Текст книги "Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Деревня как деревня.

Десятка три изб из потемневшего дерева стояли вразброс на пологом склоне, а тёмный ельник обступал их с трёх сторон. Казалось, что деревня жмётся к лесу и прячется в нём. Издалека и не заметишь.

Над крышами вился печной дымок, и ветер доносил запах хлеба и щей, обыкновенный и мирный. Скрипел колодезный журавль, где-то вдали рубили дрова. На верёвках сохло бельё, в пыли возились ребятишки, лениво брехала привязанная собака.

Всё на месте, всё живое и обжитое. Глазу зацепиться не за что.

– Господин Ключевский, а как же вы… – Федька развернулся ко мне.

Его недоумение было понятным. Всё это время на мне из одежды оставались только «счастливые» плавки от Зиночки, и появление в таком виде мало способствовало диалогу с местными жителями.

И тут же подпрыгнул от удивления. На мне был сюртук, походные брюки и добротные ботинки. Всё то же, что осталось на другом берегу озера в нашем походном лагере.

– А как?..

– Магия, – я не выдержал и подмигнул, – ты забыл, что я маг?

Ни Капля, ни поединок с озерной тварью, ни ведьмы не произвели на Федьку такого ошеломляющего впечатления, как этот простой фокус.

– Смотри за своим подопечным, – напомнил я ему.

Ищейка добралась до крайнего двора и замерла. Потом расплылась лужицей на тропке и впиталась в землю. Довела.

– Убери её, – сказал я Федьке. – Своё дело она сделала.

Он втянул остатки энергии обратно, и лужица на тропке высохла, не оставив следа.

– А теперь слушай, – я стал объяснять. – Мы краеведы, городские чудаки, собираем предания про озеро. Безобидные. Ясно?

– Ясно, господин Ключевский!

– Молчи, кивай, улыбайся, но не говори ни слова.

Капля тем временем юркнула под ближайший плетень и пропала в крапиве. Она умела быть незаметной.

Первым нам встретился кряжистый мужик у поленницы, загорелый, с колуном в руках. Он колол дрова ровными ударами, не торопясь и не отвлекаясь. При нашем приближении даже головы не повернул.

Я остановился и поздоровался. Мужик поставил колун на землю и посмотрел на меня спокойным оценивающим взглядом, каким обычно встречают чужаков.

– Доброго утречка, – повторил я, добавив в голос нарочитого оживления. – Подскажите, любезный, правильно ли идём? Деревня ваша на карте не отмечена, чуть не заблудился. А я, знаете ли, про Глухое озеро собираю предания. Краевед. Книгу пишу.

Мужик помедлил. Поставил новое полено, подхватил колун.

– Предания, – повторил он, как бы пробуя слово на вкус. – Предания у нас одни, дрова надо заготавливать, а не языком болтать, а то зима скоро.

Тюк! Полено раскололось ровно посередине. Он поставил следующее и больше в нашу сторону не посмотрел.

За соседним плетнём стояла старуха, один глаз затянут белёсой плёнкой, другой смотрел остро и цепко. Стояла она неподвижно, и при нашем приближении не двинулась.

– Доброго здоровьица, – начал я. – Не расскажете ли…

– Нечего рассказывать, – отрезала она, не дослушав.

Плюнула через левое плечо и пошла к избе. Дверь за ней захлопнулась, и изнутри лязгнул засов.

– Приветливый тут народ, – буркнул Федька за моей спиной.

– Привыкли бояться, – ответил я негромко.

Старик с окладистой бородой оказался разговорчивее прочих. Обветренный и жилистый, с выгоревшими на солнце бровями, он сидел на лавке у своего двора и жевал травинку, подставив лицо утреннему солнцу. Нас он оглядел с лёгким любопытством.

– Краеведы, стало быть, – пожевал травинку. – Ну-ну. Краеведов тут отродясь не бывало.

– Первый раз для всего бывает, – я присел на край лавки, по-свойски, не спрашивая разрешения. – Интересное у вас место. А озеро интереснее всего.

Старик помедлил. Глянул в ту сторону, где за крышами угадывалась вода. Потом перевёл взгляд на Федьку и чуть смягчился.

– На озеро не ходите, – сказал старик. – И не спрашивайте почему.

– Отчего так?

– Оттого, – повторил он ровно, без нажима, и снова принялся жевать травинку, давая понять, что разговор окончен.

Мы поблуждали по деревне еще минут десять, но желающих пообщаться с нами не нашлось. Тогда я решил сменить тактику.

У колодца я приметил дородную женщину, пухлую и широкоплечую. Для неё поход за водой был немалым событием, иначе бы она не стала надевать ради этого красный, явно праздничный сарафан и целых две нитки бус.

Я подошёл и снял воображаемую шляпу.

– Добрый день, сударыня. Простите за беспокойство.

Она смерила меня с головы до ног чуть насмешливым и оценивающим взглядом.

– И вам не хворать, барин. – ответила наконец она. – Чего надо-то? Каким вас ветром сюда занесло?

– Я, видите ли, приехал издалека, – я изобразил смущение. Слышал, что в вашей деревне можно приобрести… кха-кха…кое-что из зелий. Личного свойства, ну вы понимаете?

– Это какого-такого личного? – женщина упёрла руки в бока, явно наслаждаясь ситуацией.

– Приворотного, – произнёс я почти шепотом.

Селянка моргнула и расхохоталась.

– Ой, батюшки! Видный мужчина, молодой, собой хорош, а всё за бабкиными чарами бегает! Неужто своими силами не справляешься, а?

Она лихо подмигнула Федьке, приведя того в смущение.

– Не мне надо, а сестре, – поправился я. – Замуж хочет выйти, а жених носом крутит. Вот и попросила меня, узнай мол, может, у знающих людей средство есть. Так, чтоб наверняка.

Она посмотрела на меня сверху вниз, как на городского дурачка, притащившегося через лес ради бабьих сказок.

– Сестре-е, значит, – протянула она. – Ну, сестре это другое дело. Сестре надоть помочь.

Помолчала, потом махнула рукой в сторону крайнего дома.

– Вон там, где бузина, – произнесла она заговорщически. – Там дом стоит на окраине. Не промахнёшься, он один такой. Туда обратись, и тебе помогут. Только про меня не сказывай, не нужна мне такая слава. Иди уже.

Она отвернулась, делая вид что меня и нет вовсе.

– Благодарю, сударыня, – я поклонился без всякого ответа и зашагал в указанном направлении.

Федька догнал меня через несколько шагов.

– Ловко вы ей, – сказал он тихо. – Это вы что, наврали получается? Ну, про сестру?

– Не наврал, а применил военную хитрость, – поправил я. – Пошли смотреть, кто там у на живет за бузиной.

* * *

Изба была крепкая, срубленная на совесть, но запущенная. Крыша покрыта мхом, наличники облупились. Федька из любопытства колупнул краску, она отвалилась целым куском.

В отличие от всей остальной деревни, где за каждым забором или плетнем, мычала или кудахтала живность, здесь стояла тишина.

Вместо этого покачивались связки трав, подвешенные к шесту под навесом. Запах от них шёл тяжёлый и горький. Прямо скажем, специфический. В чай для аромата такое не кладут.

На дощатом столе под навесом валялись остатки работы. Пучки стеблей, перевязанных бечёвкой, глиняная ступка с присохшим зелёным порошком, пустые склянки. Всё было брошено на середине дела, словно жильцы вышли на минуту и не вернулись.

Так оно собственно и случилось.

Дверь в избу была не заперта, только подпёрта колышком снаружи, чтоб не распахнуло ветром.

Хозяйки видно никого не боялись и не ждали, что кто-то в здравом уме к ним сунется.

Обстановка внутри была простой и даже аскетичной. Изба делилась на две комнаты.

В передней стоял тяжёлый стол, лавки по бокам и сундук у стены. В задней, за занавеской, разместились три узких и аккуратно застеленных топчана. Спали тут как в казарме, не особо нуждаясь в отдыхе.

Федька вошёл за мной и остановился у порога.

– Они тут жили, – сказал он глухо. Голос был ровный, но лицо выдавало эмоции.

– Жили.

– Как обычные люди.

Не знаю, чего он ожидал тут увидеть. Зловещие символы на стене или каменный алтарь с лужами крови. Но пуще всего его добила обыденность.

Я занялся осмотром.

Внутри было пусто и скудно. Простая посуда, мешочки с травами, холщовая одежда на крючке у стены. В сундуке лежали наряды побогаче, из расшитого яркого ситца, вроде того, в каком мы встретили у озера рыжую.

Кубышку нашла Капля.

Её не надо было ни о чем просить, тяга к блестяшкам в ней была природная. Так и сейчас она метнулась к сундуку, скользнула под него, и скоро оттуда донеслось торжествующее бульканье.

«Блестит! Капля нашла! Блестит-блестит-блестит!»

Вытаскивать добычу сама Капля не стала. Она покрутилась, побулькала всё требовательнее, а после высунула мордочку и уставилась на меня. Всем своим видом она показывала, что честно сделала свою половину работы, и теперь дело за хозяином.

Словно поняла или почувствовала, что разгадывать загадку нам интереснее самостоятельно.

Сундук оказался тяжёлым. За ним в полу лежала короткая доска, с виду такая же, как соседние, только чуть темнее по краям. Я подцепил её за край, и она выскочила легко, словно её уже поддевали сотни раз.

Под ней открылся тайник в подполе. В нём лежали кожаный, даже с виду увесистый кошель и берестяной туесок.

Кошель я достал первым, так как сюрпризов от него не ждал. Внутри монеты были увязаны в тряпицы ровными столбиками, серебро к серебру, медь к меди, а в отдельном узелке нашлась и пара золотых.

Я развернул один столбик. В нём вперемешку шли монеты истёртые, отчеканенные невесть когда, и тут же совсем свежие, ещё не потерявшие блеска.

Торговля, стало быть, шла давно. Ничто человеческое оказалось хозяйкам озера не чуждым. Тропка к их дому протоптана, и местные жители и заезжие олухи заглядывали сюда за приворотным зельем, а может и за чем похуже, да пострашнее.

В травах я не разбирался, но благодаря магическому дару чувствовал в уличном гербарии недоброе.

Так, монетка за монеткой, богатство и сложилось.

Туесок лежал глубже, перевязанный сыромятным ремешком. Я развязал его и откинул крышку.

– Что это? – охнул Федька. – Зачем им этот хлам?

– Не знаю, – искренне пожал я плечами.

Внутри вперемешку лежала всякая мелочь, ссыпанная как попало, горстями. Чья-то серёжка с мутным камнем, оловянный крестик на порванной цепочке, деревянный гребень, потрескавшийся от старости. Позеленевший медный перстенёк, складной ножик с костяной ручкой, пара нательных образков на истлевших шнурках, медная солдатская пуговица.

Мелочи, какие человек носит при себе каждый день и не замечает, пока не потеряет. Каждая была чьей-то памятью, снятой с того, кто не вернулся с озера.

Действительно, как я мог объяснить обычному парню логику хищника. Трофеи? Или жадность ведьм была настолько велика, что они не знали что делать с этими вещами, а выбросить не поднималась рука.

Точно датировать находки не получалось, но это было и не нужно. Вещей набралось несколько десятков, и копились они помалу, по одной, по две. А разброс по возрасту был огромный, от почти свежих до совсем истлевших.

– Вот что я думаю, – сказал я. – Это версия, не более. Проверять её не на ком, ведьмы мертвы, и всё, что у нас есть, эти вещи.

Федька кивнул.

– Жили тут три деревенские знахарки с зачатками стихийного дара воды. До настоящих колдуний им было как до столицы пешком, но искра имелась. Они нашли в Глухом озере тварь и сообразили, что могут тянуть из неё силу. Энергия поддерживала их тела, давала молодость и здоровье. Год за годом они оставались девушками, а деревня привыкла и помалкивала.

– Лет сто? – Федька покосился на туесок.

– Судя по всему, гораздо дольше. Но за молодость приходилось платить, тварь требовала корма. Ведьмы это поняли и стали её подкармливать, заманивали путников к озеру, как рыжая заманила нас. Кто-то тонул, тварь насыщалась, ведьмы жили дальше. Эти вещи сняты с тех, кто не вернулся, и часть из них лежит здесь очень давно.

Федька стоял у косяка, не шевелясь, и только руки его сжались в кулаки.

– А когда я убил тварь, подпитка оборвалась. Тела ведьм, которые держались на одной магии, рассыпались. Не оставалось в них ничего живого, одна заёмная сила.

Федька сглотнул. Его пробрало, причём не рассказом и не тайником с вещами мертвецов.

– Они же настоящие были, – сказал он тихо. – Совсем настоящие. Рыжая, когда улыбалась, у неё складочки у глаз собирались. И ямочки на щеках. И руки тёплые, я же чувствовал, когда она меня за локоть взяла. Как у живой.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирал это воспоминание.

– Я бы не отличил. Если бы она ночью не перекинулась, я бы никогда не догадался.

– В том и суть. Их было не отличить от нормальных, потому деревня и молчала столько лет. Страху не за что зацепиться. Попробуй-ка испугайся смешливой девушки с ямочками на щеках.

Федька опустил голову, и его передёрнуло. Урок дошёл, причём руки, помнившие тёплое прикосновение рыжей, поняли его раньше головы.

Потом он перевёл взгляд на кошель, и по лицу стало видно, как в голове у него ворочается новый вопрос.

– А деньги им зачем? – спросил он. – Они же тут веками жили. Куда им тут тратить?

– Затем же, зачем и всем, – сказал я. – На красивую жизнь. Они собирались уехать.

– Уехать? – Федька моргнул. – Так чего ж не уехали? С такими-то деньгами.

– Не могли. Их тела держались на подпитке от твари. Ты сам видел, что с ними стало, когда связь оборвалась. Уйди они от озера, и все прожитые годы догнали бы их за несколько дней.

Федька медленно перевёл взгляд с кошеля на дверь, за которой лежала деревня, лес и вся остальная жизнь.

– Это что же выходит… они тут на привязи сидели?

– Выходит, так. Я видел поводок, на котором они держали тварь. Только теперь понятно, что поводок был двойной. Они не отпускали её, а она их. И ещё вопрос, кто кого держал крепче.

Я взвесил кошель на ладони. Триста лет откладывать монетку к монетке на жизнь, которая так и не случилась. Наряжаться, кокетничать с проезжими, пересчитывать столбики в тряпицах и ждать. Будущее лежало под половицей, увязанное и посчитанное, и всё не наступало.

Даже стяжательство у них было самое человеческое.

«Капля заберёт! Капля унесёт блестящее!»

Капля обвилась вокруг туеска и уставилась на меня выжидательно. Блестящее тянуло её сильнее любой команды. Врождённая слабость водных духов, хотя язык не поворачивался назвать слабостью то, что только что отыскало нам тайник.

– Забирай. И кошель тоже.

Туесок и кошель дрогнули и исчезли. Федька выпучил глаза, я произнёс привычное объяснение «магия», и этого хватило.

Обратная дорога до катера заняла меньше часа. Тропа была уже знакомой, а лес и озеро не таили никаких неожиданностей.

Капля бежала впереди, страшно довольная добычей. Время от времени она подпрыгивала и оборачивалась проверить, на месте ли я. Данила рядом, блестяшки в кармане, а большего Капле для счастья и не требовалось.

На месте прежнего лагеря, пока Федька собирал палатку и перетаскивал вещи в катер, я выкопал небольшую яму. В ней оставил содержимое туеска, а сверху привалил массивным камнем.

Короткий удар водными лезвиями, и на нем появилась надпись.

«Тем, кого забрали эти воды. О вас помнят».

Я развернулся и пошел к катеру.

Глухое осталось за спиной, тихое и пустое. Тварь убита, ведьмы рассыпались прахом, и через год-другой это место станет обычным лесным озером, каких в здешних краях десятки. А нам пора было возвращаться обратно.

* * *

Умирать было больно.

Пилюлю Заславский принял в тот же вечер, как ушёл Пётр. Дождался, пока шаги надзирателя стихнут за поворотом коридора, положил крохотный шарик на язык и проглотил.

Сперва не происходило ничего. Потом по рукам пополз холод, густой и медленный, от пальцев к локтям, от локтей к плечам. Потом добрался до груди, и дышать стало тяжело. Заславский лёг на койку и стал смотреть в потолок, где облупившаяся зелёная краска складывалась в узоры, выученные за эти месяцы наизусть.

Первыми отказали пальцы, за ними ноги. Грудная клетка замерла, и воздух пошёл так медленно, что казалось, вот-вот перестанет идти совсем.

Боль пришла, когда тело сообразило, что умирает. Судорога скрутила мышцы и держала несколько минут, потом отпустила, и Заславский остался один в тишине, с закрытыми веками, но при полном сознании.

Нашли его утром.

Женщина, мывшая полы, подошла к койке и охнула, ведро повалилось на бок, и вода побежала по плитам. Потом был крик, торопливые шаги, его перевернули на спину и долго щупали пульс на шее. Кто-то приподнял ему веко, мутный свет ударил в глазницу, но зрачок не дрогнул.

Через час его перенесли в мертвецкую. Так назывался один из карцеров, который использовался как раз в соответствии с названием.

Здесь потянулось без ориентиров, в полной тишине и темноте. В мертвецкой Заславский провёл полтора дня. За стеной гудели трубы, отопление работало вполсилы, на покойниках здесь экономили. Наверху хлопнула дверь, прошли двое, и голоса у них были будничные, конец смены, домой. Ни один не подозревал, что покойник внизу слушает их разговор.

Он перебирал план звено за звеном. Пилюля сработала, его нашли и ничего не заподозрили. Оставался врач, самое тонкое место всей цепочки. Маг-целитель отличил бы замедленное сердце от остановившегося в первую же минуту. Обычный уездный врач услышит тишину и напишет в бумагах «мёртв». Пётр обещал проследить, чтобы прислали обычного.

Тревожиться Заславский не мог при всём желании. Сердце билось так редко, что адреналин в кровь попасть не мог. Организм был физически не способен на панику, и это оказалось единственным удобством его положения.

Днём привезли второе тело. Каталка проехала по плитам и встала рядом, служители переговорили о чём-то вполголоса, привычно и без брезгливости, переложили, пошуршали бумагами и ушли. Новый сосед хотя бы не храпел.

Потом пришли и сняли с запястья адамантиевый браслет. Магия вернулась вся и разом, горячая и тяжёлая. Она заполнила тело от макушки до пяток, и источник расправился внутри, соскучившийся по работе.

Заславский мог бы сейчас выжечь дверь, обрушить стену и выйти на улицу через пролом. Мог бы, если бы тело, в которое вернулась вся эта сила, не лежало бревном на каменном столе.

Врач приехал на вторые сутки. Слышно было, как он вошёл, щёлкнул замком саквояжа и зашелестел бумагами. Холодный металл стетоскопа лёг на грудь.

– Время смерти определить затруднительно, – сказал врач кому-то за спиной. – Ориентировочно позавчера вечером. Сердце, судя по всему. Запишу «сердце».

Перо заскрипело по бумаге. Заславский лежал и слушал, как оформляют его смерть.

Потом его переложили в деревянный ящик. Четыре удара молотка по крышке, и тесное пространство заполнил запах рассохшегося дерева. Ящик несли, ставили, снова несли. Сквозь доски донёсся голос Петра:

– Я заберу тело брата. Документы при мне.

Потом Заславского куда-то долго везли. Крышку сняли в каретном сарае.

Свет сочился сквозь щели в дощатых стенах, тусклый и пыльный, но после двух суток темноты он показался ослепительным. Над ящиком склонился Пётр. В руке он держал пузырёк тёмного стекла.

– Игорь Сергеевич, – сказал он и поднёс горлышко к его губам. – Пейте

Жидкость была горькой. Она прокатилась по горлу, и через несколько секунд тело отпустило разом. Пальцы задвигались, грудь расправилась, Заславский заморгал. Мышцы отозвались тупой болью, как после долгой тяжёлой работы.

Он сел.

Голова закружилась, и пришлось переждать, упираясь ладонями в край ящика. Потом он перекинул ноги наружу и встал. Ноги подрагивали, но держали.

Каретный сарай стоял пустым, ни экипажей, ни лошадей, только пыльный верстак у стены да стойла с низкими перекладинами. На верстаке лежала аккуратная стопка одежды.

Заславский протянул Петру руку, и тот пожал её крепко и коротко, чуть наклонив голову.

– Что дальше? – спросил Заславский.

Голос после двух суток молчания хрипел, но слова звучали ровно. Он убрал со лба отросшую в лечебнице прядь.

Пётр кивнул на второй ящик в глубине сарая.

– Поглядите сами.

Заславский подошёл и заглянул. В ящике лежал мужчина его лет, но в куда худшем состоянии. Лицо заплывшее от пьянства, на щеках щетина.

– Кто он?

– Какой-то бродяга. Нашли позавчера у реки.

Заславский кивнул и расспрашивать не стал, мёртвым ли нашли или еще нет. Вместо этого приступил к делу.

Работали быстро и молча. Заславский стянул больничную рубаху, Пётр снял с мёртвого лохмотья.

Бродяга был тяжёлый, руки его не сгибались, и рубаха налезала с трудом: рукав застревал на локте, ткань приходилось протаскивать силой. Кожа под пальцами была холодной и деревянной. Заславский работал ровно, не морщась. Вдвоём они уложили бродягу в ящик, в котором профессора привезли из лечебницы, и Пётр сноровисто заколотил крышку.

Заславский переоделся в костюм приказчика. Суконный сюртук, ситцевую рубаху и потертые сапоги. К нему прилагалась накладная борода, рыжеватая и аккуратно подстриженная. Заславский приладил её перед осколком зеркала, нашедшимся тут же на верстаке, и поправил воротник.

Из зеркала на него смотрел незнакомый человек средних лет. Такого встретишь на улице и забудешь, не доходя до угла.

Крематорий стоял на окраине города, за складами. Приземистое здание из серого кирпича, без вывески, только табличка с номером у входа. Труба над крышей упиралась в низкое облачное небо.

Пётр постучал. Дверь открыл невысокий человек в кожаном фартуке. Профессиональное сочувствие было приклеено к его лицу плохо державшейся маской.

– Кем приходитесь покойному? – поинтересовался он сразу после того, как поздоровались.

– Двоюродным братом, – сказал Пётр. – Вот бумаги, врачебное заключение, свидетельство о смерти. Мы из столицы, но, сами понимаете, туда я его не довезу.

Служитель кивнул с полным равнодушием. Не довезёт, так не довезёт. Он рассеяно пролистал бумаги и посмотрел на гроб.

– По процедуре положено убедиться, – сказал он и шагнул к крышке.

– Как вам будет угодно, – пожал плечами Пётр.

Никаких изображений к бумагам не прилагалось. Всё что мог увидеть служитель в гробу это «покойник обыкновенный – одна штука».

Крышку подняли, почти сразу заколотили снова, словно мертвец мог убежать. Эта процедура почему-то показалась Заславскому особенно глупой.

Печь занимала дальнюю стену, большая, с чугунной заслонкой и рельсами, уходившими в самое её нутро. Молчаливый парень с закатанными рукавами вместе со служителем стащили гроб и установили его на рельсы.

На самого Заславского никто не обращал внимания. Работники признали его за подручного Петра и не задавали никаких вопросов. На собственных похоронах он был незаметным, словно призрак.

Служитель откинул заслонку, и из проёма дохнуло жаром. Рабочий упёрся ладонями в торец и толкнул гроб внутрь.

Дерево занялось не сразу. Сначала загорелись края крышки, потом пламя охватило стенки, сбежало к основанию, и через минуту гроб пропал в сплошном огне.

Заслонка захлопнулась. Жар ушёл, за чугуном осталось глухое гудение. Запах горелого дерева забирался в ноздри и оседал на языке.

Профессор стоял и смотрел на заслонку. Для всего мира профессор Игорь Сергеевич Заславский только что перестал существовать.