Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Глава 5
Первый состав по новой ветке уходил из Гаврилова Посада в начале апреля 2012-го года, и до Владимира я добрался на нём сам, желая проверить качество железной дороги.
Ехали небыстро. Насыпь на северном участке, возведённая прошлой осенью и промёрзшая за зиму, теперь оттаивала, и машинист перед каждым мостом сбрасывал ход. За окном тянулись поля в последнем снегу, серые, с чёрными проталинами по буграм, и в канавах вдоль полотна стояла талая вода. Придержав лошадь на переезде, мужик проводил состав взглядом, а та даже ухом не повела: гудок здесь давно слышали от рабочих поездов, возивших шпалы и щебень.
Ещё год назад моя чугунка возила в основном саму себя. Начиналась она с участка от Угрюма до Владимира и прошлой весной дотянулась до Мурома. За эту зиму Фишер повёл её от Владимира в две стороны: на север, до Гаврилова Посада, и на запад, до Москвы. Теперь груз из Посада и из Москвы шёл по рельсам, а не автоколоннами по чужим разбитым трактам, и поэтому во Владимир я ехал не машиной, а первым составом.
Под стук колёс думалось хорошо, и я, как прошлой весной по дороге в Муром, принялся подводить итоги зимы. На этот раз начать следовало с денег.
Перезаключив со мной договор осенью, хан сделал меня дилером Баку на севере вместо погибшего Вадбольского. Бакинское топливо я брал теперь по той же цене, что и мой предшественник, а продавал дальше: Твери, Нижнему Новгороду, Казани, Царицыну и даже брянскому торговому дому Одоевской. Моя наценка оседала в казне. Прошлой зимой я сам переплачивал этим соседям, перекупая у них горючее, а этой зимой они брали его у меня. Судьба явно не лишена чувства юмора: соседи, ещё год назад наживавшиеся на моей нужде, теперь сами переплачивали мне и ещё благодарили за своевременные поставки.
Поэтому впервые за три года деньги перестали быть моей главной заботой: вопрос, где их взять на большие стройки, в эту зиму даже не вставал, и Германн ни разу не принёс мне расчёт, кончавшийся словом «дефицит». Занятно, ведь казначей без дурной вести похож на сторожевого пса, который вдруг замолчал: невольно идёшь проверять, жив ли он.
Брянск покупал у меня по общей цене. Отказать ему я не мог: дилер продаёт всем без разбора, таково было условие хана. Зато каждая бочка Одоевской проходила через мои книги, и с осени её дом купил больше, чем сжигает в мирную зиму княжество такого размера. Прикинув по этому излишку, сколько машин она собирается заправлять, я понял, что Брянск что-то затевает.
Сдвинулось дело и в Новой Письмянке. Осенью, после моего разговора с ханом, на завод пришли бакинские бригады. За зиму установки починили и пустили. Выкупив после пуска у Тенишева, Урусова и Усманова по восемь с лишним процентов, я вошёл в дело четвёртым полноправным совладельцем, так что триумвират потеснился и стал тетрархией. Уступили мне эти проценты без всякой радости, и торговались все трое до последнего, разве что князь Тенишев был чуть более покладист, поскольку помнил, кто именно поставил его на ноги. Пришлось напомнить им, что без меня они ждали бы ремонта ещё года два, а теперь я продаю бакинское топливо всему северу и при желании легко стану их конкурентом, так что дружить со мной им выйдет дешевле. Угроз я не произносил, просто разложил перед ними цифры, и спорить с цифрами никто не стал.
По опыту я знал, что совет из четырёх договаривается вдвое реже совета из трёх, зато ссорится вдвое изобретательнее. Нефть на завод шла с Ромашкинского месторождения под Альметьевском. Если Абамелек-Лазарев после Ижевска двинется дальше на юг, рано или поздно он упрётся в эти промыслы, и тогда его война ударит уже по моей доле. Оставалось надеяться, что князь окажется сдержан в своих амбициях, иначе мне придётся навестить Пермь.
Понемногу оживала и своя нефть на Волге. В августе Валентин Вельский нашёл на самарской земле нефть, и месторождение назвали Белозерско-Чубовским, по двум ближним сёлам. Над пластом не было ничего, кроме полей и перелесков, сквозь которые не вело ни одной дороги. Промысел пришлось поднимать с нуля: проложить дорогу от Волги, построить посёлок на полтысячи человек, склады, кузню и лазарет, установить ёмкости, подвести воду и выставить охрану от Бздыхов. К весне лагерь стоял, и бакинские мастера уже бурили на тех установках, что достались Самаре из двадцати, купленных в Баку прошлой зимой. Остальные встали на Коробковском и Арчединском промыслах, где у меня имелись доли. Заодно бакинцы учили людей Вельского на действующей буровой, ради чего я их и нанимал. Первой нефти пока не добыли, но ждать её оставалось недолго.
Заработал и договор с Кубанским Кошем. Атаман Чепига согласовал со мной три пункта: сниженную пошлину на казачью нефть в астраханском порту, поставки Сумеречной стали и места для своих хлопцев в моём училище. Оговорку я тогда сделал одну: распоряжаться портовыми сборами я смогу, только когда Астрахань станет моей. Город я взял, и с осени казачья нефть шла через порт по договорной пошлине.
Больше всего в этом деле меня мучила нехватка людей, и тут впервые наметился сдвиг. Своих нефтяников и химиков у княжества не было, а всех умеющих давно расписали по чужим скважинам и заводам, поэтому мастеров я перекупал поодиночке, дорого и с трудом. Промысловое училище, заложенное в Угрюме в декабре позапрошлого года, когда своей нефти у меня ещё не было вовсе, целый год оставалось одной статьёй расходов: здание построили, а учить в нём было некому, потому что преподавателей из-за границы так и не удалось переманить.
За последний год всё сошлось: под Самарой у меня появилась своя нефть, а за зиму удалось сманить учителей из разных стран, нескольких даже у чужих Бастионов. Держать училище в Угрюме, за сотни километров от своего единственного промысла, смысла больше не было, и я перевёл его в Самару, где занятия наконец пошли всерьёз.
Первыми, по договору с Кошем, туда приехали люди Чепиги. Практику ученики проходили там, где у меня своя нефть или доля: на Белозерско-Чубовском у бакинских мастеров, на Арчединском под Царицыном и на Коробковском под Котовом. Перегонку им показывали в Новой Письмянке.
Армия за зиму собрала речную флотилию, которую без затей окрестили речной стражей, в том составе, какой я назвал Уланову: свои катера, свои лоцманы, свои гидроманты. Учились бойцы до самого ледохода, а с первой навигацией они возьмут под охрану топливные баржи, которые прошлой весной сопровождала моя гвардия.
В январе начался второй набор школы воевод. Занятия снова вёл Ракитин. Округа, впервые опробованные прошлой зимой на четырёх воеводствах, теперь работали во всех моих землях. Воеводы этих округов первым делом взялись за то, чему их учили в школе. Вдоль Оки лес подходил к самым деревням, и Бздыхи подбирались к избам под кронами, где с вышки их было не разглядеть. За эти месяцы вокруг сёл расчистили полосы шагов на двести и поставили по краям вышки по ракитинской разметке. К весне все подступы просматривались с вышек целиком.
Закончив проверку казны в Иваново-Вознесенске, люди Стремянникова нашли в книгах гниль, как я и ждал. Виноватых судили открыто, а весной туда пойдут межевые комиссии. В Сергиев Посад уехали учителя из ноябрьского выпуска угрюмской Академии.
Мою схему, цепочку присягнувших князей и корону над ними, за зиму повторили другие.
Весь прошлый год, как докладывал Коршунов, Голицын тайно обхаживал соседние княжества, и зимой они одно за другим начали падать в его руку, как перезревшие плоды: Подольск, Серпухов, Калуга, Тула, Ржев, Дубна, Коломна, Гжатск, Волоколамск и Клин. Следом его короновали Великим князем, точно так же, как когда-то меня. Земли он собрал без единого боя, одним весом Москвы и старых связей: напуганным гонкой соседям нужен был сильный покровитель рядом, и многие к нему пошли сами, а остальным он намекнул весьма прозрачно, что лучше держаться его. Значит, и условия о Сергиевом Посаде осенью он ставил уже как человек, присмотревший себе новую корону.
Киндяков с титулом не торопился и ждал, пока соседи привыкнут к новому статус-кво. К зиме возражать перестали, и Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский и Казань короновали его Великим князем. В запасе по его душу у меня по-прежнему лежал козырь: Мамлеевы, законные наследники казанского престола, жили у меня в Угрюме. Вражды со мной Киндяков не искал, но вздумай он наделать глупостей, мне было бы что ему напомнить.
Смоленск, как и Великий Новгород, нацелился на тот же титул. По донесениям разведки, Кирилл Потёмкин исподволь готовил к присяге Ростиславль, Десногорск, Великие Луки, Сафоново, Рудню и Поречье. Посадник же собирал земли по-новгородски, деньгами: княжества, задолжавшие новгородским банкам или жившие волжскими перевозками, которые держал Бастион, одно за другим признавали, что такому кредитору выгоднее присягнуть, чем с ним ссориться. Под его руку пошли Старая Русса, Сольцы́, Шимск, Крестцы, Валдай, Спасская Поли́сть, Чудово, Бате́цкий, Лу́га.
Гонка, начатая когда-то мной, пошла дальше без меня, и Содружество на глазах собиралось в большие блоки.
Не стоял на месте и Царицын. Летом Варлам Гагарин принял город, чтобы навести там порядок за год-полтора, и я предложил ему править самостоятельно, намекнув на возможный вассалитет. Зимой он взялся за дело по-угрюмски и объявил там крестьянскую реформу, не посоветовавшись с отцом. Однако, пробыв к зиме у власти всего около полугода, он не успел выстроить того, на чём у меня держалась реформа: Разрядного приказа, межевых комиссий, публичных судов над саботажниками, срывавшими её силой. Поэтому дело у него шло со скрипом, а царицынская знать была недовольна открыто. Отца это только раззадорило. Александр Поликарпович, давящий не дружиной, а правом и казной, уже прислал в Царицын своих стряпчих напомнить, чей это город, и явно хотел забрать бразды правления, пока сын не наломал дров. Клятвы мне Варлам ещё не дал. Куда это ведёт, я видел и торопить его не стал.
Пришёл ответ и из степи. Ещё под Астраханью я предложил Абулхаиру стать аға ханом, старшим над всеми тремя жузами, и он взял время подумать. Зимой от него приехал гонец: хан согласен. Теперь я был связан словом: помочь ему забрать обезглавленный Средний жуз и разбить в поле Джахангира, хана Старшего жуза. Дондуков говорил, что, пока жив, единой Орды не допустит, а обойти стороной Грандмагистра, на чьём имени держится вся степная граница, не выйдет. Рано или поздно мне предстояло решить, договариваться с ним или воевать, и любой из двух путей сулил головную боль надолго.
Исполнил я и одно своё обещание. Среди вещей гвардейца Михаила, отравленного каганатскими убийцами, Гаврила нашёл номер магофона Амары Диалло из отряда Арбитров. Взявшись тогда сообщить ей сам, я отложил звонок до конца кампании. Позвонить ей я смог только в ноябре: после Астрахани дела наваливались одно за другим, и тихий вечер для такого разговора выдался нескоро. Амара выслушала, не перебивая, и задала один вопрос: «Кто⁈» Я ответил, что с них спросят. Тело Михаила отправили домой, в Анфимовку, а за зиму его имя высекли на стеле в Угрюме.
Из Стокгольма пришла весть, что Свен обручился с Ингеборгой. Раз ярл Ульрик согласился отдать за него дочь, то и о канале через свои земли в Вермланде они, надо думать, уже договорились, иначе дело до помолвки не дошло бы.
В Суздале зимой сыграли свадьбу ландграфа Юшкова и княжны Анастасии Тюфякиной. Её мать, как я и рассчитывал, полагала, что через зятя получила влияние. Я это отметил и пока не вмешивался, доверяя, но проверяя своего назначенца.
Полина после свадьбы Сигурда и нашего разговора в оранжерее всерьёз занялась магической хирургией. Предложение это я сделал ей ещё на палубе по дороге в Швецию и тогда же обещал людей и деньги. За зиму она подготовила бюджет и план здания будущей школы в Костроме. Насчёт медицины в моих землях возникла у меня ещё одна интересная мысль, но та требовала детальной проработки.
В конце марта Мишке исполнилось два года. В прошлом году Ярослава предупреждала меня о его дне рождения за два дня, будто я мог забыть, а в этот раз я сам вернулся из Гаврилова Посада накануне. Сын уже вовсю бегал и к вечеру загонял по дому Евсея. Гвардеец потом признался, что охранять Великого князя куда проще: тот хотя бы не прячется под столами. А сам именинник уснул у меня на руках прямо за ужином, не выпустив из кулака деревянную лошадку.
Хуже всего обстояло с танками. Партия запчастей из Детройта так и не пришла. Копии, собранные в Посаде, ломались чаще оригиналов, а те без родных деталей не чинились, и к марту несколько машин встало. На мои запросы приходили вежливые письма без единой даты. Когда задержка случается на производстве, завод хотя бы примерно обещает день отгрузки. Раз даже этого не было, запчасти придерживали не в цехах, а в чьём-то кабинете, и разбираться с этим предстояло мне самому, на месте. А весной уезжать за океан, пока у соседей стоит наготове пермское войско, мне хотелось меньше всего.
Накопленных с осени наёмников Абамелек-Лазарев продержал у себя всю зиму, целя в Ижевск. Снег в Прикамье сходит в апреле, а за ним до середины мая стоит распутица, по которой войско не пройдёт. Значит, Пермь ударит, когда просохнут дороги, и у меня оставались апрель и половина мая. Воевать с Пермью я не собирался, и эти недели нужны были мне для другого: чтобы встретить её готовым, если Абамелек-Лазарев не остановится на Ижевске.
Геоманты из ноябрьского выпуска Академии, которых я взял в партии глубинной разведки недр, всю зиму искали по моим землям дополнительные источники нефти, но обнадёживающей пробы так и не принесли. Белозерско-Чубовское по-прежнему оставалось моей единственной находкой.
В деревнях зима прошла тихо. Под снегом межевать нельзя, поэтому комиссии до весны стояли и никто не подписывал договоров на землю. Новых поводов мстить у помещиков не появилось, и за зиму ни одна деревня не опустела. Прошлым летом, когда снимались с места целые сёла, все решили, что крестьяне бегут от этой мести. Такие «бегства» люди Коршунова всю зиму проверяли, а чем всё кончилось, я пока не знал.
Многое не сдвинулось вовсе. Хозяин Кейвана молчал, удара не последовало, и меня это не успокаивало. Тварей, двинувшихся большой массой раньше срока, никто не видел, и приказ ловить Гон по первым тварям пока не пригодился. Парижские ниточки, о которых Коршунов докладывал осенью, за зиму так никуда и не привели. Долг Вердеполису оставался открытым. Пётр Юсупов спокойно учился в тверской Академии, и больше Коршунов о нём ничего не сообщал.
Поезд сбавил ход, за окном пошли владимирские предместья, и состав встал у нового перрона, ещё пахнущего свежим тёсом. Коршунова я увидел сразу. Со сводкой он обычно ждал меня в кабинете, а сегодня ждать не стал и встречал у самой подножки вагона. Едва я сошёл на доски, он заговорил:
– Прохор Игнатич, боюсь, мы рано списали культ Каркозы со счетов.
Культ Возрождённых из Глухарей молчал полтора года. После той деревни я велел Коршунову и Стрельцам искать спираль и слово «Каркоза» везде, где они всплывут. Следов с тех пор не нашли ни разу, и в разведке культ понемногу утратил свою важность.
Отвечать сразу я не стал: перрон за моей спиной наполнялся людьми. Из вагонов выбирались инженеры Фишера, гремя ящиками с инструментом, а у крыльца вокзала, ещё стоявшего в лесах, переминались начальник станции в новеньком мундире, топорщившемся на сгибах, и чиновник Дорожного приказа, прижимавший к груди папку с приветственной речью. Чуть поодаль музыканты продували трубы на сыром ветру. При посторонних Коршунов продолжать не стал, и я кивнул ему на дальний конец перрона с лежавшими под рогожей досками для настила.
Чиновник со своей речью мог и подождать. Двух папок за одно утро было многовато даже для Великого князя, и я подозревал, что у начальника Тайного приказа под мышкой бумаги куда тяжелее.
Шёл Коршунов на полшага впереди и всю дорогу мял пальцами уголок папки. Под сапогами хлюпала вода, натёкшая с навеса.
– Из тех «беглых» деревень ни один двор не оформил переселения, как того требует реформа, и не получил положенных подъёмных, Прохор Игнатич, – заговорил он, едва вокзальный гомон стих позади. – И ни один человек потом нигде не объявился: ни у родни, ни среди новосёлов. Мои люди в каждой соседней деревне чаю напились до икоты. Пусто, хоть шаром покати. Ни следа, ни весточки.
Версию о бегстве правдоподобной делали пожары. Помещики, лишившиеся дармовых рук, мстили тогда серьёзно, и к самым расторопным дворам красный петух наведывался часто: горели дома, сараи и стога. Мужику было чего бояться, поэтому снявшаяся с места деревня ни у кого не вызывала вопросов.
Ломали эту версию как раз подъёмные. По моей же реформе всякому уходившему с земли казна платила живыми деньгами или ваучером на земельный участок, и получить их можно было, только оформив переселение. Беглецу они были нужнее всех, ведь на новом месте он строился бы с нуля. Мужик, удирающий от барского гнева, первым делом пришёл бы за ними, так что бегство отпадало, а вместе с ним и мысль, что эти люди ушли по доброй воле.
– Что между этими деревнями общего, я не нашёл, – Коршунов дёрнул щекой. – Земли разные, хозяева разные. Соседи ничего странного не видали, чужих тоже. И главное, Прохор Игнатич: ни камеры под избой, ни спиралей на стенах, ни того слова. Пустые избы, и всё. Сослаться в донесении мне не на что, – он криво усмехнулся. – Капитан Коршунов, – по старой привычке обозначил он себя в третьем лице, – за догадку без единой улики своих соколиков когда-то гонял поганой метлой.
Поэтому он и начал с опасения, а не с утверждения. Проверку он затеял сам, без приказа, а результат держал при себе, пока не перебрал все деревни до одной. Я был уверен, что молчанию культа Родион не верил ещё с прошлой весны. Чутьё у моего начальника разведки было звериное, и в это утро я в который раз порадовался, что оно служит мне.
Перед глазами встали снимки из Глухарей, выложенные братом передо мной в его штабе полтора года назад: спирали, ввинченные одна в другую, обломок детского предплечья в золе и выцветший жёлтый лоскут на костяном Жнеце. За ними из памяти поднялись другие картины, тысячелетней давности: северные скиты, сожжённые мной вместе с теми, кто заперся внутри, и просветлённые лица людей, шедших на копья моей дружины. В той жизни я считал, что выжег эту заразу до корня. Глухари показали, что я ошибся, и теперь, похоже, она снова вычерпывала людей тихо, без крови и шума, целыми деревнями.
Мой опыт говорил мне то же, что Коршунову его чутьё. Пальцы сами сжались в кулак, и разжал я их не сразу.
– Отдашь свои списки Крылову, – сказал я. – Все, что набрали за зиму.
Коршунов вскинул бровь.
– Сыску? Прохор Игнатич, там же…
– Там пропавшие деревни, – перебил я. – Для Крылова дело так и будет называться. Того самого слова в его бумагах не будет.
Чтобы объехать каждую пустую деревню, расспросить соседей и поднять приходские и податные книги, нужны были десятки людей и месяцы работы, а столько следователей было только у Григория Мартыновича. Раз Родион пришёл с пустыми руками, для сыска это было обычное дело о пропавших людях, и вести его можно было в открытую, через Приказ, со всеми полагающимися отчётами. Всё, что касалось культа, оставалось между нами.
– Так точно, – Родион наконец оставил уголок папки в покое.
Чиновник всё-таки перехватил меня у машины и дочитал свою речь до конца, придерживая листы, чтобы их не унёс ветер. Оркестр за его спиной сбился на втором такте, и я решил, что первому составу это простительно.
Через час вертолёт, с утра ждавший меня за вокзалом, сел в Угрюме, и вскоре в моём кабинете стоял Крылов. Садиться он не стал, списки Коршунова пролистал быстро, задерживаясь только на датах, потом захлопнул обложку и потрогал ус.
– Бегством тут и не пахнет, Прохор Игнатьевич, дело нечистое. Бегут с узлами и с коровой на верёвке, и к осени половина возвращается, потому что на чужом месте голодно, – он постучал пальцем по папке. – Мне кого искать, живых или мёртвых?
– Сначала живых. Всё, что найдут твои люди, нанеси на карту.
Кивнув, он ушёл раздавать распоряжения следователям, и без того неделями ночевавшим в машинах.
До вечера я разбирал бумаги, накопившиеся за поездку в Посад. Уланов прислал на утверждение график, по которому речная стража выйдет на воду, а Фишер оставил на трёх страницах перечень недоделок по ветке. Между этими листами лежала просьба Земельного приказа вернуть охрану межевым комиссиям в неспокойных уездах. В первые месяцы реформы при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а когда саботажи стихли и землемеры стали работать без происшествий, охрану сняли и людей вернули в полки. Теперь Приказ снова просил солдат у главы Военного приказа Уланова. Этой весной предстояло делить землю, выкупленную казной после октябрьского пересмотра у помещиков, переведённых в разряд служилых, а барин, оставшийся ещё и без угодий, злился сильнее того, кто потерял одних крепостных.
Первый такой пересмотр прошёл прошлой осенью, и вниз по его итогам ушло заметно больше дворян, чем поднялось. Съехали в основном те, кто и после реформы предлагал наёмным работникам условия хуже, чем у соседей. Бывшие крепостные уходили в крупные хозяйства, где платили честно, и поля у скупых хозяев стояли незасеянными или несобранными, а октябрьская проверка урожаем вывела это на чистую воду. Наверх пока не поднялся почти никто: те, кто взял у казны землю под обязательство, отчитаются урожаем только через год-другой. Служилые за год тоже разошлись в разные стороны. Одни обжились в Приказах и уездах и тянули службу не хуже прежних чиновников, другие отсиживали часы в надежде, что указ отменят. Осенью уважаемые дворяне первую аттестацию провалили массово: многие не поверили, что оценивать их будут всерьёз, и рассчитывали задобрить начальника взяткой или выехать на громкой фамилии.
За зиму большинство спохватилось, но не все. В марте, после второй аттестации, тех, кто провалил обе подряд, уволили со службы и публично лишили титула. Некоторые газеты, особенно брянские и рязанские, и Пульс взорвались в тот же день: писали о попрании священных прав сословия и о тирании выскочки, отнимающего у людей то, что их предки заслужили кровью пять веков назад, а соседние княжеские дворы наперебой предрекали мне бунт. Оспорить хоть один рапорт не сумел никто из лишённых, и через пару недель крик пошёл на убыль. Озлобленных среди бывших господ от этого, впрочем, не убавилось.
Вспомнив прошлогодние пожары, я подписал распоряжение об охране и взял следующий лист.
Через неделю Крылов положил мне на стол карту. Не найдя в пустых деревнях ничего нового, люди Григория Мартыновича поставили на месте каждой красный крест, а вокруг всех разом провели круг. Отметки легли далеко друг от друга, и круг вышел огромным, захватив куски Ярославской, Костромской и Владимирской земель. Внутри него чернели сотни деревень, и следующей могла стать любая.
Возрождённые поклонялись Бездушным, это я знал наверняка, а значит, за пропажами вполне могли стоять и сами твари. К тому же круг захватывал неспокойные уезды Пограничья, где каждую весну к околицам выходят Трухляки, и писарь с папкой из такой поездки мог не вернуться. Бездушные были делом Стрельцов, а что искать, они знали со времён Глухарей. Значит, с проверками по деревням круга следовало посылать их.
Синеус выслушал меня по магофону молча, и только под конец я услышал, как он чиркнул спичкой.
– Будем ходить по гостям, – отозвался брат. – Только хозяев, видать, не везде застанем дома.
Я ещё долго сидел над картой, разглядывая красный круг. Одной удобной версии мне хватило с лихвой, и на вторую я поддаваться не собирался.




























