Текст книги "Император Пограничья 33 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Отрубленная кисть упала в седую от инея траву. Спираль на ней ещё тлела, как угли в остывающей печи.
Пока она не потухла, окно держалось, а задние по-прежнему напирали на Аграфену, и я снова положил людей на землю. На этот раз полосы устояли: ломать их было уже нечем. Последней я уложил женщину у черты. Только тогда я закрыл раму гранитом, и камень тоже устоял. Спираль на кисти потухла. За стеной коротко и тяжело ухнуло, пурпурный свет угломера погас, и зов оборвался.
Окно схлопнулось.
Сила перестала поступать в тело, уже разрушенное ею и неспособное жить без этой подпитки. Свет в трещинах на лице землемера тускнел, и старик медленно осел, не удержавшись на подогнувшихся ногах. Ремезова уже было не спасти, и вместе с ним уходило всё, что он знал о человеке наверху, писавшем заявки от моего имени.
Колонна проснулась разом.
Сначала кто-то закричал, высоко, по-бабьи, потом заплакал ребёнок, за ним второй, и через миг голосила вся околица. Люди, прижатые к земле железными полосами, не понимали, где они и почему лежат в грязи посреди поля, а за стеной выли твари. Соседка женщины у черты тянула к ней руку и звала:
– Груня! Груня, слышишь меня?
Опушка ответила на крик. Окружавшие деревню твари, до этого ломившиеся в проход, разом пошли на штурм. Гвардейцы по-прежнему держали горловину, зато Трухляки полезли через стену по всей дуге, цепляясь друг за друга, а за избами, с той стороны, где я не ставил заслона, затрещали огородные заборы.
Тварей Король вёл не через окно, поэтому войско и теперь слушалось его. Обряд уже сорвался, и больше беречь колонну ему было незачем: враг рассчитывал завладеть хотя бы телами.
Землемер лежал на боку и умирал. Ожидая выброса, я накрыл его каменным куполом в три слоя. Ремезов умер под ним через несколько секунд, и свод раскололся от первой же волны.
Ударило не светом и не жаром. Из трещин хлынула серая муть, и трава на десять шагов вокруг, почернев, осыпалась прахом, а ближние железные полосы покрылись инеем. Выброс оказался куда сильнее, чем я рассчитывал. Я готовился сдержать столько энергии, сколько старик выпускал при ударах, а в теле, всё это время копившем силу Короля, её оставалось гораздо больше. Следующая волна дошла бы до людей под полосами и до рамы.
Синеус прыгнул на купол.
Брат оказался ближе всех: едва я отогнал старика в поле, он кинулся следом и теперь упал на расколотый камень грудью, раскинув руки, прямо над эпицентром. Муть вошла в него. Его рвало на части у меня на глазах: кожа на спине лопнула, и рёбра вывернуло наружу. Он не закричал. Через три удара сердца рёбра встали на место, кожа сошлась, и о ранах напоминали только лохмотья рубахи.
Некроэнергия убивает людей, а тело Синеуса на ней держится. Принять этот выброс на себя и выжить мог только он, и понял это брат раньше меня.
– Опять не взяли, – прохрипел он, сплюнув тёмную кровь. – Даже с чёрного хода в Вальгаллу не пускают. Что ты будешь делать, а?..
Беречь силы для боя с одержимым больше не требовалось. Против массы тварей Архимагистр стоит целой армии, и почти весь оставшийся резерв я вложил в Земные пасти.
Поле за стеной вздыбилось каменными челюстями. Выстреливая из земли сотнями пар от опушки до огородов и в проулках между дворами, они вырастали в человеческий рост и смыкались на тварях с силой кузнечного пресса. Хрустели кости, челюсти перемалывали Трухляков вместе с тряпьём и тут же раскрывались снова, ловя следующих. Стрига, прыгнувшая со стены к избам, повисла в воздухе: каменная пасть встретила её на лету и сжала поперёк туловища. Земля под деревней ходила ходуном, и над Ведерниками стоял такой грохот, что крика людей я уже не слышал.
Через минуту кольца не осталось. Сняв металлические путы с живых, я оставил их только на лейтенанте и солдате.
