Текст книги "Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Снизу из зала трактира, доносился приглушённый грохот посуды и чей-то раскатистый смех. Но здесь, в узком коридоре второго этажа, стояла тишина пропитанная запахом лаванды. Я наконец-то понял, откуда он взялся.

Пучки трав висели под потолком на гвоздях, и от сквозняка они чуть покачивались, роняя сухие крошки на половицы.

Надя смотрела на меня с осторожной надеждой, как на человека, предложившего нечто невозможное, но очень заманчивое.

Мы отошли от двери на несколько шагов и говорили негромко, почти шёпотом, потому что за дверью лежала Маша, и обнадёживать её раньше времени было бы жестоко.

– Какая идея? – спросила Надя.

Она скрестила руки на груди и чуть наклонила голову, ожидая.

Я начал с того, почему прямой путь не годится. Выкачать кровь и очистить её снаружи бессмысленно. Искажённые, как я кратко стал называть измененных элементалей, не яд, который можно отфильтровать и вывести.

Они размножаются, едва почувствуют для себя пищу. Сколько ни очищай, оставшиеся внутри заразят свежую кровь заново, через день, через два всё вернётся к тому же уровню. И это при том, что на одного пациента уйдёт несколько дней непрерывной работы, а заражённых людей по городу тысячи. Арифметика удручающая.

Надя слушала, прикусив нижнюю губу. Кивала, не перебивая. Она врач, она всё это понимала и без меня. Она видела Машу, и как я теперь понимал, многих других зараженных, которых все считали безнадёжно больными.

– Помнишь фабрику Добролюбова?

Она кивнула, и взгляд её стал острее, словно она уже начала собирать из моих слов схему.

– Я очистил резервуары на фабрике не самостоятельно, иначе потратил бы массу времени. Запустил собственных элементалей-охотников, маленьких, быстрых и сильных. Они находили искажённых и уничтожали их. А когда источник питания заканчивался, когда цели больше не оставалось, охотники растворялись сами. Потому что элементаль и есть вода, объединённая магической энергией. Нет цели, нет энергии, нет элементаля. Остаётся только вода.

Надя подхватила мою мысль буквально на лету.

– Подожди, подожди, – она подняла руку, словно боялась спугнуть идею. – Ты предлагаешь создать вакцину? Воду с твоими элементалями, которую можно вводить в кровь, и они будут очищать организм изнутри?

Я кивнул.

– Это… это же красиво, – выдохнула она, и в голосе зазвенел восторг. – Просто и элегантно. Организм сам становится полем боя, а лекарство само знает, кого уничтожать. Не нужно тянуть кровь наружу, не нужно возвращать обратно, не нужно держать пациента на столе часами. Почему никто раньше не додумался?

Щёки у неё порозовели.

– Никто так никогда не делал, – сказал я. – Но и проблемы такой раньше не было. Главная сложность в размере. Создать элементалей, которые смогут работать внутри кровеносных сосудов, это совсем другой уровень мастерства. Не просто уменьшить, а перестроить саму структуру. Более тонкая работа, более точная настройка.

Для этого мне надо повысить ступень мастерства, подумал я. И то же самое нужно мне для другого. Подступиться к подводному куполу Синего озера. Не взломать, до этого далеко, но хотя бы понять структуру, получить намёк на отмычку. Две цели, одна дорога.

– Для этого нужно провести серию экспериментов, – произнес я вслух совсем другое. – Научиться работать с элементалями такого масштаба. Это не делается за вечер.

Надя помолчала, и я видел, как за её глазами уже выстраивается план. Не мечтательный, не абстрактный, а рабочий.

– Я хочу участвовать, – сказала она, и голос стал твёрже, как всегда, когда она говорила о деле. – Война элементалей внутри организма не пройдёт бесследно для пациента. Тело ответит. Температура, воспаление, нагрузка на сердце, на почки. Это нужно контролировать, поддерживать, вовремя гасить. Без целителя тут никак.

