Текст книги "Слишком поздно (ЛП)"

Автор книги: Сарина Боуэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

3. Колледж Миддлбери, Вермонт

Январский семестр 2011 года

Утро пятницы. Ава разглаживает края влажной глиняной фигурки в художественной студии, когда кто-то ставит поднос на стол рядом с ней.

– Можно мне здесь сесть? – спрашивает мужской голос.

Она поднимает глаза и видит потрясающего парня с темными волнистыми волосами и задумчивым взглядом, который ждет ответа.

– Да. Конечно, – выпаливает она.

Он отодвигает стул и садится.

– Я Рид.

Ава уже знает, кто он. Все знают. Он – прославленный американский лыжник, известный своим безрассудным поведением. В колледже Миддлбери полно спортсменов, но в Риде есть что-то особенное, что всегда привлекало ее внимание. В окружении легкомысленных парней из колледжа Ава видит в нем серьезного человека. Мужчину. Даже несмотря на то, что они ни разу не разговаривали.

До сих пор.

– Заранее прошу прощения, если попытаюсь списать у вас домашнее задание. – Рид хмурится и стягивает полиэтиленовый пакет с наполовину вылепленной глиняной вазы, которую он, должно быть, начал лепить в начале недели. Она перекошена. – Не очень-то получается, да?

Ава рассматривает его вазу, которая накренилась в сторону, как знаменитая Пизанская башня.

– Хочешь знать мое мнение?

– Да, – говорит он, не отводя взгляда.

– Можно потратить целый час, пытаясь это исправить. Но глина – не картина, написанная маслом, – тут не все так просто. Иногда действительно проще начать с нуля.

– С нуля? Я потратил на это два часа.

– Но во второй раз эта работа не займет два часа. Поверь мне. Кроме того… – Ава поднимает с подноса менее красивую из двух своих ваз. – Начинать сначала – это весело. – Она показывает ему вазу. Затем – взмахом руки – швыряет ее на бетонный пол, где она с приятным влажным шлепком складывается пополам.

Рид редко приходит в замешательство. Но когда проект Авы превращается в бесформенную массу, он испытывает настоящий шок. Он не ожидал, что она так поступит. Совсем не ожидал.

Но потом Рид видит ее улыбку, и все становится лучше. Он даже смеется.

По правде говоря, он украдкой поглядывал на Аву во время лекции. Она очень красивая. Но сейчас не время терять самообладание.

– Кажется, я понял, – говорит он, поднимая свою ужасную вазу и держа ее на ладони. Форма отвратительная. Поэтому Рид подбрасывает ее вверх. Она описывает дугу в воздухе и приземляется у ног Авы с громким и неожиданным звуком.

Они оба сгибаются пополам и смеются так громко, что все остальные в художественной студии оборачиваются, чтобы посмотреть, что их так рассмешило.

Им требуется немало времени, чтобы снова успокоиться. Но в конце концов Рид отскребает глину от пола и начинает заново. Он скатывает из нее шар, пока за окнами студии мягко падают крупные снежинки.

Январский семестр – или J-семестр³, потому что в колледже у всего есть прозвище, – это необычное время для кампуса. Все посещают только один предмет. Этот предмет называется «История и практика керамики». Половину учебного времени все изучают, как древние культуры использовали керамику и украшали ее, а вторую половину – занимаются гончарным делом.

Это сложнее, чем кажется. Рид думал, что занятия по керамике помогут ему почувствовать себя ближе к матери. Но это не работает. Она все еще далеко, и он даже не может позвонить ей и спросить, как, черт возьми, сделать вазу, которая не будет заваливаться набок.

– Возможно, это занятие было ошибкой, – бормочет Рид, когда его вторая попытка снова оказывается неудачной.

Ава поворачивается к нему. Ее волосы цвета темного меда, и он представляет, каково это – пропускать их сквозь пальцы.

– Почему ты выбрал этот предмет? – спрашивает она.

Он подумывает о том, чтобы сказать правду, но потом решает этого не делать.

