Текст книги "Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

«Капля поймала! Капля подвела!» – послышалось гордое бульканье.

Я понял, что происходит. Капля буквально насаживала ему рыбу на крючок, по одной, аккуратно.

Не просто подгоняла, испуганная рыба разбежалась бы от лодки, но Капля была хитрее: она подводила каждую рыбу, разворачивала, подталкивала к наживке, словно невзначай.

Федька сиял, таскал одну за другой и не верил своему везению.

«Капля ещё одну нашла! Большую! Федька обрадуется!»

Я усмехнулся и вернулся к закладной.

* * *

Самым интересным в закладной были не сроки, а личность человека, который её приобрёл.

Зачем Мергель её выкупил? Я перебирал варианты. Тестеры для воды, которые я собирался запустить в производство, уничтожат его монополию на чистую воду в крае. Но об этом пока мало кто знает.

Даже если Мергелю сообщили, логичнее было бы ударить по производству, а не по моему жилищу.

Месть за Добролюбова и за сорванную покупку «Чистого источника» тоже годилась как мотив, потому что жадные люди не прощают потерянных денег.

Свою роль я не афишировал, но уверен, что у Мергеля появилась информация о маге-воднике, а поскольку он общается с Валентином Лазуриным, то смог сложить два и два.

И наконец, самое простое.

Тот же самый Лазурин подсказал. «Закладная! Поместье заложено в банке. Купи закладную, а потом выкинь этого Аквилона на улицу.» Это было вполне в духе человека, который двадцать лет прожил в чужом доме и не погнушался бы продать ключи от него кому угодно, лишь бы насолить настоящему хозяину.

Одно я видел ясно. Мергель привязал себя к поместью Аквилонов. Он полагал, что закладная давала ему рычаг давления на меня, но за нить можно потянуть в обе стороны.

Я отодвинул документ и взял чарофон. Артефактный кристалл внутри мигнул, настраиваясь на волну.

– Громов слушает, – голос Василия Петровича звучал деловито и собранно, а на его фоне явственно поскрипывало перо.

– Василий Петрович, добрый день. Есть новости по поместью, и они не ждут.

– Рассказывайте, – скрип прекратился.

Я изложил всё подробно, начиная от визита и заканчивая содержанием бумаги.

– Формулировку переуступки прочитайте мне дословно, – сказал Громов.

Я прочитал. Громов помолчал секунду, и я представил, как он сидит в своём кабинете, в идеально отглаженном костюме, и барабанит пальцами по столешнице.

– Дата подписания?

Я назвал.

– Печать нотариуса на копии есть?

– Есть. Но оттиск нечёткий, словно штамп прижали к бумаге второпях.

– Вот как, – сказал Громов, и в его голосе проскользнула та самая нотка, которую я за эти месяцы научился узнавать. Так говорил Василий Петрович, когда чуял слабое место в чужой позиции. – Нечёткая печать на документе о переуступке прав. Это может быть спешкой, а может быть попыткой скрыть подделку. Торговый банк Синеозёрска ведёт реестр с хронологией и подписями. Запрошу заверенную копию и сравню.

– Вам приходилось раньше сталкиваться с Мергелем? – поинтересовался я. – Что он за человек?

Грех было не воспользоваться такой ситуаций, чтобы лучше расспросить о своём враге. А то, что именно Мергель стоит за эпидемией, я уже не сомневался.

– Цепкий, упрямый. С ним невозможно договориться, – ответил Громов без паузы. – Компромисс для него означает слабость. Я бы не рекомендовал пытаться.

– Я и не собираюсь.

– Тем лучше. – Я услышал, как зашелестели страницы, и понял, что Громов стал делать пометки. – Проверю законность переуступки в Торговом банке. За копией либо сам приеду сегодня, либо пришлю помощника.

– Благодарю, Василий Петрович.

– Не за что благодарить, Данила, – сказал Громов, и голос его стал на полтона тише. – Для меня это тоже личное дело.

Я положил чарофон на стол. Да, мы оба знали. Для Громова Лазурины были не просто фамилией, а людьми, которых он связывал со смертью отца. Я не мог ему этого подтвердить и не мог опровергнуть, но одно знал точно: человек, у которого есть свои причины довести дело до конца, стоит десятерых наёмников.

И едва я закончил разговор, как в дверь снова постучали. Елена Павловна пришла, чтобы позвать меня на обед.

* * *

Федька положил ложку и показал руками размер рыбины, которая чуть не утащила его удочку. Расстояние между ладонями увеличивалось с каждым пересказом, и если так пойдёт дальше, к вечеру рыба вырастет до размеров лодки.

– Я её тяну, а она тянет меня! – он говорил быстро, захлёбываясь словами, и глаза у него горели мальчишеским азартом. – Леска аж звенит! Думаю, всё, сейчас оборвёт! А потом как дёрну, и она вылетает! Вот такая!

Ладони раздвинулись ещё на пару вершков.

Я ел молча, слушая его и едва заметно улыбаясь. Капля насаживала ему рыбу на крючок, а Федька думал, что просто нашёл удачное место. Ну и пусть думает.

Столовая оказалась просторной комнатой с высокими окнами, через которые падал полуденный свет. Стол был накрыт не парадно, но аккуратно.

Елена Павловна нашла наименее аляпистую из «лазуринских скатертей», которая выглядела почти прилично.

На ней стояла глубокая супница с ухой, от которой поднимался пар с запахом укропа и рыбного навара, и блюдо с жареной рыбой. Всё из Федькиного улова. Рядом в плетёной корзине лежал хлеб, свежий, из припасов Елены Павловны.

Гаврила принёс из кухни поднос с переменой блюд и замер, держа его на руках. Нюта брала с него тарелки и приборы, расставляя перед нами. Руки у неё чуть дрожали, и тарелка звякнула о скатерть. Нюта замерла. Но ничего не упало, и она перевела дыхание и потянулась за следующей.

Я вспомнил, как в первый мой приезд эта же девушка сидела на полу кухни в луже чая, среди осколков розового фарфора, и плакала. Сегодня руки дрожали, но всё стояло на месте. Елена Павловна за полдня сделала то, у прежних хозяев не получилось: вселила в девочку хоть какую-то уверенность.

Гаврила стоял рядом, и его молчаливое присутствие действовало на Нюту лучше любых слов. Рядом с дядей она меньше нервничала.

Федька тем временем заметил, что Нюта подаёт ему тарелку, и вдруг замолчал на полуслове. Уши у него покраснели. Он смотрел в стол и не знал, куда деть руки. Ему никогда не прислуживала девушка его возраста, и он не мог решить, как к этому относиться: смущаться или важничать. Выбрал смущаться, что было разумнее.

– Спасибо, – буркнул он тихо, и Нюта тоже покраснела и отступила к стене.

Елена Павловна то и дело порывалась встать, чтобы самостоятельно сервировать стол. Было видно, как она сама себя удерживает от этой привычки.

– Обед совсем простой, уж не обессудьте, – сказала она негромко. – Из чего было, из того и готовила.

Но по её лицу я видел, что она довольна.

– Спасибо, Елена Павловна, – сказал я. – Уха замечательная.

Уха и правда была хороша. Густая, наваристая, с крупными кусками рыбы и мелко нарезанным укропом. Хлеб был свежий и мягкий, и в столовой пахло так, как должно пахнуть в доме, где живут люди, а не в покинутом поместье.

* * *

Книги в шкафах кабинета Лазурина были расставлены по цвету корешков. Что характерно, ни одну из них не забрали вместе с остальным имуществом, хотя издания были явно новыми. Прежний владелец не считал их ценностью.