Я смотрел на неё. Тысячу лет назад я решал всё в одиночку. Приказывал, и сотни магов выполняли, не задавая вопросов и не предлагая помощи, потому что помощь Архимагу не требовалась по определению.

А сейчас напротив меня стоял человек, который говорил «мы» без малейшего сомнения. И от этого что-то менялось, становилось проще и одновременно важнее.

Надя глянула на часы, и нахмурилась.

– Нужно вернуться к этому разговору как можно скорее, – сказала она. – К сожалению, состояние Маши очень тяжелое. Я видела таких, если не случится чудо, у неё в лучшем случае пара недель. Но и очередь не ждёт. Там люди, которым я могу помочь прямо сейчас.

Она подхватила саквояж и бросила взгляд на дверь комнаты Маши.

Я осторожно приоткрыл дверь. Петли скрипнули, но из комнаты не донеслось ни звука.

Маша спала. На столике у кровати выстроилась целая армия пузырьков с микстурами, и я подумал, что армия эта проигрывает войну. От Маши осталась тень. Осунувшееся лицо на белой подушке, заострившиеся скулы, руки поверх одеяла, тонкие и восковые.

Мы спустились по лестнице молча. Ступени поскрипывали под ногами, и с каждым шагом вниз запах лаванды и лекарств отступал, уступая место чему-то мясному и горячему, тянувшему с кухни, и знакомому гулу трактирного зала.

Внизу всё было по-прежнему. В углу дремал в аквариуме толстый сом, не изменивший положения, кажется, с момента основания заведения. За окном катил свои воды канал, утки с утятами деловито кружили у причала. Посетителей было немного, но они ели, пили, разговаривали, и трактир жил, хотя хозяйка его лежала наверху.

На нашем столике ждал сюрприз, оставшиеся сладости кто-то аккуратно упаковал в коробки и сложил в бумажный пакет.

За стойкой стояла молодая девушка, та самая, что встретила нас внизу и проводила наверх к больной. Она протирала стакан, который был уже давно чистый, но руки двигались сами по себе, а всё внимание было обращено на лестницу.

Увидев, что мы спускаемся, она замерла. Потом торопливо вытерла руки о фартук и вышла из-за стойки.

– Как она? – спросила негромко. – Что доктор скажет? Вы простите, что спрашиваю, я… Мария Степановна мне тёткой приходится. Я сама из деревни, приехала помогать, когда ей стало хуже.

Надя поставила саквояж и повернулась к ней.

– Состояние тяжёлое, скрывать не буду. Но не безнадёжное. Надежда на выздоровление есть, и я говорю это не для утешения.

У девушки задрожали губы. Она прижала ладони к лицу, часто закивала и отвернулась, пряча слёзы.

– Спасибо, – выдохнула глухо, сквозь ладони. – Спасибо вам. Я каждый день…

Она не договорила, махнула рукой и ушла за стойку. Через секунду оттуда донёсся звон посуды.

Надя коротко коснулась моего локтя, и мы переглянулись. Говорить было не о чем. Я взял пакет со сладостями со стола, она подхватила саквояж, и мы пошли к выходу.

* * *

Мы шли по Аптечному переулку не торопясь, хотя оба знали, что надо спешить.

День только перевалил на вторую половину, солнце палило по-настоящему, и воздух в переулке стоял густой и неподвижный, настоянный на ромашке, липовом цвете и мяте, так что казалось, будто идёшь через чей-то аптекарский огород.

Надя здоровалась с прохожими, и те здоровались в ответ, приветливо и по-свойски. За пару месяцев в городе она успела стать здесь своей, и это было удивительно для девушки из столицы, но совсем не удивительно для Нади.

Впереди был поворот, а за ним клиника и очередь, которая наверняка уже снова тянулась вдоль переулка. Надя замедлила шаг и остановилась, не доходя до угла.

– Спасибо, что приехал сегодня, – сказала она негромко.

Я посмотрел на неё. Солнце падало сбоку, и выбившаяся прядь у виска светилась, как будто золотая.