Чёрные кристаллы в гнёздах вешек ещё хранили заряд: сквозь камень я чувствовал их, два тяжёлых сгустка холода. Разбивать раму по-прежнему было нельзя. Поэтому, разобрав камень вокруг неё слой за слоем, цепь я размыкал металломантией, звено за звеном. Теневой тарселит, из которого её выковали, глотает часть направленной в него магии, и поддавался он туго. Сил это отнимало немного, остатков резерва хватало с лихвой, зато точности требовалось больше, чем в любом бою: при одном неверном движении кристаллы рванули бы прямо у околицы. Знаки на звеньях гасли по одному, и заряд постепенно иссякал. Я не торопился.
Когда разомкнулось последнее звено, по околице прошла едва заметная дрожь, и остаточная магия обряда рассеялась. Обмякнув под железными полосами, Минаев и солдат перестали перебирать ногами по земле.
Пустыми остались только они двое, успевшие пройти сквозь раму. Все жители Ведерников, от стариков до грудных младенцев, уцелели. Спаслись и остальные люди комиссии, и четверо из шести моих солдат.
Гвардейцы добивали у опушки последних тварей, когда по лесной дороге к околице выкатились два армейских грузовика, а следом выехал конный разъезд. Стрельцы спрыгивали с бортов с ещё дымящимися винтовками. Капитан соскочил с коня и, увидев меня, подобрался.
– Ваше Высочество, капитан Ветлугин, командир третьей роты костромского полка! С полудня патрули доносили, что твари идут стаями в одну сторону, к Ведерникам, а деревня на вызовы не отвечала. Я поднял роту по тревоге, не дожидаясь приказа. На лесной дороге мы упёрлись в тварей, которые шли к вам, и прорубались за ними до самой опушки.
Он оглядел поле. Из земли до самого леса торчали каменные челюсти, сомкнутые на том, что от тварей осталось, а там, где умер землемер, чернел круг выжженной травы. Капитан сглотнул.
– Опоздали, – глухо выдавил он.
– Те, кого вы положили на дороге, до нас уже не дошли, – устало возразил я. – Хорошая работа, капитан. Обогрейте людей и стерегите деревню до утра.
За околицей сел вертолёт. Спрыгнув на траву, Хоакин долго тряс онемевшими кистями. Гаврила, вернувшийся с опушки, заглянул в пустой короб станочного пулемёта.
– С почином! – хохотнул он. – Сколько сбил?
– Сначала ни одного, – невозмутимо сдал иберийца Галиев, выбираясь из кабины. – Он орал: «Они уворачиваются! Так нечестно!» Потом: «Держите ровнее, с такой качкой я и кошелька не срежу!» А с середины ленты догадался брать упреждение, и пошло.
– Дону Сесару де Бомону верили с первого слова, – простонал Хоакин. – А этих тварей я целую ленту убеждал, что я пулемётчик.
Над Ведерниками горели обычные звёзды.
Глава 17
Ремезов остался там, где его застигла смерть, под обломками купола. Поднимаясь, брат сбросил с мертвеца несколько плит, и в луче фонаря, направленного Ярославом, я разглядел, во что превратился старик. Почерневшая кожа разошлась по линиям спирали, ещё недавно горевшим янтарным светом, и всё тело покрылось трещинами, как дно пересохшего пруда. Лицо, с которого сошло чужое выражение, снова стало стариковским, только пустым.
Отсечённую кисть я отыскал в траве в нескольких шагах от тела. Спираль на ней погасла, оставив на коже бурые рубцы. Брать кисть голыми руками я не стал. Через эту метку в Ремезова вошёл Тот-кто-за-Гранью, и что ещё способно пройти тем же путём, я не знал, а проверять на себе не собирался. Поэтому сжечь её я решил сразу, не дожидаясь общих костров: поднял из земли каменную чашу и кончиком Фимбулвинтера переложил в неё кисть. Стрелец из роты Ветлугина принёс из деревни бутыль керосина, щедро плеснул и бросил спичку. Подливать пришлось дважды, пока от кисти не осталась горсть жирного пепла. Чашу вместе с ним я опустил поглубже в грунт и сомкнул над ней землю.