– Мне нужен был зачет по искусству. А тебе? – Он смотрит на ее вазу и не может поверить своим глазам. Она нарисовала на горшке изящную птицу, у которой во рту ягода, а в глазах – дерзкий огонек. – Черт возьми, это потрясающе. Это ворона?

– Ворон, – говорит Ава, откладывая в сторону заостренный металлический инструмент, которым рисует. – Я планирую изображать животных или птиц на всех своих проектах, чтобы они не заметили, что я не очень хорошо умею лепить из глины. Эй… – Она протягивает руку и касается его запястья.

Рид неожиданно чувствует тепло ее руки и поднимает подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом.

Ее щеки краснеют, и она убирает руку.

– Думаю, тебе стоит подложить под деталь скомканную газету, а затем протереть это место губкой. Если ты будешь продолжать в том же духе, то проткнешь изделие большим пальцем.

– А, – говорит он. – Хорошая идея.

– А теперь мне нужно идти на работу. – Ава начинает убираться на своем рабочем месте, и его охватывает разочарование. Но тут Рид вспоминает, где еще видел ее раньше. – Ты разве не работаешь в «Боуле»? – В Миддлбери есть собственный горнолыжный курорт. Отчасти поэтому он и приехал в Вермонт, чтобы учиться в колледже.

– Все верно. Два дня в неделю. Я участвую в забегах по пересеченной местности, но подумала, что было бы весело научиться кататься на лыжах с горы. Правда я еще даже не пробовала, потому что к концу смены уже замерзаю.

– А, – говорит Рид. – Руки, ноги и лицо.

Ава перестает убираться.

– Что, прости?

– Вот как согреться, работая оператором подъемника. У тебя есть ботинки «Сорель»?

Она качает головой.

– Тогда тебе понадобятся грелки для пальцев ног. Те маленькие пакетики, которые нагреваются на воздухе. И шерстяные носки. Это само собой разумеется. Возьми с собой дополнительную пару перчаток, чтобы сменить их во второй половине смены, когда первые промокнут.

Ава неожиданно широко улыбается.

– Ты много об этом знаешь.

– У нас семейный бизнес.

– Управление кресельным подъемником – это семейный бизнес?

– Моя семья владеем горнолыжным курортом в Колорадо.

– О-о-о. Понятно. Это круто.

– Иногда. Но я много часов работал оператором на кресельном подъемнике. Кто-то брал больничный, и родители отправляли меня на его место, чтобы я отработал смену.

Тогда все становилось не таким крутым.

– Понятно.

Проходит еще мгновение, а Рид и Ава так и стоят, прикованные друг к другу взглядами. Рид потерял нить разговора, но его это не особо волнует. Он мог бы стоять здесь и разговаривать с ней весь день. За последние месяцы он впервые за долгое время почувствовал себя живым.

Но Ава неохотно отводит взгляд и смотрит на часы.

– Мне пора бежать, Рид. Увидимся в понедельник? Расскажешь, как продвигается работа над той вазой. – Она застенчиво улыбается.

– В понедельник, – тихо соглашается он. И когда Ава наконец уходит, он смотрит ей вслед, как одинокая собака⁴.

В тот же день Рид покупает в хозяйственном магазине целую коробку таких грелок для пальцев ног, а затем начинает отсчитывать часы до того момента, когда сможет подарить их ей.

4. Не совсем скандальный

РИД

Когда Ава встает из-за стола, чтобы отдать мне ключ, наши руки соприкасаются, и я чувствую сильное дежавю. Ава Айчерс, с которой у меня был единственный по-настоящему страстный и захватывающий роман в моей жизни, стоит прямо передо мной.

Либо это так, либо мне снится очень странный сон.

Но если это правда, то Ава выглядит потрясающе. Ее волосы вьются сильнее, чем я помню, но в них все еще есть золотистые пряди, и они достаточно длинные, чтобы их можно было обернуть вокруг моего кулака. Ее кожа имеет здоровый, загорелый оттенок – такой, какой бывает, когда проводишь много времени на свежем воздухе.