– Знаешь, вчера я расстроилась, – продолжила она, глядя не на меня, а куда-то в сторону, на стену дома, на трещину в штукатурке, на что угодно, лишь бы не в глаза. – Когда мы вернулись из Трёхречья, и всё закончилось, и началась обычная жизнь. Приём, пациенты, рутина. Я думала: ну вот и всё. Это было безумное путешествие, опасное, местами страшное, но это были лучшие дни в моей жизни. Потому что… ну, ты понимаешь.

Она замолчала. Потом повернулась ко мне, и в глазах её было что-то новое, открытое и незащищённое, чего я раньше не видел.

– А сегодня ты приехал. И я поняла, что ничего не закончилось. Что лучшее время продолжается.

Она смотрела на меня, и я смотрел на неё, и вокруг был Аптечный переулок с его ромашкой и липой, и солнце, и далёкий гул города, и за углом ждали несколько десятков больных людей, и всё это было совершенно неважно.

Я поцеловал её.

Не знаю, чего я ждал. Может быть, фейерверков, как пишут в дешёвых романах. Или грома с ясного неба. Но ничего такого не произошло. Просто мир стал чуть тише и чуть теплее, как бывает, когда после долгой дороги наконец приходишь туда, куда шёл.

Надя отстранилась первой. Улыбнулась, и улыбка у неё была счастливая и немного растерянная, словно она сама не ожидала, что будет так просто.

Потом взяла меня за руку и несколько секунд молчала, глядя на наши переплетённые пальцы.

– Ладно, мне пора бежать, – сказала она наконец, и голос её стал легче, почти весёлый. – Там уже наверняка ждут, и каждый будет объяснять, почему именно его случай самый срочный, хотя мы же вроде всё им объяснили.

Она не убрала руку, но потянулась другой к пакету и заглянула внутрь.

– Слушай, тут столько всего, что я не съем и за неделю. А на жаре испортится, и выбрасывать Машины сладости – это, по-моему, преступление похуже контрабанды. Давай поделим их пополам.

Она принялась раскладывать коробки, сосредоточенно и деловито, словно делила не эклеры, а лекарства по дозировкам, и протянула мне половину.

– Вот. Честно пополам. Эклеры тебе, медовик мне, а наполеон разделила по справедливости, можешь не пересчитывать.

Коробка легла мне в руки. Надя перехватила саквояж поудобнее, выпрямилась и пошла к клинике. Спина её была прямой, шаг уверенным. Она не оглянулась. За углом очередь расступилась перед ней, и кто-то из ожидающих сказал что-то приветственное, и она кивнула в ответ, и дверь клиники закрылась за ней.

Я остался стоять посреди Аптечного переулка с коробкой эклеров в руках. Я был Архимагом, прожившим больше тысячи лет, повелителем Глубинных Течений и правителем подводного города, и я стоял на залитой солнцем улице с пирожными и глупой улыбкой на лице.

Впервые за очень долгое время мне было просто хорошо.

* * *

Катер покачивался у причала, привязанный к чугунному кольцу. Я поставил коробку с эклерами на скамью, отвязал верёвку и оттолкнулся от каменного борта набережной. Русалочий камень под днищем мягко загудел, набирая ход, и катер вышел на канал, оставляя за кормой расходящийся веер мелких волн.

Мгновенно в голове возникло знакомое присутствие. Тёплое, радостное, нетерпеливое, как щенок, дождавшийся хозяина у двери.

«Данила! Данила вернулся! Капля ждала-ждала!»

Я усмехнулся. Капля была где-то рядом, в воде канала, невидимая, но ощутимая через наш канал связи так же ясно, как если бы сидела на носу катера и булькала мне в лицо.

«Данила радуется!» – заявила она с интонацией человека, сделавшего великое научное открытие. – «Капля видит! Данила очень-очень радуется! Тётя что-то сделала? Тётя хорошая!»

– Тётя хорошая, – согласился я вслух. – А Капля наблюдательная.

«Капля всегда наблюдательная! Капля видела, как тётя…»

– Стоп, – я мысленно послал ей строгий импульс, и Капля осеклась. – В следующий раз, когда я буду с Надей, я отключу нашу связь. Чтобы некоторые любопытные выдры не лезли с комментариями.

По каналу связи хлынула мгновенная паника, яркая и горячая, как кипяток.

«Нет! Нет-нет-нет! Капля будет тихой! Тихой-тихой! Молчаливой! Словно рыбка! Не надо отключать! Капля обещает!»

Я рассмеялся. Отключить связь с Каплей я, разумеется, не собирался. Но ей об этом знать было необязательно.

Катер скользил по каналу, и город медленно плыл мимо. В центральной части вода была мутной и зеленоватой, с радужными разводами от машинного масла, и пахло тиной и чем-то затхлым.

Мимо прошла грузовая баржа, гружённая мешками, и лодочник в промасленном фартуке лениво махнул мне рукой. По мере удаления от центра каналы становились уже и тише, вода прозрачнее, и уже можно было разглядеть дно: песок с редкими камнями, полосы водорослей, которые колыхались в течении, как трава на ветру.

Радость никуда не делась. Она сидела где-то за рёбрами, тёплая и спокойная, как угли в печи. Но поверх неё уже включился другой режим, тот, который работал у меня всегда, даже когда я не просил: аналитик, раскладывающий мир на задачи и решения.

Для вакцины нужна новая ступень мастерства. Элементали, способные работать внутри кровеносных сосудов, это не просто уменьшенные копии моих охотников с фабрики Добролюбова. Это совершенно другая архитектура, другая точность, другой уровень контроля над каждой каплей воды. Мастер первого ранга такое не потянет. Мне нужен уровень Магистра или выше, а между Мастером и Магистром рангом лежит пропасть, которую ежедневной практикой не перешагнёшь и за год.

Для прорыва нужна энергия. Не та ровная, тёплая энергия, которая копится изо дня в день, как монеты в копилке, а другая, огромная и концентрированная, от которой магические каналы расширяются и рвутся, перестраиваясь шире и прочнее.

Три аномалии уже были за спиной. Чёрная яма, Синяя дыра и Бабий затон, который сработал вместе с зараженной скважиной на фабрике Добролюбова. Каждая была сложнее предыдущей, и каждая давала мне именно такой прорыв. Уничтожаешь мощное существо, поглощаешь его энергию, и магические каналы перестраиваются, как река, которая прорезает себе новое русло после наводнения.

Нужна четвёртая аномалия. И я знаю, где её найти

Я положил руку на рулевой рычаг и развернул катер. Городская библиотека стояла на набережной Большого канала, и до неё было минут двадцать хода.

Кирилл Матвеевич, старый библиотекарь с треснувшими очками и бездонной памятью на всё, что касалось странных и опасных мест Озёрного края, уже трижды наводил меня на цель. Пора было навестить старика снова.

Я покосился на коробку, которая покачивалась на скамье рядом. Надя поделила сладости пополам, не задумываясь, просто чтобы не пропали, но вышло удачно. Я даже усмехнулся от собственного коварства, подкупить старика библиотекаря пирожными. Однако, это могло сработать.

Катер мягко ткнулся бортом в причал у библиотеки, и я заглушил русалочий камень.

* * *

Набережная Большого канала в этот час была почти пустой и тихой, только пара голубей деловито расхаживала по каменным ступеням, ведущим к воде.

Прежде чем выйти, я снял с пальца родовой перстень Аквилонов и убрал его в карман пиджака. Сапфировая капля в серебряной оправе мягко мигнула напоследок и погасла. Кирилл Матвеевич был слишком наблюдателен и слишком любопытен для человека своей профессии. Увидит перстень, начнёт спрашивать, откуда такая старинная вещь, какой мастер делал, а герб-то какого рода, позвольте полюбопытствовать. А я пришёл не отвечать, а спрашивать.

Я взял коробку с эклерами и поднялся по ступеням.

Библиотека встретила меня тишиной и пустотой. Длинные дубовые столы, исцарапанные поколениями студентов, стояли голые, без единой книги, без единого конспекта. Во время сессий здесь творился хаос, это я помнил по прошлым визитам: горы учебников как крепостные стены, студенты, дремлющие на раскрытых атласах, тихие ожесточённые споры в углах.

Но сессия закончилась, и библиотека вымерла. Пыль висела в косых лучах солнца из высоких окон, золотая и неподвижная, и в воздухе стоял густой, чуть сладковатый запах старой бумаги, тот самый запах, который любят все, кто хоть раз провёл ночь над книгой.

У конторки, в кресле с потёртыми подлокотниками, дремал Кирилл Матвеевич. Седые редкие волосы торчали над воротником старого сюртука, очки с треснувшей линзой, заклеенной лаком, съехали на кончик носа, а голова склонилась набок. На конторке лежала раскрытая газета, придавленная чайной чашкой с засохшим коричневым кольцом на дне.

Я негромко постучал костяшками по конторке.

Старик вздрогнул, всхрапнул и открыл глаза. Несколько секунд щурился, не понимая, кто перед ним, потом лицо его просветлело, и морщины разбежались от глаз лучиками.

– А, Данила! Господи помилуй, а я уж думал… – он осёкся, поправил очки и поднялся из кресла, суетливо одёргивая сюртук. – Давно вас не было, давно. Я, грешным делом, уже начал беспокоиться. Вы ведь в последний раз такие книги у меня спрашивали, такие книги… После таких книг люди иногда пропадают, знаете ли. Я не пугаю, упаси бог, я просто… ну, вы понимаете.

– Всё в порядке, Кирилл Матвеевич, – сказал я, и старик выдохнул так, словно задерживал этот вздох несколько недель. – Ничего опасного не случилось. Я по-прежнему цел, здоров и полон интереса к вашим стеллажам.

– К моим стеллажам, – повторил он, и радость на его лице тут же сменилась привычной тревогой. – К моим стеллажам. Ну конечно. Вы ведь не за романами ходите, верно? Не за глянцевыми журналами и не за стихами. Вам подавай аномалии, гиблые места, загадочные исчезновения. И всякий раз я себя спрашиваю: стоит ли радоваться тому, что вы пришли, если я не знаю, придёте ли вы в следующий раз?

Он говорил это без укора, скорее с привычной заботливой тревогой. Я знал, что за этими словами стоят сорок два года работы в библиотеке и двадцать три имени людей, которые интересовались теми же полками, что и я. Четверо из них вернулись за второй книгой. За третьей вернулся только я.

– Пришёл и приду снова, – ответил я. – Я вас уверяю, вы от меня так легко не отделаетесь.

Кирилл Матвеевич покачал головой, но повёл меня к стеллажам. Мы прошли через читальный зал, мимо пустых столов, и свернули в архивную часть, где между стеллажами было тихо и прохладно, и пыль висела гуще, а запах старой бумаги становился слаще и плотнее. Древняя стремянка стояла у дальней стены, покосившись, как пьяный матрос.

– Я вам тут кое-что подобрал, пока вас не было, – сказал старик, противореча своим недавним словам, и в голосе его мелькнула та особенная гордость, которая бывает у людей, когда их работа нужна кому-то по-настоящему. – Газетные подшивки за последние тридцать лет, все упоминания необычных случаев на водоёмах. И полицейские рапорты, те, что рассекретили. И кое-что из фольклорных записок Веселовского, там любопытное попадается.

Он выложил на стол у окна стопку материалов, и я сел за работу.

Первым делом я искал упоминания о Синем озере. Листал газетные подшивки, пожелтевшие страницы с мутными фотографиями и мелким шрифтом. Просматривал полицейские рапорты, написанные корявым канцелярским языком, от которого сводило скулы. Перечитывал страницы из книги Васнецова, сверяя его данные с другими источниками.