Я стоял на пороге и разглядывал комнату. Высокие потолки с лепниной в виде виноградных лоз. Тяжёлые бордовые шторы с золотыми кистями. Огромный стол красного дерева. Двадцать лет человек просидел в чужом доме и ни разу не удосужился прочитать хоть одну из этих книг, зато расставил их так, чтобы корешки образовывали красивый переход от тёмных тонов к светлым.

Впечатляющий вкус.

Я закрыл дверь, не заходя, и спустился обратно на первый этаж. Малая гостиная, будет моим кабинетом, пока я не оборудую собственный.

Здесь хотя бы работается с удовольствием.

Я сел за стол у окна, где свет падал сбоку, раскрыл портфель и достал журналы. Восемь толстых томов в кожаных переплётах. Я забрал их из лаборатории на чердаке заброшенного особняка, где покойный маг устроил себе убежище, и с тех пор они пролежали в тайнике, дожидаясь своего времени.

Тогда, на чердаке, я просидел над ними больше часа. Мелкий аккуратный почерк, словно у прилежного студента, заполнял страницы от края до края. Каждая запись датирована, пронумерована, снабжена подробными комментариями на полях. Хватило трети первого журнала, чтобы понять главное: покойный маг не создавал заражённых элементалей, а изучал их природу.

Но тогда мне было не до чтения. В бутылях на чердаке кипели сотни тысяч заражённых элементалей, за окном стояла ночь, и каждый лишний час в убежище мертвеца увеличивал риск. Я собрал все журналы в стопку, добавил к ним папку с документами из сейфа и уплыл. На том дело и встало.

Теперь я разложил все восемь перед собой и открыл первый с начала. В этот раз меня интересовали не элементали, а сам маг. Кто он такой. Откуда взялся. Где научился работе с водной стихией на таком уровне. Поначалу, столкнувшись с ним, я был разочарован.

Но после, узнав настоящий уровень владения магией, я усомнился в том, что неизвестный маг был талантливым самоучкой.

Я читал иначе, чем в первый раз. Тогда я выхватывал суть экспериментов, теперь искал человека за ними. Пометки на полях, выбор слов, отступления от темы, случайные упоминания мест и имён. Делал заметки карандашом на отдельном листе, сопоставлял даты, выписывал всё, что не относилось к элементалям напрямую. Маг вёл записи на протяжении нескольких лет, и за рутиной экспериментов проступали контуры биографии, которую он не собирался никому рассказывать.

Я перешёл ко второму журналу. К третьему. Начал перелистывать быстрее, выхватывая ключевое и пропуская уже знакомую рутину опытов. Свет за окном сдвинулся, тени от оконной рамы переползли через стол, но я этого не заметил.

И остановился.

Взгляд замер на строчке в середине страницы. Я перечитал её. Медленно. Потом ещё раз, хотя запомнил с первого.

Теперь картина прояснялась. И она мне совсем не нравилась.

Глава 12

В дверь постучали. Негромко, неловко, скорее даже не постучали, а поскреблись.

– Войдите, – удивился я.

Дверь открылась, и на пороге появилась Нюта с подносом. Она стояла прямо, держала поднос обеими руками, и руки у неё не дрожали. Ну, почти. По крайней мере не настолько, чтобы создать для пушистого ковра и прочих деталей интерьера серьёзную угрозу.

На подносе стоял пузатый фарфоровый чайник, от которого пахло мятой, чашка на блюдце и тарелка с булочками. Булочки были ещё тёплые, я почувствовал восхитительный запах сдобы, когда Нюта подошла ближе.

Она поставила поднос на свободный край стола, подальше от разложенных журналов. Налила чай, поставила передо мной чашку, придвинула тарелку с булочками. Движения были аккуратные, ей немного мешала скованность, но ничего не звякнуло и не упало.

Это был заметный шаг вперёд для девушки, которая несколько дней назад при сервировке стола к обеду тряслась над каждой тарелкой.

Я взял чашку и сделал глоток.

Чай был хорош. По-настоящему хорош: заварен правильно, не перестоявший и не жидкий. Он не шёл ни в какое сравнение с тем кулинарным кошмаром, которым нас напоила Нюта при первом знакомстве.

Елена Павловна прекрасно заваривала чай, в чём я неоднократно мог убедиться в Синеозёрске. Я бы и сейчас решил, что это её рук дело, если бы не напряжённое ожидание Нюты. Она провожала глазами каждый мой глоток.

– Спасибо, Нюта. Очень вкусный чай.

Она просияла. Плечи расправились, и на лице мелькнуло выражение искренней гордости. Теперь я не сомневался, что этот чайник она заваривала самостоятельно.

– Как тебе работается с Еленой Павловной? – спросил я, отпивая ещё.

Нюта моргнула. Такого вопроса она не ожидала. Прежние хозяева явно не интересовались предпочтениями слуг.

– Хорошо, барин. Елена Павловна меня всему учит. Она с виду строгая, – добавила она простодушно, – но видно, что добрая. Совсем как тётка моя, та тоже всегда жизни учила, но с пользой.

– А тебе нравится учиться?

Щёки у Нюты залило румянцем. Она опустила глаза и принялась теребить край передника.

– Нравится, – тихо сказала она и кивнула, словно подбадривая себя. – Елена Павловна говорит, что у меня получается.

Я взял булочку. Тёплая, мягкая, с хрустящей румяной корочкой. Откусил, запил чаем. Булочка была хороша, как и всё, к чему прикладывала руку Елена Павловна.

Я мысленно усмехнулся и похвалил себя за правильный выбор.

Свежая выпечка, вкусный и душистый чай, горничная, которая больше не роняет посуду. Дом потихоньку оживал, и происходило это само собой, без моего участия. Новая домоправительница взяла хозяйство на себя, и оно спорилось.

Нюта постояла ещё секунду, переминаясь с ноги на ногу. Разговор закончился, но она не знала, как уйти правильно.

– Может, ещё чего-нибудь нужно? – спросила она, старательно выговаривая слова так, как, видимо, её учили.

– Нет, спасибо. Ступай.

Она кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я допил чай, поставил чашку и придвинул к себе раскрытый журнал. Передышка закончилась, пора было возвращаться к мертвецу и его записям.

Я взял карандаш и продолжил читать.

* * *

За окном давно стемнело. Озеро растворилось во мраке, в окне было видно только отражение светокамня из настольной лампы.

Опустевшая чашка была отодвинута на край стола, в блюдце остались только крошки. Три журнала лежали раскрытыми, остальные пять ждали стопкой. Лист бумаги под моей рукой был наполовину исписан карандашными заметками.

Я читал четвёртый журнал, буквально водя пальцем по строчкам, чтобы не потерять нить повествования.

Аккуратный, словно ученический, почерк заполнял страницы от края до края мелкими буквами, и глаз привык к нему настолько, что уже не спотыкался.

Описания опытов я пропускал. Сейчас меня интересовало другое: оговорки, отступления от темы, случайные упоминания мест и имён.

Это был рабочий журнал, а не дневник или мемуары. Маг не собирался рассказывать о себе, однако тот, кто пишет каждый день на протяжении нескольких месяцев, неизбежно проговорится. Найти эти оговорки – вопрос терпения.

И моё терпение оправдалось.

В описании очередного опыта с элементалями, между расчётами концентрации и заметками о температуре воды, маг обронил фразу, за которую зацепился взгляд. Я перечитал ее дважды.

Он написал, что его отправили в Озёрный край. Не «приехал», не «решил перебраться», не «выбрал место для исследований». Отправили.

Одно слово меняло всю картину. Самоучка-одиночка, который сам выбрал глухой угол для экспериментов, превращался в исполнителя. Кто-то послал мага сюда. Кто-то, кому маг подчинялся либо чьему авторитету доверял.

Я взял карандаш и сделал заметку на листе. Номер журнала, номер страницы, дословная цитата. Поставил вопросительный знак на полях, вложил закладку и продолжил читать, но теперь быстрее, потому что знал, что искать.

Я перешёл к пятому журналу, потом к шестому.

Большая часть записей по-прежнему касалась элементалей: протоколы опытов, замеры, неудачи, корректировки. Маг был педантом и фиксировал каждую мелочь. Именно эта педантичность его и подвела, потому что среди подробных описаний обнаружилась ещё одна оговорка.

В середине шестого журнала, в заметке на полях, маг ссылался на задание, полученное от «Навигаторов».

Я остановился и перечитал. «Навигаторы». Не похоже на официальное учреждение или предприятие.

Тут что-то другое. Организация, общество, группа. Пока непонятно, что именно, но впервые у безымянной силы, стоявшей за магом, появилось имя.

Я отложил шестой журнал, отодвинул лист с общими заметками и взял чистый.

Теперь мне нужен был отдельный список, только по «Навигаторам». Я вернулся к первому тому, раскрыл его с начала и принялся листать целенаправленно, выписывая каждое упоминание, прямое или косвенное.

Работа была кропотливая, но привычная. В прошлой жизни я провёл над чужими записями множество часов. Манускрипты, которые и тысячу лет назад считались древними, рабочие журналы магов-экспериментаторов, которые часто писали как курица лапой.

Способ извлечения информации не изменился за десять веков: читай внимательно, выписывай, сопоставляй, и рано или поздно текст расскажет то, что автор хотел утаить.

Список на листке постепенно рос. По отдельности упоминания выглядели невинными обмолвками, из которых нельзя сделать вывод, но вместе они складывались в единую картину. Пока она больше походила на карандашный набросок, тем не менее общие контуры уже проявились.

Есть некое общество, которое интересуется необъяснимыми явлениями. Собирает информацию, изучает, отправляет людей на места аномалий. Маг был одним из таких людей, и его присутствие в Озёрном крае было не личной инициативой, а поручением.

Я дописал последний пункт и перечитал список сверху вниз. Десяток упоминаний, разбросанных по шести журналам из восьми. Два оставшихся тома я ещё не просмотрел, но картина и без них складывалась достаточно ясная.

Две фразы заинтересовали меня больше других.

Первая из них звучала так: «Учитель будет доволен». Маг написал это, описывая удачный опыт, вскользь, как нечто само собой разумеющееся.

Вторую я обнаружил среди заметок на полях:

Надо сообщить учителю.

Не «коллега», не «руководитель», не «заказчик». Учитель. Человек, которого маг уважал и которому отчитывался. Кто-то, кто стоял выше в иерархии. Кто-то, кто, весьма вероятно, был жив и действовал прямо сейчас.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на лист с выписками, потом на стопку журналов. «Навигаторы» и «учитель». Маг был не сам по себе, за ним стояла организация. Мага я убил, но организация никуда не делась. Кто они, сколько их, чего хотят – я пока не знал. Но зацепки были, и это уже немало.

В прошлой жизни я встречал подобные объединения. Собиратели знаний, искатели силы, хранители тайн. Названия менялись от века к веку, суть оставалась. Одни были безобидными – чудаки с амбициями и пустыми карманами. Другие представляли опасность.

Пока было неясно, к какой разновидности относились «Навигаторы», но то, что их агент занимался заражёнными элементалями и был напрямую связан с возникновением эпидемии в Озёрном крае, оптимизма не внушало.

Под списком я обозначил три вопроса. Кто этот «учитель»? Что за организация и сколько в ней людей? И главное – какова их цель? Люди, которые отправляют магов заражать источники, редко занимаются этим из праздного любопытства.

Три вопроса, и ни на один из них у меня пока не было ответа. Но ответы имеют свойство находиться, если знаешь, где искать.

Где-то в глубине дома пробили часы. Я поднял голову, потому что раньше этого боя не слышал. Видимо, Елена Павловна добралась и до них. Дом действительно оживал.

Я сосчитал удары – оказывается, уже давно за полночь.

Пожалуй, хватит на сегодня. Утром, на свежую голову, картина будет яснее.

* * *

Профессор Заславский убрал прядь со лба и с отвращением оглядел палату, хотя смотреть было не на что. Зелёная казённая краска облупилась в углах, обнажив серую штукатурку. Из забранного решёткой окна под самым потолком падала узкая полоса света. День ото дня она медленно ползла по стене и к вечеру исчезала.

Он сидел на койке, выпрямив спину и положив руки на колени. Больше заняться было решительно нечем.

Уже прошло две недели. За четырнадцать дней он выучил наизусть каждую трещину в штукатурке, каждый скрип шагов надзирателя за дверью и расписание обходов. Перестал замечать запах хлорки и варёной капусты из кухни. Привык, что на завтрак всегда дают кашу, жидкую, как клейстер, и такую же безвкусную.

Привыкнуть не значило смириться, привыкнуть значило перестать тратить на это внимание. Оно было нужно для другого.

Профессор столичного университета, человек, который несколько лет водил экспедиции по Озёрному краю, сидел в комнате, где не мог даже передвинуть стул к окну, чтобы выглянуть на улицу.

Работники провинциальной психиатрической лечебницы знали своё дело: привинченный стол, привинченная койка, привинченный табурет, ничего, что можно сдвинуть, ничего, чем можно навредить себе или окружающим.

И это бесило его, не раздражало и не злило, а именно бесило глухим ровным гневом, который горел внутри с первого дня, и который он не позволял себе показывать.

Инсценировка сработала, но, пожалуй, даже слишком удачно. Он столкнул студенческие лодки в воду у Чёрной ямы, разделся, извалялся в иле и пошёл пешком вдоль берега. Через несколько часов профессор наткнулся на рыбаков и тут выяснилось, что актёр из него никудышный.

В его сумасшествие поверили, но перепугались безумного мага и на всякий случай скрутили. Дальше всё покатилось само собой. Вместо обычной палаты его определили к буйным, никаких сочувственных бесед проводить не стали – сразу надели адамантиевый браслет, блокирующий магию.

И вишенкой на торте было то, что местные врачи, опасаясь навредить приезжему профессору, вызвали специалиста из столицы. Кем бы он ни был, встречаться с ним Заславскому совсем не хотелось.

Заславский повернул левую руку и посмотрел на запястье. Антимагический браслет сидел плотно, тусклый металл был холодным даже в тёплой палате.

Тридцать пять лет он чувствовал воду на расстоянии, ощущал её движение, температуру, давление, и это ощущение было таким же привычным, как собственный пульс.

Сейчас там, где раньше текла энергия, было пусто. За стенами лечебницы мог простираться океан или пустыня, и он не отличил бы одно от другого. Мышцы на скулах дрогнули, и он заставил себя разжать челюсти.

Стены можно было обойти, решётки тоже, расписание надзирателей он выучил за первую неделю. Отсутствие магии обойти было нельзя. Руки были те же и голова та же, но инструмент, которым он владел всю сознательную жизнь, был выключен.

А ещё этот чертов специалист! Провинциальных врачей с их заученными вопросами обмануть нетрудно, но столичный лекарь – это другой разговор, и нужно было успеть исчезнуть раньше, чем он приедет.

Заславский встал, ровно и не спеша прошёлся по палате: три шага к стене и три назад. Каждое утро он проделывал одно и то же. Вставал, проходился по палате, садился. Снова вставал. Тело должно работать, даже если магии нет.

Со стороны он выглядел спокойным, но внутри всё бурлило и клокотало. Сидеть в палате, где воняет хлоркой и капустой, пока на дне озера лежит тайна, способная перевернуть всё, что известно о магии воды, было физически тяжело.

Он сел обратно на койку и сцепил пальцы.

Первую неделю он потратил на то, чтобы разобраться, как устроена лечебница. Кто из надзирателей ходит по расписанию, а кто опаздывает, когда врач делает обход, кто убирает палаты, кто носит еду, у кого какие привычки и слабости.

Информация была единственным оружием, которое браслет не блокировал, и на восьмой день она пригодилась.

Служанка, которая убирала его палату, приходила каждый день в одно и то же время. Заславский присматривался к ней три дня и понял всё, что ему было нужно.

Немолодая, усталая, привыкшая к любым пациентам, она мыла пол и поправляла койку одинаково равнодушно, не поднимая глаз и не задавая вопросов.

На четвёртый день он заговорил с ней. Негромко, с той тёплой ноткой в голосе, от которой его студенты когда-то расправляли плечи.

Сначала попросил мелочь – принести стакан воды потеплее. Она принесла. На следующий день он попросил ещё об одном незначительном одолжении, на третий предложил заработать. Её щедро вознаградят его друзья за одну-единственную услугу: нужно лишь принести ему на несколько минут чарофон.

Служанка работала за гроши, и ей было всё равно, кто перед ней: безумец, убийца или профессор.

И вот сейчас за дверью раздались шаги, звякнуло, и дверь открылась. Служанка вошла со шваброй, не глядя на Заславского, поставила ведро у порога и приступила к работе.

На полпути она коротко оглянулась на дверь, достала из кармана передника чарофон, положила его на стол и продолжила уборку, как будто ничего не произошло.

Заславский взял аппарат и приложил палец к контактной пластине. Чарофонами пользовались даже неодарённые, и учёный понадеялся, что браслет не заблокирует ауру. Так и произошло, аппарат ожил. Заславский воспроизвёл в памяти нужный контакт.

Звонить было нельзя, надзиратели могли войти в любой момент, поэтому он отправил текстовое сообщение: «Я нашёл то, что мы все искали. Приезжай скорее», а ниже добавил адрес лечебницы.

Он положил чарофон обратно на стол, и служанка отправила его в карман так же равнодушно и незаметно. Заславский вдруг подумал, что она, должно быть, проделывала это десятки раз.

Мелькнула даже мысль, не слишком ли щедро он оплатил эту услугу. Но она тут же ушла. Свобода того стоит. Теперь осталось только ждать.

* * *

Я проснулся от тишины.

Не от звука, а именно от тишины, непривычной и мягкой, какая бывает только в больших домах с толстыми стенами. Солнце уже вовсю било в окна, и я не сразу вспомнил, где нахожусь.

Кровать была огромная, из морёного дуба, с резными стойками для балдахина, который сейчас отсутствовал. Родовая мебель Аквилонов, слишком тяжёлая, чтобы вывозить, и слишком старая, чтобы продать.

Лазуриным она оказалась не нужна, и слава богу, потому что остальное они вывезли подчистую. Комната была полупустая: голые стены с темными прямоугольниками на месте картин, паркет с царапинами от сдвинутых шкафов и солнечный свет, который лился через высокие окна без штор, потому что шторы тоже уехали вместе с мебелью.

Но постельное бельё было свежее, накрахмаленное, пахло чистым полотном. Пока я вчера изучал журналы, Елена Павловна успела его перестелить. Подушка была непривычно мягкой, пуховой, но это мелочи.

Я лежал и не торопился вставать.

Мне было хорошо. Не «удобно», не «сойдёт», а именно хорошо на душе. Я уже и забыл, когда в последний раз испытывал это спокойное, глубокое чувство.

Впервые за всё время в этом мире я проснулся не во временном жилье. Не в гостинице Трёхречья, не в каюте катера, не в чужой съёмной комнате. Я проснулся дома.

Из-за двери доносились приглушённые звуки. Где-то внизу звякнула посуда, хлопнула дверь, по двору проскрипела тележка. Поместье жило обычной утренней суетой, когда каждый занят своим делом и никто никуда не торопится.

Впрочем, мне не нужно было прислушиваться, чтобы это знать.

Шёпот Течений для Архимага был не умением, которое нужно включать, а фоном, который никогда не замолкал. Вода в трубах, в стенах, в воздухе, в озере за окном – она звучала всегда, и через неё я ощущал происходящее в доме так же отчётливо, как биение своего сердца.

Двое были на кухне. Елену Павловну я узнал по непрерывным и уверенным движениям и голосу, который не умолкал ни на секунду. Она что-то объясняла, наставляла, поучала. Нюта рядом с ней молчала, но повторяла все действия как надо. Пускай пока медленно и осторожно.

Во дворе работал Гаврила. Тяжёлые мерные шаги звучали то громче, то тише. Очевидно, он разгружал телегу со снедью, которую привезли из города рано утром. Вчера я оставил Елене Павловне деньги на хозяйственные расходы. Разумеется, она не стала откладывать закупки. Гаврила перетаскивал мешки в кладовую, и его молчаливая, неторопливая основательность ощущалась так же ясно, как если бы я стоял рядом и смотрел.

Федька уже был на озере. Лодка покачивалась на лёгкой утренней волне. Мой ученик встал раньше всех и отправился рыбачить.

Вскоре я обнаружил в его движениях определённую систему. Его лодка, казалось, стояла на одном месте, но с каждой минутой оказывалась чуть ближе к центру озера.

Это был медленный, но устойчивый дрейф, почти незаметный, если не следить. Руль слушался хозяина, а русалочьи камни несли лодку туда, куда хозяин хотел. Сам того не сознавая, он стремился к центру. Его дар тянул его к самому мощному источнику магии в округе, к куполу на дне, как стрелку компаса тянет к северу.

Федька этого не понимал. Он думал, что просто интересно посмотреть, что там внизу и почему запрещают туда приближаться.

А на глубине ждали семь существ, быстрых и безжалостных.

Через канал связи от Капли пришёл образ. Подводное течение, мягкое и направленное, развернуло лодку и подтолкнуло от центра к берегу.

«Федька опять плывёт не туда! Капля следит! Федька бурчит!»

Через воду я слышал, как Федька и правда бурчит в лодке. Я не пытался разобрать слова, но интонация была знакомая. Расстроенная и по-мальчишески упрямая.

Дурацкие водовороты опять не дают ему заплыть, куда хочется. Было бы смешно, если бы на дне не ждали Ловцы.

Через минуту лодка снова поползла к центру, медленно и настойчиво. Капля снова создала течение.

«Капля опять отодвинула! Федька опять бурчит!»

В её голосе звучало терпеливое возмущение ребёнка, которому поручили следить за непослушным котом.

Я задумался. Сегодня нужно отправляться к Глухому озеру. Два дня пути, отплыть надо засветло, чтобы добраться вовремя.

Оставить Федьку здесь я не могу. Капля отправится со мной, а без неё оттаскивать лодку от центра будет некому.

Федька упрямый. Одного дня без присмотра хватит, чтобы он вздумал проверить, что за водовороты такие мешают ему рыбачить. И нырнёт ведь, и, что характерно, доплывёт до самого купола.

Значит, надо будет забрать его с собой, к Глухому озеру. Какой бы монстр нам там ни встретился, рядом со мной Федьке будет безопаснее, чем без меня на Синем озере. Решено, так и поступлю.

На тумбочке у кровати завибрировал чарофон. Металлический корпус задрожал на дереве, и это жужжание прозвучало в утренней тишине неожиданно громко.

Я взял аппарат и приложил палец к контактной пластине.

– Доброе утро, Данила, – произнёс Громов. – Прошу прощения за ранний звонок, но дело срочное.