На ней синий топ с V-образным вырезом, под которым видна серебряная цепочка на гладкой шее. Раньше я целовал ее прямо там, пока снимал с нее одежду, по одной вещи за раз…

Ее взгляд поднимается вверх и сталкивается с моим. Он холодный. Даже арктический. Ава не рада моему появлению.

Я правда хочу знать почему, но я не могу допрашивать ее в присутствии отца. Она работает на него.

Боже, как странно. Она должна быть за миллион миль отсюда и работать где-нибудь в больнице.

– Ты собиралась стать врачом, – выпаливаю я. – Разве нет?

Ава заметно напрягается, и ее взгляд становится еще холоднее.

– Как будто тебя это касается?

Это заставляет меня замолчать. Потому что она права – это не мое дело. Я перестал интересоваться тем, как она живет, примерно в то же время, когда сказал ей, что не хочу быть частью ее жизни.

Мой отец выходит из своего кабинета в куртке.

– Пойдем, сынок. Ава, ты нашла место для Рида?

Я молча показываю ему пластиковый брелок с номером двадцать пять и прикрепленный к нему серебряный ключ.

– Двадцать пять, да? – Папа прищелкивает языком. – Интересно. – Его глаза останавливаются на Аве на полсекунды, и мне кажется, я вижу, как в них мелькает веселье. – Ладно! Пошли.

Потрясенный, я выхожу вслед за отцом через заднюю дверь главного здания курорта. Мы направляемся к дому, где я вырос, и я иду медленно, потому что в голове у меня каша. К тому же я надел не подходящую обувь. Подошвы моих оксфордов скользят по снегу.

Если папа и замечает какие-либо мои трудности, то не подает виду. На самом деле он что-то напевает себе под нос, пока мы идем.

Напевает. Я и не знал, что он еще на такое способен. После смерти моей матери он только кричал и дулся. И слишком много пил.

Когда-то отец был очень счастливым человеком и проводил много приятных часов со своими сыновьями. Он научил меня кататься на лыжах, когда я был совсем маленьким. Есть даже фотографии, на которых я катаюсь на лыжах с плюшевым мишкой под мышкой. Я помню, как мы с ним ходили в лес рубить елку на рождество, а летом ловили рыбу. Он был хорошим отцом.

Но тот человек умер вместе с моей матерью, и жизнь с ним превратилась в холодный, мрачный ад.

Теперь он снова женат на женщине по имени Мелоди. Ест ее печенье. И напевает?

Я никак не могу свыкнуться с этой мыслью. Отец также хорошо выглядит. Я ожидал увидеть его с красными глазами и изможденным лицом. Но, судя по всему, он бодрый и здоровый шестидесятилетний мужчина. На нем новые рабочие ботинки на флисовой подкладке и красная фланелевая куртка с черным воротником. Он похож на рекламу «Л.Л. Бин»⁵.

– Ты взял с собой багаж? – внезапно спрашивает отец.

– Да, я оставил его у портье.

– Тебе придется положить его в машину и отвезти на парковку для сотрудников, – говорит он. – Портье не возят сумки на холм. Я не знаю, есть ли там простыни на кроватях. Возможно, придется взять их из бельевого шкафа в доме. Двуспальные.

Я открываю рот, чтобы задать вопрос о комнате, но вместо этого выпаливаю совсем другое.

– А ты знал, что мы с Авой встречались? – Хотя «встречались» – не совсем подходящее слово. Это был самый бурный, страстный роман в моей жизни.

И все закончилось очень плохо.

– Хм. Она окончила колледж Миддлбери, поэтому я спросил ее, знает ли она тебя. Она ответила утвердительно, но не стала вдаваться в подробности. Так что, полагаю, эта мысль приходила мне в голову. Но какая разница?