Я не нашёл ничего. За всё время существования города, за десятилетия рыбалки, судоходства, купания и прочих дел, которыми люди занимаются на воде, Синее озеро не фигурировало нигде. Ни одного утопленника, ни одного загадочного случая, ни одной газетной заметки. Самое большое озеро в Озёрном крае, и при этом самое безопасное. Как будто его не существует. Как будто кто-то очень тщательно позаботился о том, чтобы оно не привлекало внимания.

Я откинулся на спинке стула и посмотрел в окно. Солнечный свет лежал на пыльном полу широкими полосами. На дне Синего озера я нашёл купол. Гигантский, маскирующий, невидимый снаружи. Поверхность воды выглядела обычной, рыбки плавали, песчинки лежали на дне, и всё это было иллюзией, обманом, идеальным камуфляжем.

Кто-то построил этот купол и спрятал под ним что-то настолько важное, что позаботился ещё и о защите. Но последствий этой защиты так нигде и не зафиксировано.

Я отложил материалы по Синему озеру и перешёл к другим аномалиям. Самые ближайшие и бывшие наслуху я уже обследовал, и теперь настала очередь еще одного.

Я открыл книгу Васнецова на главе «Озеро Глухое и сокрытыя въ немъ тайны». В прошлый раз я просмотрел её бегло, выхватив только общий смысл. Сейчас читал внимательно, слово за словом.

«Озеро расположено въ глухомъ лѣсу, въ двухъ дняхъ пути отъ города, и названіе своё вполнѣ оправдываетъ: со всѣхъ сторонъ его обступаетъ стѣною старый ельникъ, тёмный и непроходимый. Съ сѣверной стороны въ озеро впадаетъ единственный ручей, однако ни одной рѣчки изъ озера не вытекаетъ, что само по себѣ представляется загадкой: куда дѣвается вода? Берега топки и заросли камышомъ, подходъ къ водѣ возможенъ лишь съ восточной стороны, гдѣ имѣется небольшой песчаный пляжъ. На первый взглядъ озеро являетъ собой зрѣлище самое мирное: вода прозрачная, съ зеленоватымъ отливомъ, берега живописны. Однако при ближайшемъ разсмотрѣніи наблюдатель замѣчаетъ странную особенность: озеро мертво. Ни рыбы, ни лягушекъ, ни водомѣрокъ на поверхности. Птицы не садятся на воду. Камышъ растётъ по берегамъ, но въ самомъ озерѣ нѣтъ ни единой водоросли. Тишина стоитъ полная, неестественная, и именно эта тишина, по признанію автора сихъ строкъ, производитъ впечатлѣніе самое гнетущее».

Васнецова отличал пышный и витиеватый слог, но, надо сказать, рассказчиком он был хороший. Наблюдательный и дотошный. Картина странного озера буквально вставала перед глазами.

'Въ обыкновенные дни мѣстные жители ходятъ къ озеру безъ опаски, хотя купаться не рискуютъ. Однако въ ночи новолунія, а равно въ ночи безлунныя, когда облака скрываютъ свѣтило, озеро становится смертельно опаснымъ. Авторъ сихъ строкъ провёлъ у озера двѣ ночи. Въ первую, лунную, наблюдалъ съ холма въ полуверстѣ отъ берега: вода лежала тихо, какъ зеркало, и ничего дурного замѣчено не было. Во вторую ночь луны не было. Разглядѣть что-либо не удалось, однако около полуночи со стороны берега послышался крикъ крупнаго звѣря, по всей видимости оленя, пришедшаго на водопой. Крикъ оборвался внезапно. Затѣмъ наступила тишина, и тишина эта была хуже всякаго крика.

Поутру авторъ спустился съ холма и осмотрѣлъ берегъ. На мелководьѣ, въ двухъ шагахъ отъ кромки воды, лежали оленьи кости, бѣлыя и чистыя, словно пролежавшія на солнцѣ не одинъ десятокъ лѣтъ. Однако наканунѣ вечеромъ никакихъ костей на этомъ мѣстѣ не было. Приблизиться къ водѣ авторъ не рѣшился. Долженъ признать, что ничего подобнаго не встрѣчалъ ни на одномъ изъ прочихъ гиблыхъ мѣстъ Озёрнаго края.'

Кости, белые и чистые, как будто пролежали на солнце десятки лет. А олень кричал этой ночью. Я перечитал эти строчки дважды. Васнецов, который чуть не утонул в трёх разных местах и описывал свои приключения «живописно», как выразился Кирилл Матвеевич, здесь обошёлся сухим протоколом и не стал приближаться к воде. Что бы ни жило в этом озере, оно обглодало оленя до костей за одну ночь, а кости выбросило на берег, как объедки.

Я перешёл к газетным подшивкам и полицейским рапортам. Заметок было немного, Озеро Глухое стояло в стороне от торговых путей и людных мест, но одна находка заставила меня задержаться.

Следующей находкой оказался полицейский рапорт, составленный около пятидесяти лет назад:

'14 сентября сего года. Рапорт о происшествии на Озере Глухом.

Артель охотников в составе четырёх (4) человек расположилась на ночлег на берегу вышеозначенного озера. Ночь выдалась безлунная, облачная. К утру трое из них, а именно: Фёдор Крылов, Пётр Лыков и Алексей Дубов, пропали без вести. Четвёртый, крестьянин Степан Воронин, обнаружен в полуверсте от берега, в лесу, в состоянии беспамятства. По приведении в чувство показал следующее: проснулся от крика товарища, увидел, что вода подступила к самому кострищу, тогда как вечером берег был сух на двадцать саженей. Бросился бежать. Далее ничего не помнит. При осмотре места происшествия тел не обнаружено. Примечание следователя: показания Воронина представляются сомнительными, принимая во внимание, что при осмотре места происшествия обнаружены три (3) порожние бутыли из-под самогона.'

Три пустые бутыли. Следователь списал всё на пьяный бред. Удобное объяснение. Но тела трёх охотников так и не нашли, и этот факт рапорт объяснить не пытался.

Вода подступила к кострищу. Я откинулся на спинке стула. Если Воронин не врал и не бредил с похмелья, то озеро поднялось само, в сухую безлунную ночь, и подобралось к спящим людям. Трое не проснулись. Четвёртый бежал так, что потерял сознание от ужаса. Власти, похоже, Воронину не поверили, но слухи разнеслись по окрестным деревням, и желающих соваться к Глухому озеру по ночам не находилось почти полвека.

А потом нашлись. Свежая заметка, всего три года назад:

«ТРАГЕДИЯ НА ГЛУХОМ ОЗЕРЕ. Двое молодых людей, студенты Горного института Алексей Пашков и Иван Дёмин, решились искупаться в ночь новолуния, не поверив предупреждениям местных жителей. Наутро на берегу были найдены лишь одежда и сапоги. Тела не обнаружены. Поиски продолжаются».

От студентов остались только одежда и сапоги, а тел так и не нашли. Как того оленя у Васнецова, только от оленя хотя бы кости остались.

Я собрал все заметки и рапорты, выложил в ряд и сопоставил даты. Закономерность была простой. Каждая гибель приходилась либо на новолуние, либо на безлунную облачную ночь. Днём озеро было безопасным. В лунные ночи тоже. Что бы ни таилось в этой воде, оно действовало только в полной темноте.

Что это такое, я не знал. Но надеялся, что за столь долгое существование неизвестный мне хищник набрал достаточно энергии, чтобы позволить мне перейти на новый уровень. От этой мысли внутри поднялся знакомый азарт, горячий и нетерпеливый.

Я ещё раз просмотрел оставшиеся аномалии. Все они находились далеко, в неделях пути, а мне не хотелось надолго уезжать из города. Озеро Глухое было ближе всех: два дня пути, большую часть по воде, а дальше пешком через лес. Не самая удобная дорога, но можно обернуться за несколько дней.

Четвёртая аномалия была выбрана, и я закрыл последнюю подшивку, ища взглядом библиотекаря.