444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Саша Токсик » Император Пограничья 33 (СИ) » Текст книги (страница 17)
Император Пограничья 33 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 20:30

Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"


Автор книги: Саша Токсик


Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

В последних числах мая княжич Михаил Платонов впервые в жизни ехал поездом и с той минуты, как утренний состав дёрнулся у угрюмского перрона, не отходил от окна. На сиденье он стоял на коленях и, упираясь ладошками в стекло, встречал восторженным воплем каждый столб и каждую лужу, в которой вспыхивало солнце. Ярослава держала сына за лямку штанишек и думала, что для двухлетнего наследника Угрюма вся дорога сводится к одному: за окном без конца проносится что-нибудь блестящее.

На первой же стоянке Прохор вынес малыша на платформу и у самого тепловоза поднял повыше. Мерно рокотал двигатель, свежая зелёная краска лоснилась на солнце, а у кабины сияли латунные поручни, отражавшие небо. Разглядев, кто стоит под окном, машинист дал гудок. Михаил подскочил от неожиданности и тут же потянулся к тепловозу обеими руками: ему наконец показали самую большую сверкающую вещь на свете, и оставалось только её забрать. Наблюдая за своими мужчинами, княгиня рассудила, что с возрастом это у них не проходит, игрушки лишь становятся крупнее: у Прохора они уже назывались княжествами.

Вернувшись в вагон, Михаил ещё долго высматривал в окне свою находку. Тогда Игнатий Михайлович прислонил трость к стенке и щёлкнул пальцами, высекая между ними крошечную голубую искру. Михаил замер с открытым ртом.

– Ещё! – потребовал он.

Свёкор пустил вторую искру от большого пальца к мизинцу и обратно, и целую минуту тепловоз проигрывал деду вчистую.

Гвардейцы ехали в соседнем вагоне. Ещё перед отъездом княгиня надела под платье кольчугу, как и обещала мужу. О ней Ярослава ни разу не вспомнила за всю поездку, а такого не случалось с самой зимы. Листая газету, Прохор то и дело отцеплял от своих пуговиц сыновьи пальцы. В Муром ехала обычная семья, которой не перед кем было держать лицо.

Аркадий, дядя Прохора, встречал их на перроне сам. Ради такого случая хозяин единственного в Муроме официального автосалона пригнал к вокзалу самый новый «Муромец», тёмно-зелёный, с хромированной решёткой и фарами, начищенными до зеркального блеска, и явно рассчитывал поразить внучатого племянника. Михаил вежливо скользнул по машине взглядом и обернулся к тепловозу, как раз загудевшему у дальнего края платформы.

Аркадий Филатович расхохотался так, что на них оглянулся носильщик.

– Полжизни торгую машинами, – пожаловался он, – а проиграл железке на рельсах! Вот он, мой главный конкурент.

– Три года назад в салоне я обещал навестить вас, когда всё уляжется, – Прохор пожал дяде руку. – Слово я сдержал и привёз с собой всю семью.

С тех пор Муром перешёл под власть Прохора, но дядя обнял племянника по-прежнему крепко, похлопывая по спине широкой ладонью, а потом повернулся к Игнатию Михайловичу. Шурин и зять долго разглядывали друг друга. По осанке высокого Аркадия с аккуратной седеющей бородой сразу можно было узнать потомственного аристократа. Отец Прохора по старой памяти опирался на трость, хотя целители давно поставили его на ноги. Не виделись они много лет, и первым шагнул Волков.

– Игнатий, – только и вымолвил он, обнимая зятя.

Княгиня заметила, что отпускать друг друга двое пожилых мужчин не спешат.

Двухэтажный дом Волковых, пустовавший, пока семья пережидала в Москве войну с Тереховым, стоял в тихом переулке над Окой. Резные наличники выделялись на фоне старого красного кирпича, а позади сад спускался к пруду. На портрете, висевшем над камином в гостиной, Филат, покойный отец Аркадия, красовался в парадном мундире. На полке внизу теснились серебряные кубки, выигранные хозяином в молодости на автомобильных пробегах. Здесь приезжих ждали тётя Людмила Андреевна, полная улыбчивая женщина с косой, уложенной на затылке, и Серафима, младшая сестра Святослава. Девушка поклонилась Великой княгине так глубоко, что мать шёпотом её одёрнула. Подобное случается с теми, кто всю ночь репетировал перед зеркалом, а в последнюю минуту решил прибавить ещё пару сантиметров.

– Без всяких церемоний! – замахал руками Аркадий. – За моим столом Высочеств нет, одни родственники. А Слава, как всегда, опаздывает: без него, видите ли, номер не сверстают.

Святослав прибежал из редакции последним, когда хозяйка уже рассаживала гостей. Очки у него съехали на кончик носа, под мышкой торчала свёрнутая газета, и прямо с порога, даже не сняв пиджака, он заорал через всю комнату:

– Прошка! Доехал-таки!

– Слава, при посторонних я Великий князь, – с притворной строгостью заметил Прохор.

– Где ты видишь посторонних? – отмахнулся кузен. – Мы с тобой в одном пруду тонули.

Ярослава поспешно поднесла к губам чашку, пряча улыбку. При имени её мужа бояре понижали голос, а Бастионы считались с каждым его решением. Так поддразнить Прохора при ней ещё никто не осмеливался. «Прошку» она решила приберечь для домашних споров.

На обед подали уху из окской стерляди и пироги с капустой, и Ярослава с удовольствием отметила, что муж, способный сутками жить в походе на сухарях, отрезал себе уже третий кусок. Княгиня давно вывела для себя закон: аппетит у правителя тем меньше, чем больше людей от него чего-то ждут. За столом у Волковых Прохору достаточно было взять добавку, чтобы все остались довольны.

Тут дядя, конечно, вспомнил, как однажды приехал с сыном к Платоновым на именины Лизы. Отвязав лодку от мостков, Прохор со Святославом выгребли на середину пруда. Кто-то из двоих так её раскачал, что оба ушли под воду с головой, и сушить их потом пришлось у камина. Судя по лицу Святослава, историю эту, с годами обраставшую новыми подробностями, он слышал уже раз сто, не меньше. Сегодня в том пруду добавилась щука размером с весло, а мальчишек, оказывается, кутали в материнскую пуховую перину, которую в тот же вечер выбросили. Рыба в семейных преданиях растёт быстрее, чем в любом водоёме, и Ярослава прикинула, что к совершеннолетию Михаила хищница сравняется с лодкой.

– Подождите, – вмешалась княгиня. – А раскачивал кто?

– Прошка! – тут же объявил Святослав.

– Слава, – укоризненно напомнил отец. – В прошлый раз ты признался, что сам её раскачивал.

– Потому что ты тогда подливал мне наливку!

– Свидетель из меня никудышный, – сквозь смех признался Прохор. – Меня, говорят, в тот день сушили вниз головой.

Заметив, что Михаил глядит на него, раскрыв рот, дядя пообещал повторить ему эту историю, когда тот подрастёт. Ярослава поняла, что сыну теперь каждый месяц предстоит слушать эту байку.

День прошёл за разговорами, и после ужина Аркадий Филатович принёс из кабинета семейный альбом в потёртом бархатном переплёте. С пожелтевших снимков смотрела молодая Лизавета: в гимназическом платье, на качелях, с охапкой сирени, в лодке на пруду за домом. О сестре дядя рассказывал с улыбкой. Однажды Лиза сбежала из дома в заезжий цирк и вернулась с морской свинкой, выменянной у дрессировщика на серебряные серёжки, а потом весь вечер доказывала отцу выгоду сделки. За столом смеялись, вспоминая её, и альбом переходил из рук в руки.

Прохор долго вглядывался в лицо матери на снимке, словно знакомясь с ней заново.

Ярослава вспомнила свою мать, которую тоже звали Елизаветой. Всего через год после смерти мужа горе свело её в могилу. Родня матери отреклась от их семьи ещё раньше, поэтому рассказывать Ярославе о родителях оказалось некому. Таких вечеров у неё не было. А у Волковых имя Лизы произносили без всякой запинки.

У рамы в Ведерниках враг подманивал людей голосами умерших близких. Муж сам рассказал Ярославе, что и его пытались увести. Он умолчал лишь о том, чей голос услышал, а расспрашивать она не стала. Глядя на смеющихся Волковых, она подумала, что мёртвые никого не зовут за черту. Это живые хранят память о них, вот так, встречаясь за общим столом.

Когда жара спала и тени вытянулись через весь сад, Прохор со Святославом повели Михаила за дом, к воде. Пруд из дядиных рассказов был в имении Платоновых, но и у здешних мостков покачивалась лодка, выкрашенная в белый цвет. Усадив мальчика на корму, кузены взялись за вёсла и гребли осторожно, вполсилы: переворачиваться на этот раз никто не собирался. Княгиня с Серафимой смотрели с мостков.

Сын долго сидел смирно, а потом закатное солнце легло на воду, и пруд заблестел. Стерпеть такое Михаил не мог. Перегнувшись через борт, он растопырил пальцы над сияющей рябью и плюхнулся в воду раньше, чем отец успел поймать его за ворот. Ярослава уже скинула туфли, когда Прохор выудил сына, мокрого до нитки и совершенно счастливого.

– Семейная традиция, – хмыкнул Святослав. – В следующий раз берите с собой полотенце.

Мальчика, как когда-то его отца, сушили у камина. Завёрнутый в плед, с кружкой тёплого молока в ладошках, Михаил тянулся к огню, а дядя Аркадий потирал руки с видом человека, получившего долгожданный подарок.

– Ну вот! – довольно объявил он. – Теперь и про этого будет что рассказать.

Мальчик уснул на диване, так и не выпустив из кулака угол пледа. Святослав увёл Прохора в сад показывать новую беседку, а старики остались вдвоём у камина. Вернувшись из кухни за шалью, Ярослава замерла на пороге гостиной.

– … когда Прохора приговорили к виселице, – негромко говорил Игнатий Михайлович, уставившись на угли, – я заложил имение и продал фамильные драгоценности Лизы. Это было всё, что у меня тогда от неё оставалось. Денег всё равно не хватило, и меня самого посадили в долговую тюрьму.

Аркадий долго молчал. Потом у него дёрнулась щека, и княгиня поняла, что об этом он слышит впервые.

– И ты ни строчки мне не написал, – голос у него сел. – Я бы помог. Почему, Игнатий?

– Род был в опале. Тянуть вас за собой я не хотел.

– Дурак ты, – беззлобно вздохнул Волков. – Лиза тебе за такое молчание голову бы оторвала. А за драгоценности простила бы в ту же минуту. Сама бы сняла и отдала, ты же её знал.

Игнатий Михайлович кивнул, и оба подняли рюмки за Лизавету. Ярослава так и не вошла. Из полутёмного коридора она смотрела на двух седых людей у огня, помнивших Лизу молодой, и видела, из какой семьи её муж.

Там её и нашла тётя Людмила Андреевна. Приложив палец к губам, она увела гостью в кабинет хозяина дома и достала из нижнего ящика стола толстую картонную папку, перевязанную тесёмкой. Внутри лежали газетные вырезки, аккуратно наклеенные на листы: заметки за подписью «Северьян Правдолюбов», репортажи и расследования. Сверху был отчёт о пресс-конференции Великого князя, на которой Святослав спросил о топливе.

– Аркадий когда-то бранил Славу за эти статейки, – шёпотом пояснила тётя Людмила. – Всё твердил, что сын балуется ерундой, пока кузен делом занят. А Прохор взял да и заступился за Славу прямо при нём, в салоне. С тех пор муж собирает каждую строчку. Только Славе не говорите: он не знает.

Княгиня просмотрела всю папку. Выходило, что несколько слов, сказанных её мужем в защиту кузена, до сих пор жили в этом доме и обернулись отцовской гордостью за сына.

Прощались на крыльце, когда над Окой уже сгущались сумерки. Тётя Людмила Андреевна обняла Ярославу крепко, по-матерински, и отпустила позже, чем полагалось по этикету.

– Ты теперь нам своя, – шепнула она. – Слышишь? Приезжай без всякого повода, хоть одна, хоть с малым.

Не зная, что ответить, Ярослава только кивнула. Из-за клятвы деда Волконские, тётка с дядей, долгие годы не могли с ней видеться. Сближаться с ними ей пришлось постепенно, сначала по телефону, потом в гостях в Туле. А здесь её за несколько часов приняли и ни о чём не спросили.

В обратном поезде Михаил спал у отца на руках, вцепившись в подарок дяди: игрушечный жестяной «Муромец» с колёсиками, крутившимися от одного дуновения. Тепловоз тепловозом, а машину Аркадий Филатович всё-таки вручил. Игнатий Михайлович дремал напротив, прижимая к груди снимок Лизаветы, подаренный шурином. Что принесёт лето, не знал никто из них. Зато сегодняшний день они провели всей семьёй. Положив голову мужу на плечо, Ярослава смотрела в тёмное окно, пока тоже не задремала.

* * *

Очередь начиналась у самых дверей бывшей лечебницы Гильдии во Владимире и тянулась через двор до ворот. Проходя мимо неё утром, Георгий Светов насчитал человек сорок. Целители впервые на его памяти стояли там, где годами топтались их пациенты, причём на тех же условиях: без записи и без всякой уверенности, что примут. У одного на мизинце белела полоска незагорелой кожи, оставшаяся от снятого перстня, и Светов вспомнил, что изумруд на этом пальце в Гильдии носили только свои, из внутреннего круга.

Опечатали здание ещё в дни разгрома. Теперь, через месяц после распоряжения Великого князя перетряхнуть гильдейское наследство, в бывшей приёмной, повидавшей немало богатых больных, за длинным столом заседала комиссия Врачебной лиги: Альбинони, сам Светов, двое экзаменаторов от палаты Аптекарского приказа и сухой человек из Тайного приказа с толстой папкой. Аудитор Стремянникова устроился у окна, обложившись счётными книгами.

Первым взял слово чиновник с папкой. Не поднимая глаз, он прочёл сводку о судьбе Гильдии. Из членов руководящего совета на свободе оставался один Скуратов-Бельский, прятавшийся под чужим лицом. Остальные либо умерли, либо доживали свой век на каторге. Часть целителей разъехалась по соседним княжествам и за границу, другие вели частную практику, а прочие сидели без работы: после того прямого эфира слово «гильдейский» отпугивало любого нанимателя. Оставшись без руководства и денег из центра, отделения в чужих землях либо закрылись, либо перешли под руку местных князей и продолжали лечить богатых по прежним расценкам.

Правило разбора объявили заранее: спрашивать будут за конкретные дела, за саму службу в Гильдии никого не судят. Если скрывать нечего, выгоднее прийти самому, чем ждать тревожного стука в дверь.

Оттого очередь и вышла такой длинной. Комиссия раскладывала папки по трём стопкам. По сведениям, полученным от Шереметьева, выясняли, кому Гильдия платила за тайные поручения, и таких отправляли под суд. Во вторую стопку шли папки тех, кого ждал обычный экзамен. Для третьей сверялись с когитатором Долгоруковой и откладывали дела целителей, служивших при лечебных усадьбах и знавших, что там творится, но никому об этом не рассказавших.

В таком же положении оказалась когда-то Мария Вдовина, которую Гильдия держала взаперти вместе с сыном и заставляла работать на себя. Лечить таким целителям разрешали только под присмотром, а преподавать и руководить другими они могли лишь после того, как отработают назначенный срок.

Ближе к полудню перед столом встал полный седеющий целитель в тщательно отглаженном костюме.

– Рождественский Василий Петрович, – прочёл человек из Тайного приказа. – Мастер-целитель, девятнадцать лет в отделении Гильдии в Сергиевом Посаде. В бумагах Фонда не значится, по сведениям Шереметьева тайных выплат не получал.

Альбинони, всё утро вертевшийся на стуле, вдруг замер. Покосившись на соседа, Светов увидел, как у итальянца наливается краской шея. Рождественский тоже узнал хирурга и побледнел.

– Господин Альбинони, – выдавил он. – Я…

– По вашему заключению моё лекарство запретили продавать в Посаде, – отчеканил итальянец. – Я помню вашу подпись. Красивая, с завитушкой.

Рождественский открыл было рот, но Альбинони уже подтянул к себе лист с заданиями.

– К разбору это не относится. Лесоруб рассёк себе бедро топором, на сорок километров вокруг нет никого, кто мог бы вам помочь, а резерв у вас пустой. Ваши действия?

– Позвать целителя, – машинально начал Рождественский.

– Вы и есть целитель, – раздражённо напомнил итальянец. – Ещё варианты?

Посадский мастер заговорил снова, сперва сбивчиво, потом всё увереннее. В первый раз Альбинони перебил его ехидным замечанием, а во второй вмешался по делу. Он задал ещё три вопроса и на каждый получил толковый ответ. Венецианец долго смотрел на Рождественского, шевеля усами, и наконец размашисто расписался на листе.

– Bene. Допущен. Следующий!

Рождественский вышел, так и не договорив своего «я». Глядя ему вслед, Светов вспомнил историю с запретом. Посадское отделение через свои связи при дворе Оболенского травило Альбинони за лекарство, позволявшее больным обходиться без помощи мага. В старой Гильдии расправа над соперником давно вошла в обычай, как и плата за приём. За прежнюю травлю теперь не судили, но впредь её запрещали. В апреле, в кабинете Великого князя, итальянец сам согласился с этим правилом, о чём потом три дня рассказывал всему Угрюму. Он не имел права завалить Рождественского за старую обиду и проверил только, действительно ли тот знает своё дело.

Сам Георгий Валентинович так бы не смог. Гильдейские целители когда-то не дали ему открыть собственную клинику в Муроме. Окажись перед ним сейчас любой из них, Светов не стал бы спрашивать про жгуты и швы, а припомнил бы каждого больного, отправленного тогда ни с чем. Это он понял с неприятной ясностью и до вечера поглядывал на венецианца с невольным уважением.

Каждый допущенный подписывался под шестью условиями Лиги. Передавая лист одному целителю за другим, Светов к вечеру выучил все пункты наизусть. Умирающего следовало лечить, даже если у него нет ни гроша. Плату полагалось брать по единым расценкам. Запрещалось удерживать больных и учеников долгами или клятвами и ставить опыты на людях без их согласия. Целители обязывались предъявлять свои записи для проверки и не чинить препятствий соперникам. Нарушивший хотя бы одно условие выбывал из Лиги и отвечал по закону. Каждое правило пресекало давний гильдейский обычай, слишком хорошо знакомый целителям, подходившим к столу. Никому не приходилось объяснять, откуда взялся тот или иной пункт.

– Кровью подписывать? – мрачно пошутил один из допущенных, принимая лист.

– Ручкой, – сухо ответил человек из Тайного приказа. – Кровью вы уже наподписывались.

После обеда Светов направился в подвал через задний двор, мимо складов. Часть добра успели растащить, прежде чем двери опечатали, а оставшееся люди Веры Шуховой разобрали сразу после разгрома Гильдии. Лекарства и диагностические артефакты тогда же отправили в больницы воеводств и в будущую костромскую школу Полины Белозёровой. Теперь склады стояли пустыми.

Под низкими сводами подвала тянулись стеллажи с историями болезней за несколько десятилетий. В дальнем отсеке, за решёткой, лежали записи опытов из окрестных лечебных усадеб, так и не попавшие в московский штаб. Светов наугад открыл папку и пробежал глазами первую строку: номер должника, вес, доза, исход. Дальше читать не стал. Сам побывав в плену в лаборатории Терехова, откуда его вытащил Великий князь, он лучше любого писаря понимал, что стоит за этими записями.

– Это сжечь, – потребовал он у конторщика Шуховой, который вёл опись.

– Не велено, Георгий Валентинович, – отозвался тот, не отрывая ручки от бумаги. – Истории болезней едут к ландграфине Белозёровой: по ним будут учить целителей и составлять единый стандарт лечения. А это запечатаем и отправим в Бастион Гаврилова Посада, к бумагам московского штаба. Там с ними господин Зарецкий работает.

Целитель понял, что этот человек переживёт любую власть: при каждой новой он будет так же спокойно отвечать «не велено», меняя только имя того, кто не велел.

Правило Зарецкого Георгий Валентинович помнил: ничего не проверять на беззащитных, только на добровольцах. Должники заплатили за эти записи своими жизнями, и с неохотой Светов согласился с этой горькой логикой. Если уничтожить и то, что удалось узнать такой ценой, их гибель уж точно окажется напрасной. Поставив под описью свою фамилию, Светов долго мыл руки под краном в пустой процедурной, хотя бумага была сухой и чистой.

К вечеру очередь у дверей поредела. Одним из последних перед комиссией встал Бархатов Леонид Аркадьевич, Мастер-целитель, двенадцать лет служивший в московской лечебнице Гильдии и теперь просивший места преподавателя в школе Белозёровой. Сухощавый, гладко выбритый, он сложил руки на животе и отвечал коротко, по существу. Против его фамилии в списке темнела карандашная черта.

– Отметка Коршунова, – пояснил человек из Тайного приказа, перехватив взгляд Светова. – Проверять велено вдвое тщательнее.

Ни в сведениях Шереметьева о выплатах, ни в когитаторе Долгоруковой Бархатов не значился. Его фамилия мелькнула в одной-единственной накладной Фонда на перевязочное полотно. Комиссия судила по бумагам, а из них узнавала лишь то, что Гильдия сочла нужным записать. Двойная проверка дважды ничего не нашла, экзамен Бархатов сдал лучше всех за день, и допуск ему дали единогласно.

Когда комиссия расходилась, у крыльца Светова поджидал порученец из Угрюма с запиской от Великого князя. Почерк был знакомый, рубленый: «Завтра вечером Матвей Крестовский идёт на Архимагистра. Прошу вас лично провести дежурство».

Сложив записку вчетверо, целитель ещё долго не уходил. Отдежурив однажды возле самого князя, когда тот шёл на следующий ранг, Светов знал, что за ночка его ждёт.

Тогда пульс князя упал до восемнадцати ударов в минуту, и до утра Георгий Валентинович не встал с табурета и ни разу не позволил себе закрыть глаза. Сегодня гильдейские целители отвечали перед ним за то, что делали своими руками. Завтра в его руках окажется чужая жизнь.

* * *

Ещё зимой резерв Матвея вырос до предела, за которым начинался ранг Архимагистра. С тех пор сила рвалась из него всё злее: после Ак-Сарая он подолгу не мог убрать пластины боевой формы, проступавшие из-под кожи, и в такие минуты Раиса держала мужа за руку. Тянуть дальше было опасно, и всё же испытание я назначил только в конце мая, уже после возвращения из Актау.

Первая ловушка на пути к домену, Бездна Небытия, внушает магу, будто он никогда не существовал. Поддавшись ей, он сам соглашается исчезнуть. Матвей однажды уже искал смерти, поэтому из трёх испытаний больше всего меня тревожило именно первое. Мне в своё время пришлось идти на прорыв в спешке: бой с Соколовским кончился ничьей, а пятеро моих людей сидели под стражей в Астрахани. Я ещё с прошлой жизни помнил лица тех, кто погиб, стремясь одолеть этот барьер раньше срока. Торопить Матвея я не хотел. Всю весну с ним работала Анфиса лично, а я ждал, когда она скажет, что пора.

Палату в дальнем конце больничного крыла я готовил своими руками. В ней я когда-то проходил испытания на Магистра и Архимагистра, и с тех пор там ничего не изменилось: толстые стены, ни одного окна, дверь, обитая медью. Койку вынесли ещё днём, и посреди голого каменного пола я очертил круг. Соль сыпалась из мешочка и ложилась на камень тёмной линией, ровной и сплошной. Во время прорыва маг рискует раствориться в собственной силе. Тогда смесь служит ему якорем, удерживая его сознание. Металломанта держит металл, метаморфа собственное тело, поэтому для себя я когда-то вёл по соли железные опилки, а для Матвея замешал её с его кровью, которую он утром сам нацедил в склянку. Этот приём старше любой из нынешних академий. Затем я нанёс на стены руны на равном расстоянии друг от друга. Непривычно было оставлять середину пустой для другого.

Светов получил мою записку накануне и к вечеру приехал из Владимира прямо с разбора, в запылённом пиджаке и с жезлом в кобуре. Пока он ставил табурет у стены, я повторил ему сказанное в ту ночь у своего круга:

– Упадёт пульс ниже двадцати, коли адреналин. Посереет кожа, не трогай. Почернеет, вытаскивай из круга силой, что бы ни случилось.

Целитель молча кивнул и сел, перехватив жезл поудобнее. Пальцами свободной руки он тут же принялся выбивать по колену мелкую дробь.

Матвей стоял у края круга, ссутулившись по старой привычке, хотя давно сбросил груз, прежде пригибавший его к земле. В Угрюм он пришёл с потухшими глазами и зависимостью от бутылки. С тех пор он обрёл новый смысл жизни, женился, а в Астрахани и Актау заработал право на сегодняшнее испытание. Говорить с ним долго я не стал.

– Ловушек три, – начал я, повторяя то, что он в общем-то уже знал. – В Бездне выбирать придётся самому, без меня и без приказа. В Эйфории сила попросится наружу, а ты разверни её внутрь. Один известный мне князь однажды её выпустил, и взрыв уничтожил три квартала его города и погубил четыреста семнадцать человек. В Саду ничего не хватай, как бы ни сверкало.

– Это я уже слышал, – проворчал Крестовский. – От Раисы, в ювелирной лавке.

Я хмыкнул: раз он шутит, голова у него ясная.

– И последнее. Если ты не удержишь силу, останавливать тебя буду я.

Я охотнее промолчал бы, но Матвей имел право знать, чем всё может кончиться. Вырвись сила из круга, первым её встретил бы Светов. В опасности оказались бы и больные за стеной, и дежурившие в коридоре сёстры, и Раиса, которой предстояло ждать за дверью. Вмешаться вовремя мог только я. Как останавливают Архимагистра в миг прорыва, когда сила хлещет из него через край, я знал слишком хорошо и думать об этом сейчас не хотел.

– Жена тебе этого не простит, – негромко отозвался метаморф.

– Знаю, – согласился я. – Поэтому удержи.

Раиса стояла на пороге, слышала последние слова и не проронила ни звука. Этой весной она научилась держать свою тьму в узде, и сейчас я видел, каких усилий ей стоит сохранять спокойное выражение лица: тени, потянувшиеся из углов коридора к хозяйке, тут же послушно отступили, а огонёк лампы над дверью на миг потускнел. Подойдя к мужу, тенебромантка взяла его лицо в ладони.

– Только попробуй не вернуться, – прошептала она. Голос у неё сорвался, и Раиса умолкла, пережидая, пока снова сможет говорить. – Я же тебя и оттуда вытащу. За шиворот.

Матвей накрыл её руку своей. На тыльной стороне его кисти проступили было пластины боевой формы и тут же ушли обратно под кожу.

– Не придётся, – глухо пообещал он и на миг прижался лбом к её лбу.

Раиса поцеловала его и первой вышла из палаты, не оглядываясь. В коридоре у неё за спиной погасла лампа.

Метаморф сел в центре круга, скрестив ноги. Оставив с ним Светова, я вышел вслед за Раисой и закрыл дверь. Через каменный пол я чувствовал каждое движение Матвея, вплоть до дыхания. В прошлой жизни на создание ядра домена у меня ушла неделя, в этой я управился за ночь. Сколько времени понадобится Крестовскому, никто не знал. Опустившись на скамью у стены, Раиса сложила руки на коленях и больше не отводила глаз от двери.

* * *

Фёдор Лукич Сенин третий год заведовал хранилищем разведки и давно приучился не спрашивать, что ему приносят. В подвале Тайного приказа в Угрюме даже летом было холодно. По вывеске здание занимало Управление внешних связей и торговли, и о том, кто работает в нём на самом деле, в городе знали немногие. Ряды полок тянулись до дальней стены, и у каждой лежавшей на них вещи был свой номер в описи.

Поздним вечером Сенин принял на хранение улики из Ведерников, уже разобранные людьми Коршунова. Караульный наверху обмолвился, что этой ночью в больничном крыле ожидается какая-то заваруха, но Фёдор Лукич пропустил это мимо ушей. В опись он внёс аккуратным почерком: «Рама землемера в разобранном виде» и «Ящик деревянный, в нём оболочки отработанных кристаллов Эссенции, серые, в трещинах, 21 шт.». И то и другое он сам отнёс на полку к вещам, поднятым из камеры в Глухарях. По старой описи там значилась и костяная фигурка.

От каменного пола тянуло сыростью, а от стоявшего рядом ящика из Глухарей шло едва уловимое тепло, как от печного бока. Сенин решил, что в котельной за стеной опять развели огонь. Уже у двери он обернулся: в щели между досками ящика будто бы дрогнул свет, слабый, желтоватый. Постояв ещё немного, он счёл отблеск обманом зрения. Всё-таки шёл двенадцатый час работы. Погасив лампу, он вышел и запер дверь на оба замка.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю