Текст книги "Ученица Шерифа (СИ)"

Автор книги: Саша Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3. Если ты понял, что погружаешься в безумие – ныряй

Мэдди понимала, что их дружба закручивалась слишком быстро, и слишком неестественным образом. Конечно, ведь Клаудия – само очарование. Не смотря на оттопыреные ушки, черты ее лица были настолько выразительны, что, когда она улыбалась, люди влюблялись, а когда она плакала, окружающие были готовы на все, лишь бы утешить ее. Но истинная красота заключалась в той искорке жизни, которую она таинственным образом смогла сохранить в несвободе.

Гибкая как циркачка и беспокойная как чихуахуа, она выглядила так, словно постоянно находится на грани нервного срыва. Так оно и было. Если она не спала лицом вниз, громко похрапывая, то находилась в состоянии лихорадочного перевозбуждения. При этом Клаудия обладала редким даром полного, неотразимого обояния, поэтому когда она обращала внимание на собеседника, тот ощущал себя центром вселенной. Но и это волшебство работало не на всех.

– Ржавелла, ты…

– Не называй меня так, тупая сучка!

Девушка с рыжим ежиком на голове накинулась на Клаудию, прижала ее к полу и принялась душить. Последовал звон колокольчика.

Психолог, ухоженная седая блондинка лет пятидесяти, вызвала санитаров, чтобы этих двух фурий разняли и рассадили по разным углам комнаты для групповой терапии. Девушки оказались на противоположных друг другу стульях, и санитар спросил:

– Нужно их привязывать?

На что женщина-психолог лишь элегантно махнула рукой и, подумав, ответила:

– Нет, в этом нет необходимости, Эрик. Спасибо, постойте лучше за дверью.

Мэдди старалась не смотреть на него, хотя почувствовала, как его бледно-голубые льдинки глаз скользнули по ее лицу. Она окинула взглядом белые и серые наряды на собравшихся здесь пациентках, у большинства из них были очень короткие волосы.

«Сегодня в круглом зале расселись в кружок все психи со склонностью к дзен-буддизму.»

Зато Клаудия была невообразимо далека от просветления. Мэдисон быстро смекнула, что ее соседка по палате ходила на групповую терапию только ради развлечения: она любила доводить всех до белого каления своими остротами. Мэдди так устала от этих постоянных перепалок, что теперь испытывала только скуку.

Она сидела в скрипучем кресле, опершись на подлокотник, и поддерживала кулачком голову. Кресло из кожзама попердывало от любого движения, а лекарства, которые ее заставляли глотать каждое утро, вызывали сонливость и пассивность на протяжении всего дня.

«Для достижения значимых целей нужно много сил, а я как опустошенный колодец. Остается только сидеть в психушке и ждать спасения. Ага, и рискую так всю жизнь просидеть! Рыцарь не появится на черной машине, и нет, они не успокоятся, пока не превратят меня в настоящего овоща. Сожгут мои мозги своими таблетками в течении пары лет. Чтобы обмануть систему, ну или хотя бы обмануть медсестричек, нужно перестать глотать.»

– Ладно, попробуем еще раз. Ну что ж, – психолог откашлялась. – Если вы все готовы, мы начнем очередную сессию групповой терапии. Давайте первой будет… наш самый агрессивный пациент.

Она указала на рыжую пацанку с веснушками, которую большинство дразнили, называя Ржавеллой, и та задумчиво посмотрела в стрельчатое окно. Вечерело.

– Кое-что беспокоит меня в последнее время. Я никогда не считал себя безумцем. Но в этом мире ни в чем нельзя быть уверенным. Что происходит, когда мне снятся сны? Может быть, я встаю и делаю вещи, о которых потом не помню?

Клаудия всплеснула руками.

– Конечно так и происходит, ты же чертов лунатик!

Женщина-психолог сделала глубокий вдох и сказала:

– Девочки, не ссорьтесь. Давайте научимся уважительно выслушивать друг друга.

– Я теперь не девочка, зовите меня Макс.

Клаудия издала неудержимое истерическое хихиканье, перерастающее в громкий хохот.