Я сдерживаюсь, чтобы не выдать несколько бесполезных комментариев. Разница в том, что у меня голова идет кругом. Это как прийти к стоматологу на лечение корневого канала и узнать, что тебе еще предстоит операция на колене. Я был готов к одному виду боли, но не к такому. Черт.

– Она хороший работник, – добавляет отец, не обращая внимания на мою боль. – Черт возьми, да она здесь всем заправляет.

– Я думал, ты управляешь этим заведением? Иначе, зачем тебе его продавать.

– Мы оба пашем как проклятые, Рид. Управлять этим местом непросто. И какое тебе дело до того, продам я его или нет?

На этот вопрос у меня тоже нет хорошего ответа.

– Это просто кажется поспешным.

Мой отец действительно смеется – раньше он так не делал.

– В этом нет ничего поспешного. Это назревало уже давно. Вам с братьями это место не нужно.

– Ты не спрашивал, – возражаю я.

Мой отец останавливается как вкопанный.

– Ты не возвращался домой десять лет.

Думаю, мы не будем ждать чая с печеньем, чтобы начать этот разговор.

– Дело не только во мне. А как же Уэстон или Крю?

– А что Уэстон и Крю? – Он качает головой. – Я знаю, что здесь было не так уж хорошо, когда вы все были подростками…

Я фыркаю от этого возмутительного преуменьшения.

– Но это было давно. Я делал попытки сблизиться с тобой, но на каждом шагу получал отказ. Я отдалился, Рид, чтобы избавить тебя от необходимости отклонять мое чертово приглашение на свадьбу. По крайней мере, ты мог бы быть благодарен.

– Благодарен? Это чертовски маловероятно.

В глазах отца вспыхивает гнев, и я жду, что он начнет кричать.

Но происходит совсем не это. Он просто ворчит и продолжает идти к дому.

Мы почти на месте, а значит, я должен на это посмотреть. Есть причина, по которой мы с братьями больше сюда не приезжаем. Здесь моя мама дарила столько радости. А после ее смерти отец совсем расклеился. Он почти не разговаривал с нами. Мне пришлось съездить в магазин, прежде чем я вернулся в Вермонт, и заполнить морозилку замороженными продуктами, чтобы мои братья не голодали.

Я замедляю шаг, когда мы подходим к крыльцу. Дом теперь выглядит довольно неплохо. Кажется, балки А-образной рамы недавно покрасили. Крыша покрыта новым металлом красного цвета. Высокое остроконечное окно сияет, отражая в своих стеклах небо Колорадо. А на двери висит венок из колосьев, украшенный сушеными стеблями кукурузы и пшеницы.

Но мама не вешала его там. И когда эта дверь откроется, я буду ждать, что она позовет меня: «Рид? Я на кухне!»

А этого уже никогда не случится.

– Давай, – хрипло говорит мой отец. – Не тяни время, сынок. Легче от этого не станет. Я знаю, это тяжело.

И это говорит человек, который даже после маминой смерти не мог произнести ее имя?

Через неделю после ее похорон отец впал в ярость и выбросил из дома все вещи, которые напоминали нам о матери. Он выбрасывал ее одежду охапками через входную дверь во двор, а мой младший брат заперся в ванной и включил душ, чтобы заглушить рыдания.

Отец никогда не говорил: «Я знаю, это тяжело». Вместо этого он пил.

И я все еще зол из-за этого.

– Мой психотерапевт посоветовал бы мне дать тебе время, – говорит папа. – Но я боюсь, что ты просто снова уедешь.

– Твой психотерапевт? – Я бы меньше удивился, если бы он нанял экзорциста.

– Да, ее зовут Эдди. Милая леди.

Я моргаю.

Входная дверь дома, в котором прошло мое детство, распахивается, и на пороге появляется новая миссис Мэдиган. Это высокая худощавая женщина с седеющими светлыми волосами и широкой улыбкой.

– Добро пожаловать, Рид! Какой сюрприз.

