, тавро), который использовался тюркскими, монгольскими и некоторыми другими евразийскими народами.

Глава 12

В середине мая в Шарлоттенбурге зацвели каштаны, и окна малого кабинета не закрывали до темноты. Герцог Хильдеберт Меровинг приехал в Берлин сам, предупредив всего за сутки, и привёз одну кожаную папку. Герцог Альбрехт Габсбург сразу это отметил. Ради бумаг, которые можно отправить с курьером, правитель Парижа через пол-Европы не ездит, а значит, у француза тоже не нашлось ответа, и искать его им предстояло вдвоём.

Откупорив перед гостем бутылку минеральной воды, слуга налил хозяину коньяку. Для француза Альбрехт велел подать марку, какой тот у него ещё не пробовал.

– Новая, – Меровинг повернул бутылку этикеткой к свету. – Вы меня балуете, Альбрехт.

– Я вас берегу, – буркнул берлинец. – На этом заводе у меня пока никого нет.

– Тогда и я буду вас беречь, – Хильдеберт налил себе воды. – На заводе вашего коньяка у меня кое-кто есть уже давно.

Альбрехт покосился на свой бокал и отодвинул его.

Француз, в светлом льняном костюме и с неизменной мягкой улыбкой, сидел в кресле свободно, по-хозяйски, хотя являлся здесь гостем. Габсбург в мундире, застёгнутом до горла, устроился напротив, и лампа высвечивала залысины на его высоком лбу. В окне, выходившем во внутренний двор, к Большой оранжерее, виднелся садовник, подравнивавший ножницами самшитовый бордюр. На шкафу в простенке стояла клетка с механической птицей, купленной в Вене. Дверцу с тех пор открывали редко, и в кабинете стояла тишина. Птица знала одиннадцать мелодий и потому сидела в клетке: в Шарлоттенбурге так обходились со всеми, кто знал больше, чем требовалось.

Собрались они из-за Перми. Всю зиму копивший наёмников князь Абамелек-Лазарев целил в Ижевск, а дороги в Прикамье вот-вот должны были просохнуть, и удара ждали со дня на день. На этом городе пермяк мог не остановиться и двинуться на юг, к Ромашкинскому месторождению. Там Платонов теперь владел долей в заводе Новой Письмянки, а Урусов с Усмановым, его компаньоны, ходили у него в должниках. Тогда русскому придётся вмешаться. Ставить же против него имело смысл, только зная, с чем он выйдет в поле. Длинноруким Габсбурга звали недаром: в чужие войны он вмешивался охотно, не покидая Шарлоттенбурга, и очередная свара в Сибири подходила ему как нельзя лучше. Прозвище Альбрехт одобрял. Длинные руки хороши тем, что, когда по ним бьют, до головы обычно не достают.

Почти всё, чем Платонов воюет, герцоги уже видели под Астраханью глазами фон Редерна: его магию, гусеничные машины и установки площадного огня. Детройтская техника, по расчёту берлинца, стояла теперь в ангарах без запчастей, потому что после октябрьского визита Хранительница с поставками не спешила. Клин в их отношениях держался, и в этом Альбрехт не сомневался. Зато что именно растёт в Гавриловом Посаде, не знали ни в Берлине, ни в Париже.

Неведения герцог не терпел ни в чём, а в том, что касалось Платонова, тем более. В Великом Новгороде, посреди заседания глав Бастионов, этот мальчишка притянул его к полу его же пуговицами, заставив правителя Берлина поклониться ему при всех. Вслух об этом в Шарлоттенбурге не говорили, а сам герцог с яростью в сердце помнил ту минуту до мелочей.

– Начну с железнодорожной ветки, – Габсбург придвинул к себе свою папку. – Мой человек угостил в трактире под Суздалем дорожного мастера, смотрящего за путём до самого Посада. Тот хвастал, что по нагрузке на ось его участку нет равных во всём Содружестве. Тяжёлые составы ходят по нему только в темноте. Каждую ночь, Хильдеберт.