Одежду Ремезова я обыскал сам. По магофону, спёкшемуся в боковом кармане вместе с кристаллом в бугристый ком, уже нельзя было узнать, кому мог звонить старик и кто его предупредил. Запрос о его разговорах ушёл бы в «Меридиан» через мою же канцелярию, где сидел тот, кто писал заявки на профилактику менгиров, и этот чиновник первым узнал бы о моём интересе к землемеру. Нагрудный карман странным образом уцелел: там нашёлся старый черепаховый гребень, женский, с застрявшим в зубьях седым волосом.
Спросить ни о чём погибшего было уже нельзя. Нить к остальным приспешникам теперь держалась только на том, что было при нём. Эту вещь он носил у самого сердца, а культ, как говорил Коршунов, вербует обещанием свидеться с умершими. Похоже, гребень остался ему от покойной жены. Вдовец наверняка не раз горевал, держа его в руках. А по словам Хоакина, предметы хранят следы сильных чувств, пережитых рядом с ними. Я завернул находку в платок, стараясь не касаться зубьев, и убрал во внутренний карман, к листу Фрола: её предстояло прочесть иберийцу.
Металлические полосы, прижимавшие обоих пустых к земле, я снял: обряд закончился, и никуда они больше не рвались. Стрельцы перенесли их к ближней избе и уложили у крыльца на расстеленные шинели. Лейтенант лежал на спине и дышал медленно и глубоко, как спящий. Под кителем ещё билось сердце, а в открытых глазах, устремлённых мимо меня в чёрное небо, я никого не увидел. Его душу, оставшуюся по ту сторону рамы, не вернул бы ни я, ни лучший целитель Содружества.
Второго, конопатого парнишку лет двадцати, я не знал даже по фамилии.
– Лаптев, Ваше Высочество, – подсказал один из уцелевших солдат охраны, теребя ремень карабина. – Ваня. Он на околице стоял, первым за лейтенантом и рванул. Мы и понять ничего не успели.
Я сел на ступеньку крыльца между ними. Оба присягали мне, и, пока всё не кончится, я решил оставаться рядом.
Пустое тело может дышать ещё долго, неделю или больше, пока его не доконают жажда и голод. Осталось ли в нём хоть что-то, способное чувствовать, наверняка не сказал бы никто, и ставить такой опыт на своих солдатах я не стал бы. Я потянулся к обоим по Воинской связи, всё ещё надеясь, что ошибся. Их огоньки, погасшие уже на подлёте, так и не затеплились снова, и обе нити уходили в пустоту, где не отзывались ни страх, ни боль, ни то ровное тепло, которым их накрыл зов. Тех, кто приносил мне клятву, больше не осталось, а на шинелях дышали только тела. Оставить их в таком состоянии значило растянуть смерть, которая уже случилась у рамы, и обоих следовало отпустить. Поручать это кому-то другому я не имел права.
Ветлугин подошёл и остановился у крыльца, вглядываясь в лицо лейтенанта.
– Может, их в грузовик да к лекарям в Кострому? – неуверенно предложил он. – Дышат ведь. Глядишь, отлежатся.
– Не отлежатся, капитан, – ответил я. – Их души остались там, за Гранью.
Ветлугин долго смотрел, как мерно поднимается грудь лейтенанта, и наконец тяжело кивнул.
– Тогда, Ваше Высочество, позвольте моим ребятам. Они привычные.
– Нет, – отрезал я. – Это моя ноша.
Я поднял голову. Вокруг крыльца молча стояли уцелевшие солдаты охраны и с десяток Стрельцов.
– Лейтенант Минаев и рядовой Лаптев отдали жизни за жителей этой деревни, – сказал я им. – Я повидал немало солдат и знаю: так поступил бы не каждый. Обоих проводят в последний путь с воинскими почестями, а их фамилии высекут на стеле в Угрюме рядом с остальными павшими. Запомните их имена.
Я сделал это сам, быстро, сначала для лейтенанта, потом для Вани. Ни один из них не успел почувствовать боли, а я знал, что, как бы ни хотел, уже не забуду эту ночь. Я ещё долго сидел на ступеньке, глядя на их запылённые сапоги, и не мог заставить себя встать.