Я улыбаюсь по привычке. Моя первая мысль: По крайней мере, ей не двадцать девять. А следующая мысль: Интересно, она взяла его фамилию? Мелоди Мэдиган – довольно длинное имя, но я не собираюсь на это указывать.

Сложно поверить, что мой отец – единственный мужчина Мэдиган, у которого есть жена. А трое его сыновей слишком травмированы распадом нашей семьи, чтобы когда-либо связать себя узами брака.

– А вот и она! – говорит отец с добродушным смешком. – Ради ее печенья стоит прогуляться, уж поверь мне.

Я направляюсь к двери, хотя не могу представить, что какое-то печенье может сделать эту ситуацию менее неловкой.

Папа заходит первым и аккуратно снимает обувь.

Я бы сделал то же самое, но я слишком занят, разглядывая свежевыкрашенный интерьер. Стены в нашей гостиной открытой планировки теперь теплого горчичного цвета, а мебель вся новая. Здесь много дерева и землистых оттенков. Большие красные декоративные подушки на коричневом вельветовом диване. Горчичного цвета пуфик. Кожаное кресло.

Это так по-домашнему. И так неожиданно. Для моего разбитого сердца было бы лучше, если бы это место разрушилось до основания.

Я совершаю ошибку, поднимая взгляд на длинную полку, которая тянется до самой кухни. Папа сделал эту полку, чтобы выставлять на ней мамину керамику.

Теперь полка пуста. Вся керамика исчезла.

Я знал, что так и будет, но все равно мне больно это видеть.

Десять минут спустя я уже сижу за кухонным столом с чашкой мятного чая в руке и двумя лавандовыми печеньями с фиолетовыми лепестками на тарелке.

И это даже не самое странное в происходящем. Как будто я попал в альтернативную вселенную. На кухне новое освещение. Техника блестит. В камине потрескивает огонь, а в воздухе пахнет выпечкой и сахаром.

Мелоди сидит напротив меня и изучает меня своими ярко-зелеными любопытными глазами. Я пытаюсь поддержать разговор, но у меня не очень получается.

Вероятно, идея продать «Мэдиган Маунтин» принадлежала ей.

– У тебя, э-э, есть дети? – спрашиваю я. Вопрос звучит достаточно вежливо, но на самом деле я пытаюсь выведать у нее подробности ее жизни.

– Нет, и не хочу, – говорит она. – И мне уже пятьдесят пять, так что поезд ушел.

Значит, она не слишком молода для него. Моей матери в этом году исполнилось бы пятьдесят семь, а отцу будет шестьдесят. В этом нет ничего скандального.

– У меня есть лошадь по кличке Бэйлор и бывший муж, который не стоит и выеденного яйца. Вот и все. И я подписала брачный договор, Рид, так что тебе не о чем беспокоиться. Твой отец прав, защищая наследие своих детей.

Черт возьми. Я потираю затылок и стараюсь не выдать своего смущения.

– Не самая веселая тема, не так ли? – Я отламываю кусочек печенья и кладу его в рот вместе с цветами.

Она пожимает плечами.

– Чем старше становишься, тем откровеннее говоришь. Я не хочу, чтобы деньги или что-то еще вставало между нами, Рид. Я надеюсь, что ты будешь часто приезжать в гости, где бы мы ни оказались.

– Спасибо, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало искренне. – Вы планируете уехать из Колорадо?

– Мы собираемся отправиться в кругосветное путешествие, – говорит Мелоди, и ее глаза загораются. – Сначала мы поедем в Австралию через Гавайи. Мы планируем отправиться в путь в январе.

– Это довольно скоро, – глупо отвечаю я.

Она пожимает плечами.

– Мы еще не забронировали тур, потому что твой отец не знает точно, сколько времени займет переговоры с покупателем. Но мы очень рады. У меня целая папка с вырезками из статей о местах, которые мы собираемся посетить.

Я пытаюсь придумать, что бы ответить.

– Это печенье очень вкусное.

– Не привыкай к ним, – говорит Мелоди. – Я больше не буду их готовить.