Достав из кармана пиджака записную книжку, Меровинг сделал в ней пометку. Шпионаж, по опыту Габсбурга, на девять десятых состоял из оплаченной выпивки, и в бюджете Шарлоттенбурга эта статья давно обогнала расходы на порох.

Остальное оба знали из донесений, приходивших с осени и сведённых теперь воедино. В дальнее крыло не пускали даже собственных мастеров. Нуждавшийся в рабочих руках Гаврилов Посад нанимал людей со стороны, а вместе с ними туда проникали и агенты. Часть из них осенью пропала без следа, зато оставшиеся доносили исправно, и за зиму ни одного не тронули. Альбрехт считал это лучшим доказательством того, что их не раскрыли. Вдобавок Платонов, открыто объявив на всё Содружество глубинную разведку недр, разослал по своим землям партии геомантов.

Отдельно Габсбург думал о том, на какие средства всё это строится. Фон Редерн написал в Шарлоттенбург прямо: Платонов развалил коалицию, оставив Вадбольского без денег. Всё лежавшее у астраханца на счетах ушло накануне выплаты хану куда-то налево, и сумму герцоги знали точно, сами дав изрядную её долю. Краденое в государственную книгу не впишешь, не признавшись в воровстве. Значит, у мальчишки водились большие средства, которых в его отчётности не значится, и при этой мысли челюсть у Альбрехта сама выдвинулась вперёд.

– Мои люди среди поставщиков пишут, что расплачиваются с ними не со счетов Казённого приказа, а с частных, и щедро, не торгуясь, – щёлкнув замком своей папки, Меровинг положил поверх берлинских бумаг исписанный лист.

Пятый признак лёг к четырём остальным: стройку в Посаде оплачивали из тех самых средств.

Сложившуюся ещё осенью версию разделяли и берлинские, и парижские агенты: там льют осадную пушку тяжелее всех, какие знал свет, чтобы по рельсам довезти её до чужого барьера. Тогда Габсбург счёл её сказкой для газетчиков, а теперь оценивал накопившиеся за зиму подробности как оружейник. Берлин веками ковал броню и каркасы для тяжёлой техники всей Пруссии, и о весе герцог судил не хуже собственных инженеров. Путь под небывалую нагрузку кладут ради того, что иначе не довезти. Таких грузов на его заводах было два: ствол и лафет. Закрытое крыло больше всего походило на литейный цех, потому что плавильню у оружейников стерегут строже всего. В версию не укладывалась лишь одна подробность, и её берлинец назвал вслух.

– Ствол с завода отправляют один раз, и потом по ветке месяцами возить нечего. Регулярных ночных составов небывалой пушкой не объяснишь.

Меровинг слушал, покачивая стакан, и не перебивал. Вторую мысль Габсбург высказал сам: она пришла бы в голову всякому, кто сопоставит объявленную разведку недр с закрытой стройкой.

– Или он роет. Раз барьер не пробить, под ним можно пройти. Нет, глупость…

Вскинувший на него глаза француз не успел ничего сказать: хозяин кабинета уже качал головой. Устройство купола он знал по собственному Бастиону: поле, перекрывающее небо над Берлином, уходит и под землю, смыкаясь снизу чуть ниже технических ярусов. Подкоп упрётся в ту же преграду, что и снаряд.

– Не роет, – закончил Габсбург. – Нефть он ищет, потому что своей у него ещё недавно не было. Перестраховывается.

Он снова перебрал в уме признаки, примеряя их к обеим версиям. Люди со стороны и деньги мимо казны подходили к любой.

– Не сходится, Хильдеберт, – признал он. – Ни одна не годится целиком.

Вслух такое Альбрехт произносил раз в несколько лет. Меровинг это знал и с ответом не торопился.

– Что бы он там ни отливал, Альбрехт, Бастионы штурмом не берут, – француз отставил стакан. – Я говорил вам это ещё в Вене.

Кивнув, Габсбург по привычке потянулся было к бокалу, однако передумал и налил себе минеральной воды гостя: к ней, по крайней мере, пока не приложил руку ни один из них. Пальцы свободной руки тем временем сами нашли верхнюю пуговицу мундира, проверили, на месте ли она, и отдёрнулись, как от огня.

* * *

Евдоким Соколов, командир Валькирий, пришёл к дочери после полудня. Гравий на дорожке, прогретый по-летнему жарким майским солнцем, хрустел под сапогами так громко, что бывший десятник невольно ступал мягче.

На могиле Марины уже лежали цветы, белые и жёлтые тюльпаны, ещё не успевшие поникнуть. Привезли их утром из резиденции, и Евдоким знал это, даже не спрашивая. На стеле, поставленной в память павших за Угрюм, высекли и имя дочери, а в день рождения каждого из них по распоряжению Великого князя на могилу отправляли цветы. Выходило, что Марину помнил не только лишь её отец. Свой букет, купленный у ворот, он положил рядом и поправил стебли, чтобы не примять чужие.

Потом он сел на скамью у ограды, снял фуражку и долго молчал. Морщины на обветренном лице легли у него за эти годы глубже, только спину он так и не согнул. Потеряв жену ещё до гибели дочери, в такие дни он вспоминал обеих.

Марина служила в княжеской гвардии медиком. В войну с Владимиром, в ночной схватке с усиленными бойцами Гильдии Целителей, её саму ранили, однако первым делом она закупорила Раисе Лихачёвой пробитую артерию на шее, а собой заняться не успела и живой до лазарета не добралась.

– Ну, здравствуй, дочка, – сказал он наконец. – С днём рождения тебя.

Над головой шелестела молодая берёза. Евдоким помял фуражку в руках.

– Девчонок у меня теперь столько, что ты бы не поверила. Стены держим мы, и ночные посты тоже. Мужики в дружине ворчат, что скоро весь Угрюм окажется под Валькириями, а им останется картошку чистить, – он хмыкнул в усы. – На твоё место в гвардию взяли парня из нового пополнения. Толковый, руки быстрые. Тебе бы понравился, хотя ты бы всё равно нашла, к чему придраться.

Он помолчал, глядя на тюльпаны.

– А утром мне сама Раиса позвонила. Куда едет, не сказала, у неё теперь всё секретное. Только и обмолвилась, что помнит про тебя.

Этот звонок грел Евдокима с самого утра. Раиса жила, потому что в ту ночь Марина думала о ней, а не о себе. Этой жертвы Лихачёва не забыла, да и забыть бы не смогла.

За спиной послышались шаги, и Евдоким обернулся. По дорожке с узелком в руке шёл Борис, командир угрюмской дружины. Поймав взгляд Евдокима, тот ещё издали махнул: сиди, мол. За те годы, что они знали друг друга, бывший охотник ещё больше раздался в плечах, а борода у него стала окладистой, как у боярина. Да и одевался он теперь не как простой охотник, а как заправский аристократ, в добротном пиджаке с рубашкой и при часах на цепочке: жена вошла во вкус и взялась приодевать мужа, «чтоб не стыдно было перед соседями».

Борис постоял над могилой, сцепив руки перед собой.

– Здравствуй, Маринка, – он опустился на скамью рядом и положил узелок между ними. – Жена пирогов напекла. Велела тебя накормить, а то, говорит, ты с утра на одном чае держишься.

– Откуда ей знать, что я ел?

– Она всё знает, – вздохнул Борис. – И чинов не признаёт. Я ей в первый же день после воеводиного указа сказал, что теперь дворянин. Она ответила: хорошо, ваше благородие, только дрова сами себя не наколют. С тех пор, когда сердится, иначе меня и не зовёт, а это хуже любой ругани.

Евдоким развернул холстину и взял пирог с капустой, ещё тёплый, а второй отдал Борису. Жуя, командир дружины жаловался на новые порядки: с тех пор как завели округа, его вместе с людьми посылают в любую деревню, где к околице вылезли Трухляки, и дома он ночует через раз. Бить Бездушных и патрулировать леса полагалось Стрельцам, но засидевшаяся в крепости дружина, по мнению воеводы, ржавела, и её стали гонять на любую мелочь, до которой у тех не доходили руки, а заодно на облавы против браконьеров, контрабандистов и прочих лихих людей. Ворчал он с удовольствием человека, которому наконец есть где развернуться.

Магофон в нагрудном кармане завибрировал, и, достав его, Евдоким прочёл на экране имя, какого сегодня никак не ждал. Утром в казарме Валькирии смотрели прямой эфир из Белгорода, и он видел Великого князя в здании их Думы, неподвижного под камерами. Забот у государя в такой день было больше, чем у всего Угрюма вместе взятого.

– Слушаю, Ваше Высочество.

Борис перестал жевать и деликатно отсел на край скамьи.

– Здравствуй, Евдоким, – голос Прохора пробивался сквозь лёгкий треск. – Я помню, какой сегодня день. Пришёл бы сам, если бы не Белгород.

– Знаю. Видел вас утром.

– У стелы я читаю её имя каждый раз, когда прохожу мимо, – сказал князь после короткой паузы.

Утешать он не стал, и Евдоким был ему за это благодарен. Цветы везли по распоряжению, а звонил князь сам, из чужого города. Значит, Марину помнил и тот, кто когда-то посылал её в бой.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Прохор.

Ответить Евдоким не спешил. Он покосился на Бориса, снова принявшегося за пирог, потом поднял глаза на ворота кладбища. У кованой решётки стояли пять Валькирий из сменившегося караула, в форме, с винтовками за спиной. Держались они поодаль, только Наташа, переминаясь с ноги на ногу, делала вид, что разглядывает облака. Пришли они ради того, чтобы обратно командир шёл не один. Евдоким сглотнул. Дочь ему не вернул бы никто, и просить было не о чем. Зато наедине с горем в этот день его не оставили, и от этого щипало в глазах.

– Нет, Ваше Высочество, – голос у него всё-таки дрогнул, и Соколов кашлянул в кулак. – Ничего не нужно. Спасибо вам.

Он убрал магофон, надел фуражку и ещё немного посидел, глядя на цветы. Потом встал и, коснувшись ладонью нагретого камня, вместе с Борисом пошёл к воротам, где их ждали.

* * *

Галиев посадил вертолёт на площадь перед чужой Боярской думой в начале десятого утра. Полтора года назад я садился на эти же камни в ночь мятежа, и тогда мне было не до здешних видов. Теперь у фонтана торговка раскладывала на лотке свой товар и на грохот винтов даже не подняла головы: Белгород давно привык, что на площади то появляется чужая армия, то садится вертолёт, то вешают мятежников, а пирожки охотно покупают при любой власти. Мимо неё к крыльцу Думы тянулись бояре с одинаковыми кожаными портфелями.

Привёл меня сюда воронежский падальщик, сам о том ещё не догадываясь. Пока я помогал в степи хану, посол князя Дашкова передал Светлане Юсуповой предложение союза: его господин готов был взять Белгород под крыло, если Великого князя втянут в войну на востоке. То же самое Роман Михайлович обещал позапрошлой осенью Липецку, а, перейдя в ноябре его границу защищать соотечественников, к январю проглотил княжество целиком, вместе с домнами. Расчёт у него и теперь был незамысловатый. Пермской войны ждало всё Содружество, и уведи она мою армию на восток, Белгород остался бы один. Лезть в эту драку я не собирался, только воронежца мои намерения не занимали.

Для Дашкова Белгород держался на одной памяти о том, как осенью десятого года я выручил Светлану. Одна услуга ни к чему не обязывает, а Великий князь, занятый пермской войной, не придёт и подавно, поэтому мерзавец и навязывал Белгороду своё покровительство вместо моего. Не зная о нашем соглашении, Дашков с ним и не считался: защита, о которой никто не слышал, никого не пугает. После Липецка Дума предпочла бы свою княгиню под моей рукой непрошеному благодетелю, в этом я не сомневался. Значит, тайное пора было делать явным.

Выслушав доклад Коршунова о воронежском посланце в первый же день после степного похода, вечером я отправил к Светлане фельдъегеря. Магофону я теперь доверял только то, что не жалко отдать чужим ушам. В письме я приказал больше не прятать соглашение и объявить его в зале Думы, в прямом эфире. Через сутки тот же фельдъегерь привёз ответ: княгиня бралась за это, и дату заседания мы назначили вместе.

Лететь я решил сам. Бумага с подписями оставалась словами, сколько бы печатей на ней ни стояло. Великий князь в зале Думы в тот самый день, когда соглашение оглашают, был уже живым символом, и прямой эфир разнесёт его по всей стране, от Воронежа до Берлина. Само моё присутствие отвечало Дашкову: мой вассал не один, он под моей защитой. Говорить за Светлану я при этом не собирался. Сюзереном Белгорода я оставался в любом случае, и спорить предстояло не о том, кто здесь главный, а о том, способна ли она сама решать и вести дела княжества. Скажи я Думе хоть слово, и страна увидела бы, что княгиня без моей подсказки шагу не ступит, а коалиция, давно твердившая на всех каналах о моей марионетке в Белгороде, получила бы подтверждение из первых рук.

Моё дело здесь было удерживать зал от глупостей: пока я сидел в третьем ряду, у восемнадцати недовольных не хватило бы духу сорвать заседание, а говорить Светлане предстояло самой. Правда, молчать в зале, где обо мне кричат, я так толком и не выучился ни в прошлой жизни, ни в этой.

Перед заседанием я заехал в резиденцию. Фасад, изрешечённый мятежниками, давно оштукатурили и выкрасили в прежний песочный цвет. Светлана ждала меня в малой приёмной, уже одетая для выступления, в тёмно-синем платье без единого украшения.

– Что именно вы хотите услышать от меня с трибуны, Прохор Игнатьевич? – спросила она без предисловий.

– Срок вышел. Решать вам.

Больше я ничего не добавил. Я потребовал от Светланы исполнить нашу договорённость, а слова для Думы она должна была найти сама. Подскажи я их, и выбор стал бы моим, а Думе сегодня предстояло увидеть её собственный.

Княгиня выслушала ответ и бровью не повела, только подбородок у неё поднялся на волосок. Я смотрел на неё и видел другую женщину, полуторагодовой давности. Та, просидев ночь в Ракитном между двумя детскими кроватями, утром уверяла меня, что она просто вдова. Через несколько минут она же, не дожидаясь, пока я заговорю о цене, назвала её: однажды ей придётся присягнуть мне, а Белгороду войти в мои земли. В неё тогда не верил никто, и меньше всех она сама. Нынешняя взяла со стола кожаную папку, кивнула мне и первой пошла к дверям.

Войдя в зал Думы, я занял место в третьем ряду, то же, что на дебатах. Скамью с тех пор никто не поменял: та же жёсткая доска, до блеска натёртая чужими штанами. Строили здешние ряды с расчётом, чтобы зрители не засиживались, и с задачей плотник справился лучше, чем Дума со своими. Через минуту возле меня опустился посол Воронежа, сухощавый господин лет пятидесяти с аккуратной седой эспаньолкой и гербовой булавкой в петлице. Человек, явившийся отнимать у меня вассала, поклонился мне до того любезно, что я ответил ему тем же: вежливость в этом зале стоила дешевле пирожков на площади, и жалеть её было незачем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю