Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Стрельцов здесь хватало, однако усиленный боец перехватывает руку быстрее обычного солдата, поэтому у стула я поставил Евсея, велев не сводить с Бехтеева глаз. Тысячу лет назад пленные слуги этого культа резали себе глотки, лишь бы не объяснять, что такое Каркоза, и я ждал того же: рывка к ножу на поясе часового или к окну, попытки разбить голову об угол стола. Бехтеев на тот свет вовсе не рвался. Плача некрасиво, со всхлипами, и вытирая лицо рукавом, он просил не губить его.
– У меня аттестация с лучшим отзывом, Ваше Высочество, – выговорил он сквозь слёзы. – Сентябрьская. Ни одного взыскания…
Человек, готовый вскрыть себе горло ради Бздыхов, о своём послужном списке не вспомнил бы. Сев напротив, я стал ждать Хоакина.
Утром из Липовки я летел с Бехтеевым в штаб, почти уверенный, что взял того, кто уводил деревни. Теперь, глядя, как он размазывает слёзы по щекам, я перебирал улики заново. Тетрадь за подкладкой прячет и сектант, и вор, а при виде князя бледнеет любой чиновник, у которого рыльце в пушку. Бехтеев за это время дважды порывался заговорить и тут же осекался. Евсей у него за плечом стоял не шевелясь, и лишь взгляд выдавал отвращение.
Ибериец пришёл минут через пятнадцать, бледный, с тетрадью в руке, и положил её на стол. Под носом у него темнел след наспех стёртой крови.
– Страх, Ваше Высочество, – начал он без предисловий. – Одно и то же изо дня в день: свеча, дверь, он прислушивается, не идёт ли кто. Боится, что найдут. А под страхом удовольствие. Цифры он складывал медленно и смаковал каждую.
– Больше ничего?
– Пусто. Ни крови, ни молитвы, ни чужого шёпота в ушах, – Хоакин дёрнул щекой. – Я думал, тетрадь он прячет от жены, а боялся он ревизора.
Я рассчитывал на другое. После Глухарей мне казалось, что Хоакин побледнеет сильнее и заговорит урывками, как всегда над вещами, видевшими страшное. Вместо этого в тетради лежала мелкая чиновничья жадность.
Аркалия на Бехтееве не было, и Императорская воля легла на него без помех.
– Что в тетради? – спросил я.
– Деньги, – выпалил он и сам испугался сказанного. – От помещиков. За оценку.
Дальше он выкладывал всё сам, и остановить его было бы труднее, чем разговорить. Землевладельцы платили ему за то, чтобы норма урожайности на их землях выходила пониже и осенний пересмотр разрядов не грозил им переводом в служилые. Против каждой деревни в тетради значились суммы задатка и окончательного расчёта, цифра, поставленная им вместо настоящей, и дата. Фамилии помещиков Бехтеев записывал одними инициалами вроде «С. А. Х.», за которыми, как выяснилось, стоял боярин Сапогов Андрей Харитонович. Арестованный держал их в голове и теперь называл одну за другой. В тетради нашлись и Студенцы: по словам чиновника, за мокрый участок у ручья платил помещик Огарков. Самую свежую запись Бехтеев сделал в Кривцове, где посыльный владельца имения ночью передал ему деньги у околицы.
Слушая, я думал об октябрьском пересмотре: решать судьбу землевладельцев предстояло по лживым оценкам, купленным один раз и недорого. Каждая такая запись подтачивала реформу, державшую на себе моё княжество, словно короеды крепкий дуб. Вёл эту тетрадь чиновник, получавший казённое жалованье за честную оценку урожайности.
– Что ты знаешь о пропавших деревнях?
– Что люди оттуда исчезают, – проговорил он и зажмурился. – Больше ничего.
Ради такого ценного откровения определённо стоило лететь за ним в Костромскую землю. Сарказм не смог унять глухую злость внутри, и я спросил, слышал ли он когда-нибудь о Каркозе и видел ли спираль на стенах, вещах или людях. Оба раза Воля вынула из него одно и то же «нет».
Солгать под ней Бехтеев не мог: взятки он брал, и за них ему придётся ответить, но к пропажам он отношения не имел.
Я повернулся к Хоакину.
– Деревни пустели через несколько дней после того, как комиссия уезжала дальше, – сказал я, только сейчас сложив вместе даты пропаж из журналов Синеуса и сроки межевания из выписок Германна. – Сама она к тому времени стояла уже в другом месте, значит, кто-то из её людей возвращался туда. Раз это не сам глава, остаётся его старая команда, а кто из четверых, покажут записи о выдаче дорожных денег. Германн поднимает их с самого утра.
Бехтеева я велел пока держать в допросной. Он ещё не рассказал мне всего, что знал о своих людях, хотя сам об этом не догадывался.
Глава 15
К рассвету наверху давно перестали стрелять. Рустам лежал животом на обломке причала, обнимая чугунный кнехт, и смотрел вверх, на Ак-Сарай. Половина дворца стояла на месте, второй не существовало вовсе: камень от неё громоздился внизу, у самой кромки прибоя. Ахмед сидел рядом на мокрой доске, в одном сапоге, и выжимал рукав.
– Полгода, – сказал он.
– Что полгода?
– Полгода я его разнашивал, – Ахмед пошевелил босыми пальцами. – Астраханская работа, умелый мастер, все дела: подошва в два слоя, голенище по ноге. Первый месяц стёр пятки в кровь, второй ходил на мозолях, к весне он наконец сел как родной. И, сука, ровно тогда, когда он сел как родной, Платонову приспичило отправить меня купаться.
– Я помню, – буркнул Рустам. – Я вообще-то рядом стоял.
– Ты стоял и пялился во двор, на гостей. А я смотрел на башню. Она подпрыгнула, как пьяная бабка на свадьбе, а потом её просто не стало. Следом поехала стена. С нами. И где-то между гребнем и водой я потерял сапог.
– Я знаю где, – не меняясь в лице, сказал Рустам.
– Где? – оживился Ахмед.
– На моём затылке, – Рустам повернул голову, показывая шишку. – Он туда каблуком вперёд и прилетел.
Ахмед развернулся к нему всем телом.
– Полстены летело, и ни один камень в нас не попал. Ни один! А сапог попал. Понимаешь, что это значит?
– Что сапог у тебя тяжёлый.
– Что у судьбы есть чувство юмора, – Ахмед торжественно поднял палец. – Камнем тебя можно убить, а сапогом только опозорить.
– Ты это сейчас придумал, – прищурился Рустам.
– Я это сейчас понял, – с достоинством поправил Ахмед. – Разница огромная.
Рустам потрогал затылок.
– Нам сказали, что от Платонова придут двое, – он загнул два пальца. – Тенеходка и её метаморф. Против двух Магистров, сотни стрелков и четырёх пулемётов. Я ещё подумал, неспортивно как-то. Даже жалко их стало.
– Долго жалел? – ехидно спросил Ахмед.
– Пока стена не взорвалась.
– А я винтовку утопил, – с тяжёлым вздохом поделился своей бедой Ахмед. – Казённую, Шакалову. Сапог жалко, а винтовку нет. Как думаешь, вычтет?
– Пусть сначала за прошлый месяц заплатит, – фыркнул Рустам. – Потом поговорим, кто кому что вычтет.
Ахмед помолчал.
– А потом свет выключили, – он поёжился. – Весь. Я в воде поднёс руку к лицу и не увидел. Решил, что умер. Потом сообразил, что мёртвые солёную воду не глотают.
– А я в бойницу вцепился, – Рустам показал скрюченные пальцы. – Держал, пока руки не свело.
– Правильно, – одобрил Ахмед. – Ты же плавать не умеешь.
– Сорок лет живу и ни разу не плавал. Зачем снайперу плавать? Наше дело лежать и не отсвечивать.
– Знаешь, что самое обидное? Утонул бы ты, и на могиле написали бы «погиб в море». А это враньё.
– Почему враньё?
– Потому что моря тут нет. Каспий – самое большое озеро в мире. Мне таможенник в порту объяснял: выхода в океан нет, значит, не море. Там даже договор есть, кто какой кусок дна делит.
– Ахмед, чушь-то не неси, оно солёное.
– Солёных озёр полно, – упёрся товарищ.
– И волны.
– На любом большом озере волны.
– И осетры.
– Осетры и в реках водятся. Это ничего не доказывает.
– Хорошо. Мне-то какая разница, куда я упал?
– Принципиальная, – Ахмед даже обиделся. – Утонуть в море – это судьба моряка. Утонуть в озере – всё равно что в ванне. Позор.
– А вода? – Рустам приподнялся на локте. – Ночью она ушла. Меня потянуло от скалы, обломок стены лёг на камни, и я стою на дне, а рядом лодки трещат. В озере отливов не бывает. Значит, море.
– Это был не отлив. Это Сапаров. А когда гидромант злится, он поднимает море.
– И роняет.
– На нас, – Ахмед развёл руками. – Так что не считается. Вопрос открыт.
– Я только помню, как обломок у меня из рук вырвало вместе с куском причала. Очнулся уже на этом кнехте.
На соседней глыбе, в двух шагах от них, лежало что-то тяжёлое и серое, закованное в каменные пластины. Ахмед вгляделся и перестал выжимать рукав.
– Рустам, – позвал он шёпотом. – Это Бахтияр.
– Где?
– Вот. Половина.
– Лучшая?
– Единственная.
– А вторая?
– Не вижу. Может, уплыла.
Рустам долго смотрел на камень.
– Он, между прочим, всегда брал аванс. Я слышал, как он с эмиром из-за счетов ругался: каждую трещину в кладке отдельной строкой писал.
– Умный был, – уважительно протянул Ахмед.
– Умный. И где он теперь со своим умом?
– Наполовину здесь.
– Говорил я тебе после Волкодава: открою ларёк с шаурмой, – Рустам сплюнул в воду. – Резал бы сейчас мясо на вертеле, а не куски Бахтияра опознавал.
– Шаурма – это тоже убийство, – напомнил Ахмед. – Только медленное.
– Зато там клиент платит до того, как помрёт.
Ахмед вытер лицо мокрой ладонью.
– Знаешь, что меня больше всего бесит? Патроны.
– Какие патроны?
– Для башенных пулемётов. С аркалием. Шакал их из самого Альбиона тащил, мне Ербол по секрету рассказывал. Один такой патрон стоит дороже, чем нам платят за месяц.
– И что?
– А то, что расходный материал тут мы, а не патроны. Сгорит на складе ящик, и Шакал расстроится сильнее, чем если сгорим мы с тобой.
– Мы не сгорим, – Рустам оттянул прилипший к шее ворот. – Мы мокрые.
– Я образно, – вздохнул Ахмед.
– А где пулемётчики с этими патронами? – Рустам кивнул туда, где ночью стояли башни. – Вон они. Вместе с их патронами. Дорогие были люди.
По тропе, вырубленной в скале, кто-то спускался к воде, то и дело оглядываясь. Ахмед прищурился и узнал товарища, который ночью стоял на посту у ворот.
– Ербол! Живой⁈
Тот вздрогнул, увидел их и махнул рукой, не останавливаясь.
– Нас отпустили, – бросил он на ходу. – Чтобы весь город от нас узнал.
– А Шакал?
– На галерее остался. С ним весь Меджлис. От кагана одна голова уцелела, на воротах торчит. У каждого убитого бумага лежит, за что его так.
– А как же деньги? – горестно крикнул Рустам ему в спину. – За прошлый месяц⁈
Ербол не обернулся.
Они долго молчали. Над обрывом кричали чайки, а с городских крыш на развалины глазели зеваки.
– Второй, сука, раз, – сказал Ахмед.
– Что второй раз?
– Второй раз нам не платят! Волкодав остался нам должен, потому что его прикончил Платонов. Шакал остался должен, потому что его прикончил Платонов.
– Совпадение, – без особой уверенности сказал Рустам.
– Совпадение два раза подряд называется статистикой. Мы стоим на стене, приходят люди Платонова, хозяин умирает, и наши деньги сгорают вместе с ним.
– Выборка маленькая, – упёрся Рустам.
– Знаешь, мне хватит. За глаза!
Рустам перевернулся на спину, не выпуская кнехт, и уставился в небо.
– Ладно. С сегодняшнего дня никакой работы на врагов Платонова. Ни за какие деньги.
– Даже за двойные? – недоверчиво уточнил Ахмед.
– Особенно за двойные. Двойные платят как раз потому, что остальные желающие уже отказались.
– А как узнать заранее? Князь же не вывешивает список, с кем поссорился.
– А мог бы! – ворчливо процедил Рустам. – Прямо в ЭФирнете! Вот и остаётся спрашивать на собеседовании. Прямо. «Скажите, уважаемый, у вас с Платоновым есть тёрки?»
– А если соврёт?
– Тогда смотреть на его крепость. Стоит, значит, ещё не поссорился. На дне, значит, мы опоздали с собеседованием.
Ахмед подумал.
– Тогда давай к тем, кто с ним вообще никак. Ни друг, ни враг.
– Таких у него нет, – Рустам зажмурился от солнца. – Есть те, кто ещё не успел поссориться.
* * *
Обещавший успеть к вечеру Германн приехал из Угрюма дневным поездом уже к четырём часам. Нашёл я его в комнате брата. Стол Синеуса тонул под картами патрулей, кружками с недопитым чаем и крошками махорки, поэтому казначей разложил выписки прямо на подоконнике и стоял над ними ссутулившись. Коршунов, ехавший тем же поездом, пристроился на подлокотнике продавленного кресла. Сам хозяин комнаты сидел на койке, вытянув ноги в пыльных берцах, и гонял по костяшкам монету. Хоакин остался у себя.
Тетрадь Бехтеева, вернувшуюся от иберийца, я выложил рядом с выписками. Раскрыв её, Германн вынул из нагрудного кармана листок, на который Коршунов ещё в апреле перенёс из журналов «Меридиана» семь дат, и долго водил пальцем от листка к столбцам и обратно.
– На две ночи из семи у него алиби, Ваше Высочество, – Германн наконец поднял голову и коснулся перстня. – Когда опустело Заболотье, этот Бехтеев принимал задаток у помещика из соседней деревни и заночевал у него в имении. В ночь Песочни он забирал окончательный расчёт у другого землевладельца и тоже остался у него до утра. Записано его рукой, с датами.
Полдня числившаяся главной уликой, тетрадь теперь снимала с хозяина подозрение в пропажах надёжнее любого свидетеля. Голову Бехтеев спас себе собственной аккуратностью: честный чиновник, не ведущий тайного счёта, ничего доказать бы не смог.
Ответ на вопрос, с которым я днём ушёл из допросной, нашёлся во второй стопке, переложенной Германном на подоконник: там лежали ведомости на выдачу прогонных. Так в казне до сих пор называли дорожные деньги. Слово, доставшееся с тех времён, когда чиновникам платили на проезд по почтовым трактам по числу вёрст и лошадей, пережило и станции, и ямщиков.
– Прогонные казна выдаёт за каждую поездку, даже за одиночную, – Германн повёл пальцем по столбцам. – Писарь и замерщики трогались с места только вместе с главой, их строки совпадают с его записями день в день. А на каждую из семи ночей приходится выезд одного человека в ту самую деревню, без всей команды. Пометка у всех таких строк та же: «доделка межи».
Он отчеркнул фамилию ногтем.
– Ремезов Савва Андреевич, землемер.
Без бумаги старику было не обойтись. Пропасть со службы на день, никому не сказавшись, он не мог: его хватились бы и первым делом спросили, где он был. Формальное обоснование отвечало на этот вопрос заранее. Глава ставил подпись, отлучка становилась законной, а за выезд казна платила прогонные, и от них Ремезов не отказался ни разу. Человек ехал губить целую деревню и не забывал получить на дорогу положенные рубли. Я бы восхитился его наглостью, если бы не хотел его удавить.
Пока Бехтеев болел, его прежних людей забрали в другую комиссию, а ему прислали новичков. С тех пор глава ездил по деревням без Ремезова, и там, где он побывал этой весной, люди остались на своих местах.
– Такие строки подписывает начальник отдела в расчётном центре, – глухо добавил Германн. – Ко мне они попадают одной суммой в месячной сводке, и я ни разу не развернул её по строкам. «Доделка межи» – самая скучная запись в казённой книге.
– Их на то и составляли, чтобы глаз по ним скользил, – ответил я.
Третью стопку бумаг прислал Уланов. Не дожидаясь просьбы, он рассудил, что раз я велел держать старую команду Бехтеева в деревне, мне понадобится и всё, что записали о своих подопечных солдаты при второй комиссии. Донесения охраны ежедневно поступают в Военный приказ, где их подшивают, и всю накопившуюся за весну пачку фельдъегерь Уланова привёз тем же поездом, которым приехал Германн. Одну фамилию я нашёл в ней быстро.
Между двумя записями, сделанными ровным молодым почерком, прошло четыре дня. Двадцать шестого апреля землемер Ремезов просил отпустить его одного в деревню, уже оставленную комиссией, доделать межу. Отказано: по распоряжению об охране отлучки поодиночке не допускаются. Тридцатого апреля просьба повторилась, только речь шла о другой деревне, а ответ и подпись остались прежними: лейтенант Минаев.
Распоряжение вернуть межевым комиссиям охрану я утвердил этой весной, после доклада Коршунова о пропажах, одним вечером вместе с дюжиной других бумаг, и через минуту о нём забыл. Пятёрку солдат с офицером я приставил к каждой из них, чтобы людей берегли в глуши и следили за тем, что творится вокруг. В прошлом сезоне такого надзора не было, и одинокие возвращения землемера никто не записывал.
Теперь у околицы его встретил офицер с журналом, и казённый листок дважды развернул старика назад. В обеих деревнях, чьих названий я до сих пор даже не слышал, люди сегодня садились ужинать, не подозревая, что живы благодаря лейтенанту, которого я ни разу не видел, и никто, кроме собравшихся в этой комнате, об этом не знал.
Брат перестал гонять монету.
– Толковый парень, – сказал Синеус, глядя на подпись. – Такого бы к моим Стрельцам.
Бехтеев сидел в допросной там же, где я его оставил, под надзором приставленного к нему Евсея. Войдя следом за мной, Коршунов прислонился к косяку. Императорская воля на этот раз не понадобилась: глава комиссии хватался за каждый вопрос с жадностью утопающего и отвечал, не дослушав.
– Савва Андреевич? – переспросил он. – Тихий старик, аккуратный, мужиков голубчиками звал… Про покойников вот любил расспрашивать. Это, конечно, положено: на умершего хозяина дома лист не выпишешь. Только он с каждой вдовой по часу сидел, Ваше Высочество, а я ждал с пустым бланком. В Студенцах староста даже шутил, что наш землемер мерит не землю, а мертвецов.
Мы с Коршуновым переглянулись.
– Северная серия, Прохор Игнатич, – негромко сказал Родион. – Тот, в пальто, тоже засиживался с теми, кого горе подкосило.
Я представил старика на лавке в чужой избе: сочувственно кивая плачущей вдове, он подливает ей чаю. Меня пробрал холод. Слушая этих женщин, землемер выбирал среди них жертв.
– И ящик свой он никому не давал, – охотно вспомнил Бехтеев, словно это могло ему зачесться. – Тяжёлый, окованный латунью. Петя раз из вежливости взялся за ремень, так Савва Андреевич с улыбкой отобрал. Угломер там, говорил, дороже Петиного годового жалованья.
Ящик, оберегаемый стариком даже от писаря, я запомнил.
Достав лист Фрола, я развернул его и положил на стол перед Бехтеевым, крестом кверху. Бумага на сгибах давно истёрлась и стала мягкой.
Участок у ручья в Студенцах Бехтеев записал мокрым за деньги помещика Огаркова, хотя мужики из деревни знали ему настоящую цену. Осенний пересмотр разрядов грозил владельцу хорошей земли переводом в служилые дворяне, и проверяющий первым делом расспросил бы местных. Купленная оценка всплыла бы тогда вместе с покупателем и продавцом. Пропажа деревни избавила главу комиссии от свидетелей, и горевать о ней ему было не с чего.
– Днём ты назвал среди своих оценок и Студенцы, – сказал я. – Вот лист человека, который пришёл бы на тебя жаловаться.
Бехтеев посерел, переводя взгляд с корявого креста на приписку Пети, потом на собственный росчерк.
– Фрол… – выговорил он и запнулся. – А по батюшке не помню.
Сгорбившись над столом, чиновник больше не плакал: слёз, видимо, уже не осталось. Я сложил лист и спрятал обратно в карман, к бумаге Тихона.
– Передать Крылову, – бросил я дежурному Стрельцу у двери. – Судить его будут за получение взяток.
В коридоре я остановился у окна, выходившего на плац, и достал магофон. С апреля я избегал говорить по нему о деле. Гонять фельдъегерей в Угрюм и обратно мне сейчас было некогда, поэтому слов я тратил как можно меньше.
– Липовка, – сказал я, когда Уланов ответил. – Спроси лейтенанта, звонил ли кто-нибудь из комиссии в Угрюм после того, как мы улетели.
Долго ждать не пришлось.
– Было такое, Ваше Высочество, – доложил Уланов. – Новички, через несколько минут после вашего взлёта, в Земельный приказ. Сказали, что главу комиссии забрал сам князь. Лейтенант сразу отобрал магофоны на всякий случай.
Лишившись главы, комиссия встала, и к вечеру Земельный приказ выяснил бы это сам. Вышло иначе: там знали с утра. Об аресте главы комиссии Приказ не стал бы молчать до вечера и доложил бы наверх в тот же час, а всё, идущее ко мне от ведомств, проходит через канцелярию. Там сидит человек, отправляющий в «Меридиан» заявки на нашем бланке и с казённой печатью. Значит, с утра знал и он.
– Передай охране второй комиссии: землемера взять под стражу. Немедленно.
– Есть.
Глядя, как на плацу новобранцы прыгают через бревно, я считал секунды. Уланов перезвонил спустя десять минут, и ответ я понял по его голосу, едва он заговорил.
– Охрана не отвечает, Ваше Высочество. Связи с деревней нет. Справился у Стрельцов: «Меридиан» предупредил их пост, что ближний менгир с часу дня стоит на срочной профилактике.
Средь бела дня связь в округе не глушат от скуки. Получив предупреждение, землемер отрезал охрану от моих приказов раньше, чем я их отдал. Сбежать он не мог: утром в Липовке я велел не выпускать прежних людей Бехтеева из деревни. Значит, дожидаться ареста землемер не станет, и то, что постигло Студенцы, случится сегодня же, на глазах у моих солдат. Выходило, что этим приказом я сам выбрал ему место для обряда.
Добраться туда до темноты можно было и на Окаменевшем драконе, но силы, сожжённые в дороге, понадобились бы мне у околицы. Вертолёт успевал до заката, не забирая у меня ни капли резерва.
* * *
На площадке за штабом Галиев уже прогревал машину, и лениво вращавшиеся винты гнали по траве прошлогоднюю листву. В том же разговоре Уланов назвал деревню, где стояла вторая комиссия: Ведерники, Костромская земля. Об этом сообщала утренняя сводка, отправленная ещё до того, как замолчал менгир. Распоряжение об охране выручало меня сегодня не впервые. Без него я искал бы эту комиссию по лесам до утра.
– Два часа, Ваше Высочество, – пилот ткнул пальцем в карту на колене. – Если прижать, час пятьдесят. Только обратно вас тогда повезёт кто-нибудь другой: после такой гонки машина неделю будет кашлять.
– Гони.
На этот раз я брал с собой гвардейцев личной охраны, и Гаврила, Евсей и Ярослав выносили из оружейной штаба тяжёлое: ручной пулемёт, подсумки с гранатами и топоры из Сумеречной стали. С таким ходят на Бездушных, а не на чиновников. За Бехтеевым мы летали втроём, и этого хватило: глава комиссии не боец. Сам землемер, скорее всего, тоже не боец, но обряд, уводящий целую деревню, вряд ли оставляют без присмотра. Кто его стережёт, я не знал: другие культисты, прикрытие из Бездушных или нечто, с чем я ещё не сталкивался. Кроме того, опустевшие деревни отдавали своих жителей лесу: Тихон бродил Трухляком под самыми Студенцами. Если мы опоздаем, у Ведерников нас будут ждать Бздыхи.
Брат забрался в салон первым, ни о чём не спросив. Хоакин устроился в хвосте.
Коршунов проводил нас до самой машины, придерживая полы пиджака от ветра.
– Родион, – я наклонился к нему, чтобы не кричать. – У Ведерников с часу дня молчит менгир. Найди бумагу, по которой его закрыли, и достань подлинник, пока его не подшили или не потеряли.
Объяснять ничего не требовалось: люди Коршунова сами выяснили в ярославской конторе, что техники отключают узел только по заявке на бланке канцелярии. Значит, после ареста в «Меридиан» ушла новая бумага. На заявке по Студенцам, написанной с привычной уверенностью, Хоакин ничего не прочёл. Сегодняшнюю составляли второпях: от звонка новичков до закрытия менгира прошло всего несколько часов. Бумага, написанная в спешке и страхе, могла удержать то, чего не сохранила прежняя.
– Будет, Прохор Игнатич, – кивнул Коршунов. – Мой человек в костромской конторе сегодня засидится допоздна.
В половине шестого вертолёт оторвался от площадки, оставив внизу штаб вместе с плацем. Под нами потянулись леса, сначала светлые, берёзовые, потом сплошная тёмная хвоя до самого горизонта. Реки блестели в ней, будто брошенные в мох ножи. Клонившееся к закату солнце светило слева, и Искандер гнал машину так, что дрожали стёкла.
Сидевший напротив брат смотрел вниз, на тайгу.
– Если там то же, что в Студенцах, – сказал он, не отрываясь от стекла, – старика ты получишь живым. Целым не обещаю.
– Живым и способным говорить, – ответил я. – Остальное на твоё усмотрение.
Я закрыл глаза. Солдаты охраны присягали мне, а Воинская связь доносила до меня состояние каждого, признавшего моё командование. Среди тысяч огоньков я отыскал шесть, затерянных в лесах впереди. Все шестеро были живы и спокойны: один, похоже, скучал, другой хотел есть.
До Ведерников оставалось сто десять минут, и я начал их считать.
* * *
Около полудня Ремезов стоял на меже за огородами Ведерников, наблюдая, как замерщики вбивают последнюю вешку нижнего участка. Петя сидел на опрокинутом ведре, разложив опись на коленях. В боковом кармане пиджака у землемера завибрировал магофон, и старик, кивнув писарю, отошёл к плетню.
Звонил тот, кому Ремезов сам сообщал дни своих возвращений в деревни.
– Утром взяли Бехтеева, – сказал голос без приветствия. – Прямо с выгона, в Липовке. Прилетал сам князь.
– За что, голубчик?
– Не знаю. И выяснять не собираюсь.
Ремезову этого хватило. Весь прошлый сезон он ездил с Бехтеевым, и кто бы ни взялся теперь за его комиссию, рано или поздно доберётся до землемера, возвращавшегося в деревни в одиночку после ухода остальных. Следующим повяжут и его.
– Уходите, – голос стал жёстче. – Сегодня же.
– Не дадут. С утра пришёл приказ, и лейтенант никого из нас за околицу не пускает.
– Тогда не ждите, пока за вами придут, – голос смягчился и стал почти ласковым. – Вспомните, ради чего вы всё это начали. Она стоит у черты и ждёт вас, Савва Андреевич. Не заставляйте её томиться дольше.
Глядя на дальний край поля, где начинался лес, Ремезов думал на удивление ясно. Раз приказ касается именно людей Бехтеева, за ним уже следят, и уйти не получится. Если его возьмут, дороги к Ксюшеньке не будет никогда, ни через год, ни через десять. Значит, начинать надо сегодня, здесь, несмотря на все сложности, пока за ним не приехали. Приказ взять его придёт лейтенанту по магофону, тем же путём, что и утренний.
– Закройте ближний менгир, – землемер оглянулся на Петю. – Сейчас.
– Посреди рабочего дня? Срочная профилактика бросится в глаза.
– Вечером будет поздно.
Молчание длилось долго.
– Хорошо, – наконец ответили ему. – Займусь сам. Ступайте, Савва Андреевич, и ничего не бойтесь. Вас встретят.
Убрав магофон, Ремезов вернулся к Пете. Руки у него не дрожали. Впервые с похорон Ксении на душе у него стало спокойно: долгая дорога подходила к концу.
Жену провожали в октябре, под мелким дождём. После поминок, когда соседки перемыли посуду и разошлись, Ремезов остался один в пустом доме, где на комоде лежал черепаховый гребень Ксюшеньки с застрявшим в нём седым волосом и выщербленным зубцом. Он сидел в темноте, не зажигая лампы, пока в дверь не постучали.
На пороге стоял господин в дорогом пальто, бледный до прозрачности и настолько неприметный, что лица его Ремезов потом так и не смог вспомнить. Гость просидел у вдовца до глубокой ночи, ни разу не повысив голоса, и без спешки рассказывал о черте, за которой его ждёт любимая супруга. Мёртвые никуда не уходят, объяснял он, они стоят там и высматривают тех, кто их любил, а попасть к ним можно, если заплатить за проход. Ремезов поверил ему в тот же вечер: держаться больше было не за что. Платой оказались чужие деревни, отдаваемые землемером уже второй сезон.
В седьмом часу, дождавшись, когда тени от изб лягут через всю улицу, Ремезов постучал в караульную. В пустом доме у колодца, занятом охраной, лейтенант Минаев сидел у окна над журналом в картонном переплёте. Гладко выбритый, в отглаженном кителе, двадцатидвухлетний офицер всякий раз извинялся, когда говорил «нет». Оба раза весной он отказывал Ремезову краснея.
– Голубчик, межу у леса надо добить до темноты, – землемер виновато развёл руками. – Иначе завтра с утра на неё полдня уйдёт, а глава и так сердится.
Минаев посмотрел в окно, на ельник за огородами, потом на старика.
– Околица – это деревня, Савва Андреевич, – рассудил он. – Тут не отлучка, а работа. Идите, только к ужину возвращайтесь, хозяйка ждать не станет.
Он взял ручку и вывел в журнале время, фамилию и пометку «межа у леса, в пределах деревни». Поблагодарив, Ремезов вышел. Лейтенант был славный мальчик, и землемер думал о нём почти с нежностью: сегодня и он увидит своих умерших близких, если они у него есть.
Солдат на посту у околицы, молодой и конопатый, проводил его скучающим взглядом и снова уставился на крыши.
Отойдя по тропе к лесу на полсотни шагов за последний плетень, Ремезов опустил ящик в траву и принялся за работу. Сначала он вбил две вешки чуть больше чем в метре одна от другой. Снаружи они ничем не отличались от прочих: те же красно-белые полосы, что на всех межах Ведерников. Под краской на Пустодреве, идущем на жезлы, скрывались вырезанные спирали и безглазые овалы. Наверху у каждой вешки блестело латунное гнездо, куда обычно втыкают флажок. Ремезов достал из ящика два крупных чёрных кристалла Эссенции, завёрнутых в бархат, и вставил их на место флажков. Между вешками он натянул мерную цепь из Теневого тарселита, с выбитым на каждом звене характерным знаком. Поперёк тропы, чуть выше головы, она замкнула узкие ворота.
Под ней Ремезов провёл по земле черту толчёной Эссенцией из бумажного кулька, ровную, как по линейке. Последним он установил на треноге угломер, шагах в десяти перед воротами, со стороны деревни. Вместо стекла в зрительной трубе сидел крупный пурпурный кристалл. Ремезов навёл прибор на избы, подкрутил винты и сверился с уровнем, ничего не пропустив из того, что делал на любой съёмке.
Солдат у околицы, на порядочном расстоянии от Саввы Андреевича, зевнул. Для него, весь день видевшего старика с вешками и цепью, вечерняя работа у леса ничем не отличалась от дневной.
Под манжетой рубашки у землемера потеплела спираль. Смотреть на запястье Ремезов не стал, узнав этот жар, ровный и тихий, как от печки за стеной. В деревне садились ужинать. Из труб тянулся дым, в окнах зажигали лампы, где-то звякнула заслонка, и хозяйка крикнула детям, чтобы шли к столу.
Ремезов тронул нагрудный карман. Гребень лежал на своём месте, и пальцы, скользнув по ткани, нащупали знакомую щербину. Первой пойдёт Аграфена, вдова с крайнего двора. Когда землемер спросил, кто в доме умер, она расплакалась и рассказала о муже, утонувшем позапрошлой весной на разливе, а он слушал и запоминал.
Он положил ладонь на холодную цепь.
Выбитый на ближнем звене знак загорелся янтарно-красным, точно уголь, на который дунули. За ним вспыхнул второй, третий, и огонь побежал по цепи в обе стороны, от ладони к вешкам, вздрагивая в такт толчкам спирали под манжетой. Достигнув краёв, свет ушёл в вешки, и наверху у них будто открылись колодцы: чёрные кристаллы ответили ему глубиной вместо сияния. Следом ожила и вся рама, до последней своей части, а у Ремезова за спиной, со стороны деревни, медленно и ровно, в ритме дыхания спящего, запульсировал пурпурный отблеск.




