Предать их земле было нельзя. Жертв Бездушных в Пограничье сжигают, чтобы они не поднялись, а эти двое буквально утратили свои души. Поручиться, что они не поднимутся позже, я не мог. Стрельцы отнесли тела к отдельному костру, сложенному в поле подальше от туш, и я стоял у него, пока он не прогорел до углей. Прах я велел собрать и под караулом отправить родным. Лейтенант, дважды не пустивший этой весной землемера одного в оставленные деревни, заслуживал почёта не меньше иного гвардейца.
Жители Ведерников провели ночь под открытым небом. В избы не пошёл никто: стены, которые пару часов назад осаждали твари, казались людям ловушкой. Стрельцы раздали из грузовиков одеяла и развели костры вдоль улицы, и матери сидели у огня, не выпуская детей из рук. Каменные пасти за стеной я отпустил одним мысленным приказом, и они рассыпались. При свете фар солдаты Ветлугина вытаскивали туши из груд щебня, вырезали из тварей кристаллы и сваливали останки в огонь у опушки. Подкладывая поленья в ближний костёр, Евсей с перевязанным плечом рассказывал деревенским мальчишкам, как гвардейцы держали проход, а женщины, слушавшие его, впервые за вечер не плакали. Сам я почти не мог пошевелиться. Потратив весь резерв, я чувствовал внутри гулкую пустоту, как в выстуженном доме.
Брат отыскал меня у дальнего костра, у самой стены. Вместо рубахи, разорванной в клочья ещё у купола, на нём была стрелецкая куртка с чужого плеча, а кожа под ней осталась целой, без единого шрама. За Синеусом, держась у самых его ног, трусил чей-то лохматый рыжий пёс.
– Полкан, – представил его брат, усаживаясь на бревно, и потрепал пса за ухом. – Хозяйка его к себе зовёт, а он от меня ни на шаг. Совестно ему: до околицы проводил, а дальше струсил. Я ему объяснил, что сбежать от такой рамы – самое умное, что можно было сделать. Не верит.
Пёс положил морду ему на колено. Синеус свернул самокрутку, прикурил от уголька и надолго замолчал.
– Как ты? – негромко спросил я.
– Как человек, которого разобрали на части и собрали обратно, – хмыкнул он. – То есть как обычно. Я тебе другое скажу, пока помню. Когда выброс некроэнергии шёл через меня, я этого Короля нутром почуял. Весь он, брат, был налит одним-единственным желанием, и больше там ничего не было: «моё», «мне», «на колени». Он оставался внутри старика, когда тот подыхал, и до последнего требовал, чтобы ему кланялись.
Брат затянулся, глядя в огонь.
– Помнишь Псков? Там, в катакомбах, меня один раз взвесили, будто битое яблоко, и потом три месяца ни слова. Тому, кто лепил из меня Химеру, было всё равно, кланяюсь я или нет, лишь бы я сгодился в дело. А этому, кто с нами говорил, благоговение перед ним было дороже всего. Не похожи они между собой.
Молчание Того-кто-за-Гранью под Пском я когда-то объяснил расчётом: уговаривают лишь тех, кого не сломать силой, а Синеуса враг коверкал три месяца, как брат ни сопротивлялся, и разговоры были ему ни к чему. Этот «Король» же сам требовал, чтобы я преклонил перед ним колени, и я слышал его своими ушами. Теперь брат подтвердил это изнутри. Создатель Химеры и Король различались тем, чего хотели, и такую разницу никаким расчётом было не объяснить.
Мы просидели у огня ещё долго и, понизив голос, перебирали всё, что знали о враге, раз за разом прикладывая одно к другому. Почерков набиралось три, а вовсе не два. В Гавриловом Посаде портал открыл князь Чернышёв, до последнего торговавшийся за своих подданных, в Детройте проход в наш мир создали целители по рецепту, который им подбросили, а в Стокгольме устами Кощея мне предлагали просить за Свена, и за всем этим угадывался торговец, подсовывающий знание и падкий на сделки с двойным дном. Под Псковом брата молча обтачивали, как заготовку. В Глухарях и Ведерниках враг ставил метки и принимал жертвы, и этот почерк выдавал самовлюблённого государя, требующего преклонения.
– В Посаде он то и дело говорил «мы», – припомнил я. – «Мы нашли его», «мы к нему не прикасались», «стал частью нас». Мне тогда казалось, что это просто манера.
У рамы Король не узнал клятвы, которую я дал Голосу в подземелье Посада, а брат ещё во время боя почувствовал в нём не того, кто когда-то лепил из него Химеру. Выходило, что почерки принадлежали трём разным хозяевам и в Ведерниках мне отвечал кто-то третий, не лукавый Голос и не молчаливый мастер, пленивший Синеуса.
– Похоже, у Того-кто-за-Гранью есть наместник, – проговорил я. – Тот, кто ведёт от его имени культы. А может, и не один.
– Тем лучше, – Синеус бросил окурок в огонь. – Значит, рубить там найдётся кого и помимо главного ублюдка.
Ящик землемера Стрельцы нашли в траве за треногой угломера и принесли к костру. Раму я велел разобрать до последней детали и упаковать отдельно. В ящике, в гнёздах, выстланных бархатом, лежали оболочки кристаллов, серые и мёртвые, каждая в паутине трещин. Я пересчитал их дважды: двадцать одна, по три на каждую из семи деревень.
Кристаллы трескаются, когда из них тянут энергию быстрее, чем они успевают её отдавать: так они лопались у меня в пальцах в Стокгольме. Окно выпивало их разом и досуха. Сегодняшние чёрные я разряжал медленно, размыкая цепь по одному звену, и они посерели, но остались целыми. Пурпурный в трубе угломера и вовсе сохранил заряд: зов оборвался, прежде чем ритуал осушил кристалл целиком. Впервые за всю охоту на культ у меня в руках оказались сами орудия обряда.
Глядя на серые оболочки, я прикинул их рыночную цену. Крупный пурпурный кристалл стоит вчетверо дороже белого того же размера, то есть сотни золотых рублей. Чёрные продаются свободно, только цена у них ещё выше, чем у обычных. Получая от казны рублей пятьдесят в месяц, землемер и за пару лет не скопил бы на один такой комплект, а в ящике лежали оболочки семи. Значит, кристаллы покупал и передавал ему кто-то другой, и от чужого кошелька тянулся след наверх.
Полкан задремал возле брата. Я просидел у огня до рассвета, всю ночь чувствуя сквозь сукно старый гребень, хотя он почти ничего не весил.
* * *
В штаб под Владимиром мы вернулись к полудню. Наш новоиспечённый пулемётчик, всю дорогу клевавший носом, сразу ушёл к себе отмываться от пота и пороховой гари. Проводив взглядом Синеуса, зашагавшего в дальнее крыло, через час я поднялся к Хоакину.
Из комнаты иберийца виднелся плац. Узкую койку хозяин заправил так, что на одеяле не нашлось бы ни складки, а стол у окна оставил пустым, сдвинув колоду карт на подоконник. Коршунов уже сидел на табурете, придерживая на коленях пухлую папку. Увидев меня, он достал из-за пазухи конверт.
– Костромская заявка в «Сибирский Меридиан», Прохор Игнатич, – Родион бросил его на стол. – Мой человек дождался, пока контора опустеет, и вынул её из папки. К вечеру ей надо вернуться на место, иначе хватятся.
Хоакин, стоявший у окна, обернулся и картинно приложил ладонь к груди.
– Ваше Высочество, я только успел прийти в себя. Молю, скажите, что сегодня мы больше никуда не летим!!
– Сегодня только бумага, – успокоил я его.
– Хвала Мадонне. С бумагой у меня отношения куда теплее, чем с Бездушными.
Шутил он по привычке, а глаза у него оставались усталыми и серьёзными. Вытряхнув заявку из конверта, психометрист сел, размял кисти и положил ладонь на бумагу. Коршунов раскрыл блокнот. Едва Хоакин закрыл глаза, лицо у него осунулось.
– Быстро… – выдохнул он. – Ручка цепляет… рвёт бумагу на «срочно»… Рука мокрая, он вытирает её о брюки… Страх. Холодный, тянет под ложечкой. Он смотрит на дверь… всё время на дверь… Кабинет… высокое окно… казённая лампа под абажуром… Он шепчет: «успеть бы, успеть бы»…
Потом психометрист перешёл к лицу писавшего: запечатывая конверт, тот увидел себя в стеклянной дверце шкафа, и Хоакин смотрел туда его глазами. Описывал он это лицо долго и подробно, обрывками, как обычно, а где-то на середине Коршунов, перестав записывать, поднял голову.
– Знаю я этот кабинет в княжеской канцелярии, – глухо проронил он и назвал фамилию.
В комнате стало тихо, только гвозди в половицах тонко загудели от моей злости, и Родион покосился на пол. Фамилия была мне знакома: этого человека, ходившего с докладами к Германну, я пару раз встречал в приёмной казначея, и оба раза он показался мне аккуратным и незаметным. А в остальное время он сидел у себя за столом и ставил казённую печать на те самые бланки.
Заставив себя дышать ровно, я дождался, пока гул под ногами стихнет. Отправляя заявку по Студенцам спокойно, как обычное служебное письмо, этот чиновник не оставил на ней ничего. Вчерашняя спешка сыграла против него: на бумаге он остался весь до последней своей гнилой крупицы.
Та заявка, как Родион выяснил ещё в апреле, ушла в «Меридиан» под номером распоряжения о ремонте крыши в казарме. Само распоряжение в журнале значилось, а заявку отправили под его номером в обход учёта. Вынув из папки ту самую выписку из журнала исходящих, он отыскал в ней нужную строку, повёл пальцем вправо и остановился на графе «исполнитель». Месяц назад инициалы в ней ни о чём нам не говорили.
– Он же, – процедил Коршунов. – Бумагу о крыше сам и провёл через журнал. Дважды один и тот же человек, Прохор Игнатич. Ядрёна-матрёна, а я эту выписку месяц в папке таскал.
Платок с гребнем я развернул сам и положил перед Хоакином. Психометрист посмотрел на находку и, прежде чем взять её, зачем-то вытер ладони о колени.
– Женщина… – заговорил он почти сразу и улыбнулся краем рта. – Седая коса… расчёсывается у окна, напевает… Тепло. Долго, годами… – улыбка пропала. – Дождь. Земля на крышке гроба… Пустой дом. Темно, лампу он не зажигает… Старик шепчет: «Ксюшенька»… Стук. Входит… садится напротив… голос тихий, ровный… «Мёртвые никуда не уходят, Савва Андреевич. За чертой она вас ждёт»… Старик плачет… А этот улыбается… не моргает совсем… глаза светлые, без ресниц… родинка на левой скуле, маленькая… Чашку берёт… перчаток не снимает… даже за чаем…
Хоакин разжал пальцы, и гребень лёг на столешницу. Коршунов дописал последнюю строку и захлопнул блокнот.
– Мой рисовальщик к вечеру сделает портрет, – бросил он.
Родион тем временем выложил на стол вторую папку, потрёпанную, с надписью от руки «Северная серия». Ночного гостя я узнал и без портрета, по давнему докладу Коршунова: в глуши за Великим Новгородом и под Тверью этот человек наведывался к тем, кто остался на свете один, и вскоре они исчезали. Выходит, осенью он так же пришёл к Ремезову, только что похоронившему жену, и просидел у него до ночи. После того вечера землемер стал расспрашивать вдов о покойных мужьях прямо при межевании, высматривая тех, кто тосковал по ним, так что одного казённого визита ему хватало на оба дела. Над картой Крылова я лишь догадывался, что место чужака в пальто занял кто-то другой, а теперь видел, как звенья цепляются друг за друга. Северные исчезновения и пропавшие деревни оказались одним делом: вербовщик приходил к одинокому человеку в горе и делал из него исполнителя своих планов.
Хоакин снова взял гребень и долго сидел, склонив голову, словно прислушивался.
– Есть ещё, – пробормотал он, не открывая глаз. – Глубже… слабее… Другая ночь. Подвал… свечи… холодно… Люди стоят кругом… лица закрыты… маски… Чёрный камень… в серебре… в нём туман…
– Какого цвета? – спросил я.
– Янтарный… медленный… Запястье жжёт, калёным… Голос… один на всех… «Врата»…
Вздрогнув всем телом, ибериец выронил гребень, и тот стукнул о стол. Коршунов молча налил ему воды из графина, и Хоакин, расплескав половину на рубашку, выпил остаток в три глотка.
– В следующий раз приносите мне долговые расписки, Ваше Высочество, – сипло выговорил он, вытирая подбородок. – Страшнее процентов в них ничего не бывает.
Такой же туман я видел вчера в раме, за плечом одержимого, и думать о том, что он клубится и в камне посреди чьего-то подвала, мне не хотелось.
С вещью жены вдовец не расставался никогда, значит, держал её при себе и тогда, когда ему ставили спираль. Те часы в подвале он, похоже, тоже переживал всем нутром, поэтому гребень сохранил и их, только глуше, вторым слоем.
Оба портала, упомянутые нами с братом у костра, создали люди, и ещё Хранительнице я озвучивал своё подозрение, что без помощника с нашей стороны врагу дверь не открыть. В Ведерниках к этой догадке прибавилось новое. К раме приложил ладонь Ремезов, а этот чёртов Король, вошедший в старика через спираль, дальше сам держал окно открытым, пользуясь его телом. Выходило, что метка превращает человека в дверь, которой враг распоряжается с той стороны. Раз в том подвале собрались люди в масках, спиралью метили там, похоже, не одного землемера, и по Содружеству, значит, ходят и другие носители проклятого знака, способные однажды стать такой же дверью, как вчера горевавший старик у околицы.
«Мои верные слуги уже носят мой знак, и в ваших городах их больше, чем ты думаешь…»
– Родион, – я повернулся к Коршунову, – спирали теперь ищи не на стенах, а на людях. Тихо и без арестов. Запястья, ладони, всё, что прячут под манжетой и в перчатках. Повод для досмотра придумай сам. Хоть борьба с кожными инфекциями, хоть бзик нового начальства.
– На людях, – повторил Коршунов и поскрёб щетину. – Это что ж, мне теперь каждому встречному под рубашку заглядывать? Ну, бани у нас, положим, никто не отменял.
– Хоть в парилку своих соколов засунь, мне без разницы. Надо убедиться, что этих выродков нет на высших должностях в наших Приказах, а потом пойдём вниз по цепочке.
Что людей из пропавших деревень обращали Бездушные, я понял ещё над листом Тихона, и брат в тот день с горечью признал, что его ребята клали их по лесам, даже не спросив, как звали. А в Ведерниках я своими глазами видел, как пустые бредут к тварям. Где-нибудь в соседнем селе родня пропавших до сих пор думала, что они сбежали от помещичьей мести, не сказав прощального слова, и ждала хоть весточки. Погашенные листы и списки комиссии хранили имя каждого.
– И ещё, – добавил я. – Передай Германну: пусть поднимет погашенные листы по всем семи деревням. Их жителей вычеркнуть из беглых и записать погибшими, имена разослать по приходам на заупокойное поминовение, а наделы, числившиеся за ними, отдать родным, которых удастся найти.
– Сделаем, – кивнул Коршунов. – Брать того мерзавца, Прохор Игнатич? – он уже поднимался с табурета. – К вечеру мои ребята его тёпленьким доставят.
Больше всего мне хотелось ответить «да». Я представил, как этого человека выводят из канцелярии, заломив руки, на глазах у целого этажа, мимо столов, за которыми его годами считали тихим и исполнительным, и от одной этой картины дышать стало легче. Ради такой минуты я и сам бы слетал в Угрюм.
– Погоди, – велел я. – Он лишь посредник и отчитывается человеку выше. О Ведерниках он узнает сегодня же и кинется искать защиты у своего покровителя. Возьмём его сейчас, и нить оборвётся на нём. Смотри за ним, Родион, глаз не спускай, но пальцем не трогай и пылинки сдувай: каждый его шаг теперь ведёт наверх и о каждом я хочу узнать через десять минут после того, как он его сделает.
Коршунов медленно опустился обратно и довольно крякнул.
– Лучших людей к нему приставлю, Прохор Игнатич. Он у меня и подтереться, простите мой французский, без свидетелей не сможет.
Я забрал со стола гребень и завернул его в платок.
– Пусть побегает, – усмехнулся я. – Посмотрим, в какую дверь он постучится.




