– Отлично, теперь наша рыжуха еще и пол сменила!

Психолог обратилась к ней, переводя тему разговора.

– Клаудия, может ты хочешь с нами чем-нибудь поделиться?

Она резко сменила настроение, как по щелчку пальцев, с вызовом посмотрела на психолога и сказала:

– Окей. Только не смейтесь, госпожа мозгоправ. У вас здесь очень уютный террариум. Сара с ее раздвоением личности не дают заскучать, а воспоминания Макс о том, как ее с четырех лет угнетали родители – это настолько хорошо, что хоть роман пиши. Можно было бы, конечно, пожаловаться, что от Кендры мало толку – она просто раскачивается взад-вперед, и больше ничего – но и она иногда открывает рот, и тогда начинаются безумные откровения. Поначалу были моменты, когда мне хотелось променять эту группу на просмотр вечернего шоу в компании моих любимых растений, но сейчас я понимаю, что мы отлично проводим время.

– Как мы видим, Клаудия не растеряла прежнего остроумия. Что-то необычное произошло на этой неделе, может быть какие-то новые открытия в твоей душе?

– Душе? – она усмехнулась. – Раз уж вы спросили, я поделюсь. Мне кажется, Доктор хочет, чтобы я начала сомневаться в собственном здравомыслии. Сами подумайте, как можно продлить мое нахождение в этом месте? Правильно, пусть жертва думает, что она сходит с ума.

– Клаудия, ты живешь в иллюзиях. Помнишь, как долго мы боролись с этим прошлой осенью, и теперь у тебя снова возникли бредовые идеи касательно доктора…

– Большинство согласны со мной. Говорите, что мы погружены в иллюзии? Посмотрите лучше на себя. Я бы хотела полюбить нашего «до тошноты обычного доктора», но у меня такой толстый череп, что он просто не сможет расколоть его и вытащить наружу все те секреты, о существовании которых он даже не подозревает. А эти маленькие бедняжки? Они в достаточной мере натерпелись от своей глупой плоти, что не могут пробиться сквозь ее стену на другую сторону восприятия. Марионетки, сами себя дергающие за ниточки и отдающие их любому, кто захочет ими поиграть.

Психолог легонько кивнула, записала что-то в свой желтый блокнот и спросила:

– А ты, Клаудия, видимо, никак не можешь дождаться окончания спектакля. Когда окружающие проснутся и поймут, кто они, и ты станешь их лидером.

– Вы же понимаете, что это не просто бредовые идеи?

– Может быть. Я допускаю, что чего-то не понимаю.

– Все куда веселее, если не напрягать мозги и не лезть из кожи вон. Ведь когда вы выслушиваете все эти бредни сумасшедших…

Женщина-психолог скривилась.

– Нет, не надо использовать это слово.

– Когда выслушиваете бредни… Они не очень-то вписываются во все эти теории Юнга и Фрейда, которые вы изучали в колледже. Год за годом они убеждали себя, что являются сумасшедшими, а у вас не было возможности ознакомиться с современными достижениями психиатрии – неудивительно, что вы не в силах понять, что ими движет. В то же время, подобное сумасшествие в моде среди популярных развлечений этого времени. Люди гуляют по улице, и что они слушают в своих наушниках? Музыку, играющую на безумии, и зловещие россказни про нездоровых преступников. Люди прямо-таки жаждут признать, что они страдают разного рода расстройствами. Еще чуть-чуть – и они вовсе разучатся быть собой, будут только постоянно принимать ненужные лекарства.

Макс стала раскачиваться из стороны в сторону и смеяться:

– Нет. Не я. Ни в коем случае. Я – не сумасшедший.

Клаудия одарила ее высокомерным взглядом, в котором разгорался какой-то нездоровый огонек.

– Смейтесь, если хотите. Не важно. Считайте, что вы намного лучше жалкой невзрачной анорексички. Не важно. Но подумайте вот о чем: вы почти такие же, как и я. В чем же разница между вами и мной? Все просто: я помню, что я видела, когда была полностью и воистину мертва! Макс, ты бы тоже сошла с ума на моем месте. Сара, тебе было так страшно, когда твой разум раскололся на две личности – а у меня их уже было целый десяток. И не из-за издевательств одноклассников, а потому что меня ненавидел весь мир! И, чтобы спастись, мне пришлось стать десятком разных людей. В одном ты меня обошла, Сара – две твои личности сидят у тебя в голове, а мои сменяли друг друга со временем, словно платье, вышедшее из моды. Каждая из моих личин родилась, выросла, состарилась и умерла, сменившись следующей! Кендра, ты мне не нравишься. Раздражает твое нытье. Да, в двенадцать лет ты чудом спаслась от серийного маньяка и теперь почти не разговариваешь, лишь раскачиваешься взад-вперед. Посмотри мне в глаза – я гораздо хуже, чем тот, кто тебя обидел. Макс, твои родители действительно могли издеваться над тобой... а могли и не издеваться. Слышала про синдром ложной памяти? Против нашего драгоценного Доктора выдвинула обвинения половина его пациенток из ныне живущих. Поэтому я тебе не верю, и тебе не стоит верить самой себе. У меня нет каких-либо психозов, хоть им бы и стоило появиться! И я не какая-то богатая дура, которая нюхает, а потом раз в неделю вываливает на вас все подробности своих приходов! Так почему я до сих пор здесь?

Мэдди откинулась в кресле и почесала затылок в задумчивости.

«Клаудия сегодня совсем рехнулась. Зачем она провоцирует их всеобщую ненависть? Нет, нужно покинуть этот дурдом как можно скорее. Это все не для меня – я чувствую какой-то зуд в черепушке, если надолго остаюсь на одном месте. Или это зуд моей задницы? Да, похоже, она жаждет новых приключений. Я не люблю долго оставаться на одном месте. С тех пор, как покинула родительский дом, я больше нигде не чувствую себя в безопасности. Надо бежать отсюда, но как это сделать, если мне даже не разрешены прогулки на свежем воздухе? Нужно отдохнуть от этого безумия, например пообщаться с кем-нибудь нормальным…»

Такой "изысканный" и многообещающий запах слева, вдоль стены: спирт, белеющая плесень, лёгкий запах старой рвоты. Острый нюх немного дезориентирует Мэдисон. Вдруг она ощутила, как опустилась на пружины жесткого матраса, почувствовала холодную постель под своей спиной.

Мэдди лежала на койке, заложив руки за голову. Она не помнила, как закончился групповой сеанс, как она поднялась по лестнице на второй этаж и прошла по коридору с деревянными панелями в двухместную палату Клаудии. Мэдди еще не подозревала о том, что ее соседке этой ночью не суждено было вернуться обратно.

Глава 4. Ночи – безмятежные дни для умалишенных

Бедняжку никто не видел уже неделю, с тех пор как ее отвели в самый конец коридора на первом этаже и закрыли там на неопределенный срок. Как позднее выяснилось, это место называлось «изолятор», и это слово держало в напряжении всех обитателей госпиталя «Вичфорт».

Мэдди, будучи ее соседкой по комнате, последней узнала о произошедшем, потому что пациентки сторонились общения с новенькой. Но Мэдисон одиночеством наслаждалась – оно ее не страшило.

Страшнее было увидеть Клаудию после нескольких дней в изоляторе. Санитар сопровождал ее в туалет, и они столкнулись с Мэдди, которая прогуливалась, изучая архитектуру этого причудливого здания, которое, кажется, было психушкой уже около 150 лет. Не викторианский особняк, а именно больница для богатых леди тех времен, когда Фрейд и Юнг были на вершине своей славы.

Столкнувшись со своей бывшей соседкой по комнате, Мэдди осторожно спросила Клаудию, дают ли ей что-нибудь тяжелое из препаратов, но та даже не посмотрела в ее сторону. Она выглядела ужасно, словно не ела, не спала, была из-за этого очень худой, а кожа приобрела бледно-желтый оттенок, появились фиолетовые круги под глазами от недосыпа. По вечерам ее выпускали на два часа в сопровождении медсестры. Эти вечера Клаудия просиживала у фонтана в зимнем саду или пялилась в экран телевизора вместе с самыми зомбированными пациентками.

После того страстного выступления ей больше не разрешали посещать групповую терапию. Мэдди предполагала, что ее упекли в изолятор потому, что психолог решила, будто Клаудия готовит почву для революции в этой психушке.

Сегодня Мэдисон решила серьезно об этом поговорить, и она знала, где ее найти, поэтому медленно и уверенно направлялась в сторону зимнего сада из стали и стекла, где стены обвалакивали хитросплетения плюща, хмеля и винограда. Оранжерея была выстроена в викторианском стиле и примыкала к скромной библиотеке, где находились книги. Конечно, прошедшие цензуру вышестоящих органов.

И хотя внутри застекленного сада были видны следы запустения и разрушения, здесь даже дышалось по-другому – настоящий оазис благополучия для обитателей «Вичфорта». Мэдди глубоко вдохнула очищенный растениями воздух и услышала смешливое журчание фонтана в глубине сада. Там, на втором этаже, воздух наполняет только едва уловимый, едкий и кислый, запах химикатов.

Пол внутри оказался покрыт керамической плиткой, напоминающей шахматную доску, и она старалась идти в своих белых тапочках максимально невесомо. Ее немного смутило брошенное здесь у входа старое инвалидное кресло со спущенным колесом и изодранный матрас в углу этого райского оазиса. Внутренние ажурные балкончики, балюстрады и веранды осыпаются и гниют.

В глубине сада Мэдди увидела ее. Клаудия сидела на краешке фонтана и разгадывала кроссворд. Фонтан был особой жемчужиной госпиталя: огромный, по окружности заставленный плетеными креслами и большими вазонами.

Она подняла взгляд. С великим трудом – видимо, от лекарств веки стали как каменные. Голос ее был холоден и спокоен.

– Моя надзирательница вышла покурить, поэтому у нас есть одна минута на разговор.

Решительность быстро растаяла. Мэдди медленно двигалась, мялась в нерешительности, а то и вовсе терялась в собственных мыслях, когда должна была говорить с людьми – теми, кто ей начинал нравиться.

– Не так уж плохо выглядишь – сказала она, намереваясь поднять настроение несчастной.

– А ты чего ожидала? – удивилась Клаудия.

Ее губы были совсем бесцветные. Мэдисон пожала плечами и наклонилась поближе.

– Что они с тобой там делают? – шепотом спросила она.

– Ничего, – спешно ответила Клаудия. – Ничего особенного они со мной не делают. Только пихают какие-то «колеса». Способствует повышению настроения, уменьшает чувство страха и напряжения. Применяется для лечения депрессий, нервной булимии и алкоголизма. Но меня от них уже тошнит, всё время тошнит.

– Да, всё-таки изолятор – это ужасное место, – сказала Мэдди.

Клаудия лишь усмехнулась.

– На самом деле не так уж там и плохо, – возразила она. – Могло быть и хуже. Вот рекреационная действительно чуть ли не самая ужасная комната во всем отделении. Ну ты видела – они там гниют заживо перед телеком. Я даже отсюда слышу, как гниют их мозги.

Клаудия подняла глаза вверх на стеклянный купол оранжереи, и Мэдисон проследила, куда ведет этот взгляд. Сквозь свисающие растения было видно парящую над госпиталем луну. Клаудия мечтательно произнесла:

– Мне стали нравятся ограничения, они предают этому месту уют. Нет необходимости взаимодействовать с внешним миром: здесь тепло, регулярно кормят, и не заставляют ходить на работу, не надо платить за аренду…

– Нет, Клаудия, я не узнаю тебя. Это совсем на тебя не похоже!

– Ничего не поделаешь, – возразила она. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я!

– С чего ты взяла, что я действительно не в своем уме? – спросила Мэдисон.

– Конечно, не в своем, – ответила Клаудия. – Иначе как бы ты здесь оказалась? Даже если ты притворяешься, помни: маска лучший автопортрет.

Затем она продолжила.

– Если я буду хорошо себя вести, то скоро отменят изолятор. К этому времени тебе, моя дорогая, уже разрешат выходить на улицу. Будешь развлекать меня рассказами: про природу, про погоду. Может быть, если ты найдешь путь… к сердцу Эрика, он даст тебе положительную характеристику. Тогда ты быстрее получишь разрешение на прогулки.

– Мы же обе понимаем, что путь к его сердцу лежит через ширинку.

Они заслышали приближающийся шорох ткани и стук каблуков, шаги по плиткам отдавались эхом. Клаудия прошипела как змея:

– Слышишь, моя медсестра-толстуха возвращается! Она не должна тебя увидеть! Спрячься за тем огромным горшком с пальмой.

И Мэдисон последовала ее совету.

Медсестра, приставленная, чтобы следить персонально за Клаудией, была не просто толстой, но еще и высокой, широкоплечей и с накачанными руками, отчего напоминала трансвестита в своей женственной одежде. Все медсестры «Вичфорта» одевались в старомодную униформу: белые юбки, туфли, халат и белая шапочка. В то же время санитарам позволялось выглядеть очень современно, некоторые из них даже носили татуировки и пирсинг.

Клаудия делала вид, что полностью увлечена кроссвордом, как вдруг заговорила – слишком громко и театрально. Мэдди поняла, что подруга подает ей какие-то знаки.

– Убийца священных оленей – что это за слово?

Медсестра почесала голову и сказала своим прокуренным голосом:

– Охотник? Дурак?

– Нет, Трикстер. Ты, наверное, и не слышала такое слово. Его цель – развалить ваши ценности и заставить людей просеивать песок, чтобы найти золото.

– Хм, предположим.

– Ты поняла, чем занимаются трикстеры? Иконоборчество – смысл их жизни. Что тут еще по вертикали? Анархия. Чистый хаос. Ни правил, ни морали, ничего. Затем следует Отстраненность. Вот оно по горизонтали. Люди – это предметы. Можно пользоваться предметами, но не позволять им пользоваться тобой. Не привязываться к ним. Вообще не привязываться. Уходить в сторону. Разорвать цепи, сковывающие твое тело – цепи плоти, живой или мертвой. – Клаудия повысила голос. – Ты не сможешь достичь превосходства, если будешь цепляться за вещи из прошлого. Последнее слово: Нигилизм. Окончательный распад. Порою я его чувствую. Это как инфекция, она съедает тебя изнутри, словно вирус… Она внутри, спряталась здесь, чтобы всех уничтожить!

Большая часть световых приборов резко погасла. Ажурные часы в оранжерее как раз громко пробили десять часов, и эта здоровая медсестра вздрогнула от испуга, но затем быстро нацепила маску невозмутимости.

– Чего? Давай, заканчивай нести чушь, вставай и двигай булками. Расскажешь потом свой бред доктору, и мы пересадим тебя на галоперидол.

Медсестра схватила Клаудию под локоть и вывела ее из этого, теперь почти неосвещенного, помещения. Стеклянная дверь хлопнула.

Голову Мэдди не покидали последние слова из уст Клаудии:

«Одна из инфекций здесь, внутри, затаилась, чтобы всех уничтожить...»

Глава 5. Идешь к женщине? Не забудь плетку

Мэдисон продолжала скрываться за горшком с высокой пальмой, благо у нее был довольно толстый ствол, и эта монструозных параметров медсестра со здоровыми бицепсами ее не заметила.

Беглянка вдохнула висящий в воздухе аромат магнолии, который навевал приятные воспоминания о луизианской поездке, и прошептала самой себе:

– Если вас так легко нае… то есть обмануть, значит, у меня есть шанс на побег. Сегодня холодная ночь. Могу разбить стекло, но как далеко я уйду в этих белых тапочках? А если там собаки-людоеды и забор под напряжением?

Мэдди запрокинула голову и увидела сквозь стеклянный купол ярко сияющую россыпь звезд. Не было видно их так четко в Нью-Йорке. По своему опыту она понимала, что такие звезды могут быть только в сельской местности, а значит, Эрик, скорее всего, не соврал про ферму и лес рядом с госпиталем.

Несмотря на поздний час, она не спешила покинуть свое убежище – необходимо было все хорошенько обдумать. Мэдди села на холодный шахматный пол и обхватила похудевшими от плохого питания руками коленки.

«Мне кажется, или эта умалишенная девчонка намного более проницательна, чем здоровые люди? Клаудия практически ничего обо мне не знает, как и я про нее, но эти пространные намеки говорят об обратном. Или она просто выдает случайные абстрактные фразы, на которые я натягиваю свой прошлый опыт, как сову на глобус?»

С другой стороны, Мэдди понимала, что сейчас серьезно рискует: скоро санитары будут совершать обход по всем палатам, и если ее не обнаружат лежащей в своей кровати, то поднимут панику. Она слышала в разговорах других девушек, что для этих целей у санитаров даже были специальные собаки-ищейки, которые жили в псарне при госпитале. Эти животные с идеальным нюхом уже использовались для поиска одной беглянки из Вичфорта, и они изуродовали бедняжке лицо. Но, возможно, это были лишь богатые фантазии умалишенных.

Мэдисон так увлеклась своими размышлениями, что не услышала приглушенного хлопка, не заметила, как в глубину оранжереи проник кто-то топающий, хихикающий, издающий шепотки и легкий, как весенний ветерок, шорох одежды.

Мэдди выглянула из-за огромного керамического вазона и чуть не ахнула. Звездный свет осветил целующиеся фигуры около фонтана. Их было двое, мужчина и женщина. Хотя женщиной назвать это костлявое тело было трудно.

– Мне опять придется это делать? А по-другому нельзя?

Мэдди пригляделась и поняла, что эта женщина была азиаткой с длинными черными волосами и тоненьким голосом.

«Я видела в Вичфорте только одну азиатку. Это что, Бекка? Хотя неудивительно, что это она. Уединилась с каким-то…»

– Все как обычно, пять минут стараний, и порошок твой.

Мэдди узнала этот наглый и насмешливый голос: санитар Линдхольм! Она в приступе любопытства снова высунула голову из засады, благо с потолка спускался еще какой-то тропический плющ, отбрасывающий тени, обвивающий остальные растения и делающий Мэдди практически невидимой.

Недалеко от фонтана, который продолжал мелодично журчать даже по ночам, находилось большое плетеное кресло без подлокотников. Эрик спокойно сел в него, широко расставив ноги, и поманил Бекку пальцем. Его интонации были слишком вежливыми, а слова слишком грубыми:

– А теперь встань на четыре лапы и ползи ко мне, сучка.

Та послушно встала как собака и стала ползти, издавая игривое рычание, потом приподнялась, обхватив его колени. Эрик достал из кармана пакетик с чем-то белым и потряс им перед носом девушки.

– Теперь соси так, как будто от этого будет зависеть твоя жизнь.

Эрик собрал ее волосы в черный хвост, пока Бекка с неохотой стягивала его штаны.

– Нет, Эрик, я боюсь, что он слишком большой для моего маленького ротика…

Отчего санитар закатил глаза и снова поднес ей к носу пакетик с желанным порошком.

Бекка страстно опустила голову, и до Мэдисон стали доноситься медленные хлюпающие звуки, которые начали ускоряться. Эрик от удовольствия запрокинул голову, и на его короткие золотистые пряди упал лучик света. Он, не стесняясь, издал громкий протяжный стон. Его голос был таким молодым, а характер уже таким ублюдочным.

«Насколько нужно быть обнаглевшим извращенцем, чтобы делать это практически в общественном месте с пациенткой, к тому же еще и наркошей? Женоненавистник. Он практически не заботится о благополучии пациенток и не хочет, чтобы они перестали быть больными. Он делает их зависимыми от наркотиков и использует их зависимость в своих интересах! ».

Он одной рукой управлял головой Бекки, намотав ее хвост на кулак и погружая свой член все глубже в ее глотку, так что та как будто задыхалась слюнями и его жидкостями. Эрик приказал:

– О да-а. Быстро скидывай штаны, потаскуха.

Когда Бекка повиновалась, он резко привлек ее к себе и посадил на свой член сверху в позу наездницы, так что девушка чуть не издала крик, но Эрик вовремя зажал ее рот ладонью. Не разрывая зрительного контакта и почти не моргая, он начал яростно двигаться под ней, поддерживая девушку, пока Бекка не стала издавать умоляющие стоны в его ладонь. Она почти кончила, но Эрик вдруг резко остановился:

– Давай, ленивая тощая задница, двигайся. Почему я должен выполнять твою работу?

И Бекка, которую Мэдисон видела со спины, уперлась руками в его грудь и начала неистово скакать на члене, умоляюще скуля и извиваясь словно сумасшедшая, какой она, по сути, и являлась. Не подозревая, насколько жалкой она выглядит со стороны.

«Нет, это я жалкая, потому что не могу перестать смотреть. Надо себя заставить отвернуться… Кому надо? Они все равно меня не увидят».

Мэдисон стало так мерзко на душе оттого, что она не могла пошевелиться и не могла отвести взгляд. И хотя сегодня она была только в роли невольного свидетеля, тугая спираль возбуждения стала закручиваться внизу живота, требуя разрядки. Должно быть, из-за восторженных криков Бекки, приглушенных поцелуем.

Мэдисон стало тяжело дышать, и она закрыла рот рукой, чтобы эти двое не услышали ее вздохов.

– Давай скажи это, грязное животное.

– О боже да! Эрик да! Ты восхитителен! Ты лучший мужчина в моей жизни! Твой член сводит меня с ума!

Линдхольм изменился в лице. Он начал смотреть на свою наездницу снизу вверх другими глазами. Восхищенными. Одним движением подвернул низ ее футболки, чтобы видеть подскакивающие груди немалого размера, а потом резко перевел взгляд прямо на Мэдисон.

«Нет, он не мог меня увидеть! Мне показалось».

Бекка не могла остановиться и как заводная кукла скакала вверх-вниз, издавая бесстыдно хлюпающие звуки. Эрик долго смотрел в ту сторону, где скрывалась Мэдисон, после чего стал шлепать Бекку по заднице, хлопки становились все сильнее и яростнее, оставляя жгучие красные отметины на ее коже.

Линдхольм начал громко стонать в унисон с девушкой. Они кончили одновременно, он схватил Бекку за бедра и максимально прижал ее к себе. Бедняжка поздно пришла в себя.

– Нет, Эрик только не внутрь!

Он запрокинул голову и тяжело вздохнул, глядя в звездное небо за стеклянным потолком. Затем нагло ухмыльнулся и бросил пакетик с порошком на пол.

– Бери и убирайся отсюда.

Бекка пристыженно слезла с него, быстро оделась и на трясущихся ногах, покачиваясь, доковыляла до выхода из оранжереи.

Мэдди тоже поползла в сторону выхода, скрываясь за чередой огромных вазонов с раскидистыми тропическими растениями. Как вдруг длинная рука появилась из темноты и схватила ее за воротник фиолетовой олимпийки.

– Так, так, так. Что-то новенькое. У нас тут появилась вуайеристка. Я не мог не заметить твои блестящие глаза. Как долго ты наблюдала? Тебе понравилось увиденное, да? Наверное, представляла себя на ее месте. Хотела бы оказаться на ее месте? Не отвечай, я знаю, что ответ будет положительным, вы же все одинаковые. И я знаю, кого ты будешь представлять сегодня перед сном.

Мэдди одарила его только презрительным молчанием и обжигающим взглядом исподлобья. Застегивая пуговицы на рубашке, Эрик произнес:

– Молчание – знак согласия, да? Давай так договоримся: ты не рассказываешь об увиденном, я не рассказываю про твою попытку бегства.

– Не было никакой попытки бегства!

– Это не так уж важно.

Санитар без церемоний схватил девушку чуть выше локтя и потащил ее к лестнице, чтобы потом грубо запихнуть в палату и закрыть на всю ночь в этом пространстве, которое являлось страшным сном клаустрафоба. Радовало, что здесь хотя бы было небольшое окошко меж двух кроватей. Мэдди устроилась на одну из них, затем услышала звон ключей за дверью и насмешливое:

– Сладких снов...