– Почему? – Я отламываю еще один кусочек. Так и хочется засунуть его целиком в рот. Песочное тесто хрустящее. Лаванда едва уловима, но придает печенью цветочные нотки.

Это высший класс. Мой отец женился на женщине, которая не собирается разводиться с ним ради денег и умеет печь. Это уже два плюса в ее пользу.

– Мне нравится экспериментировать, поэтому мне никогда не бывает скучно. Если ты еще будешь здесь на следующей неделе, я приготовлю овсяное печенье с сушеной вишней.

– Звучит фантастически, – признаю я. – Но на следующей неделе меня здесь не будет. У меня очень ответственная работа. – Я сейчас веду себя как придурок, но Мелоди и так все понимает. Что за семья такая, если отец даже не удосужился пригласить сыновей на свадьбу?

Вот такая. И я, честно говоря, не знаю, как бы я отреагировал, если бы он меня пригласил.

Думаю, мы никогда этого не узнаем.

А вот и сам мужчина с пачкой бумаг. Он садится на стул рядом со мной, берет с моей тарелки оставшееся печенье и откусывает от него.

– Эй! – жалуюсь я. – Я собирался это съесть.

– Там есть еще, – говорит отец, жуя. – К тому же я не хочу, чтобы ты подавился.

– С чего бы мне давиться?

Он отгибает верхнюю страницу документа, который держит в руках. Я читаю: «СОГЛАШЕНИЕ О ПРОДАЖЕ КОМПАНИИ «МЭДИГАН МАУНТИН» КОМПАНИИ «ШАРП ИНДАСТРИЗ». Затем я просматриваю важные детали на странице.

А когда я дохожу до цены, то чуть не проглатываю язык.

5. Я сама выполняю все трюки

АВА

Полагаю, я больше не увижу Рида Мэдигана до того, как он вернется в Калифорнию. Возможно, мы с ним больше не встретимся. Те две минуты в моем кабинете могут стать последними, когда я его видела.

И так и должно быть.

Но моему сердцу все равно. Внезапно курорт превращается в минное поле, где можно встретить Рида Мэдигана. Когда я после работы иду через вестибюль отеля, то украдкой поглядываю по сторонам в поисках широких плеч. Когда я подхожу к офису лыжной школы, чтобы забрать папку, я ожидаю, что наши пути пересекутся.

А когда этого не происходит, я испытываю одновременно облегчение и разочарование.

Я дура. Мы даже не друзья. Рид Мэдиган – просто человек, которого я когда-то знала.

Близко.

Очень близко. Настолько близко, что я не могу перестать думать о нем, пока пеку двойную порцию брауни с крем-сыром для девичника. И когда я ловлю себя на том, что ищу щипцы для завивки ресниц на дне косметички, я понимаю, что ситуация действительно плачевная.

Рид – единственный мужчина на планете, из-за которого мне хочется ущипнуть себя за ресницы металлическим приспособлением для пыток, прежде чем аккуратно нанести макияж. Я роюсь в шкафу в поисках красивого топа, хотя собираюсь надеть поверх него пальто, прежде чем пройти пятьдесят метров до квартиры Кэлли.

Ему лучше вернуться в Кремниевую долину, пока я окончательно не спятила.

Кажется, я уже на полпути к этому.

Как только брауни остывают настолько, что их можно брать в руки, я беру поднос, ключи и выхожу на улицу. Я живу на втором этаже своего небольшого многоквартирного дома, и с внешней дорожки открывается красивый вид. На «Мэдиган Маунтин» опустилась ночь, и вдалеке виднеется освещенный курорт. От бассейна с подогревом поднимается пар, а за ним просматривается огромная темная гора.

Я глубоко вдыхаю холодный воздух и пытаюсь успокоиться. Теперь это мой дом. Это не дом Рида. Уже довольно продолжительное время. Может быть, я оказалась здесь, потому что горевала по нему. И да, приехать в Колорадо было безумной затеей.

Но это было десять лет назад. Я пустила корни в этом месте. Теперь оно мое. И мне не за что извиняться.

Я прохожу мимо двух других квартир, спускаюсь по деревянной лестнице и спешу по короткой дорожке к дому Кэлли. Затем дважды стучу в дверь, прежде чем повернуть ручку и войти.

Она бежит ко мне через просторную комнату.

– Черт возьми, Ава, – говорит Кэлли, забирая у меня брауни, чтобы я могла снять пальто. – Ты сегодня просто красотка. По какому поводу?

– Сегодня девичник, – глупо говорю я.

Моя подруга моргает в ответ.

– В прошлый раз, когда ты пришла ко мне посмотреть кино, на тебе были спортивные штаны и лыжная толстовка с надписью «Я сама выполняю все трюки».

Она права, поэтому я меняю тему.

– Смотри, я приготовила брауни! Двойную порцию.

С дивана, где сидит дочь Кэлли, Саттон, вместе с еще одной нашей подругой Рейвен, которая руководит лыжной школой, доносится громкий одобрительный возглас.

– Те, что со сливочным сыром? – спрашивает Рейвен, хлопая в ладоши.

– Да! – кричит Саттон, подпрыгивая на диване.

– Ты можешь съесть один брауни перед тем, как почистить зубы и лечь спать, – говорит Кэлли.

Маленькая девочка вскакивает с дивана и идет за мной на кухню открытой планировки. Ее мама возвращается к тому, чтобы выскребать замерзшее вино из кастрюли и перекладывать его в блендер.

– Ава! У меня к тебе вопрос, – говорит Саттон.

– Это как-то связано с размером твоего брауни?

Она смеется.

– Нет, но идея хорошая. Можешь сделать его в три раза больше?

– Ни за что, – говорит Кэлли. – Она получит только один брауни нормального размера.

Я пожимаю плечами, как бы говоря: «Эй, я ничего не решаю», а затем произношу: – А о чем еще ты хотела меня спросить?

– Можно мне поучаствовать в параде в ночь открытия? Пожалуйста-а-а. Я катаюсь на лыжах лучше, чем половина взрослых, которые здесь работают.

– Саттон! – ругает ее мать. – Это хвастовство.

– Нет, если это правда, – возражает маленькая девочка.

– Можешь ли ты идти на лыжах в строю в темноте и держать фонарь так, чтобы всем было видно? – спрашиваю я ее.

– Конечно. Я могла бы сделать это даже с закрытыми глазами.

Когда я смотрю на Кэлли, она выглядит смирившейся.

– Если ты сможешь найти себе напарника, то у тебя все получится. Кэлли будет слишком занята организацией шоу, чтобы кататься с тобой.

– Ты можешь пойти со мной, – предлагает Рейвен. – Без проблем.

– Ура! – кричит Саттон. – Спасибо!

Рейвен подмигивает девочке голубым глазом, и в этот момент распахивается входная дверь. Хэлли, наша подруга, которая работает барменом в отеле, входит в квартиру. Она раскраснелась и выглядит очаровательно.

– Вы не поверите, что я только что услышала, – говорит она, снимая шапочку с кудрявых волос. – Мы начинаем этот сезон с отличных горных сплетен.

– О, расскажи нам, – требует Кэлли. – Я готова.

У меня внутри все сжимается. Горные сплетни похожи на сплетни в маленьком городке, только хуже. Они распространяются быстрее лавины, и никто от них не застрахован.

Кроме того, мне кажется, я догадываюсь, о чем идет речь.

– Сегодня объявился Рид Мэдиган! – говорит Хэлли, пытаясь повесить пальто на крючок, но промахивается. – И ходят слухи, что он выглядит офиге-е-е-е-енно.

Все дружно ахают, а я с головой погружаюсь в приготовление брауни для Саттон.

– Он просто появился ни с того ни с сего? – спрашивает Кэлли. – Спустя столько времени?

– Верно! – радостно говорит Хэлли. – Харди – новый посыльный – его не узнал. Говорит, что Рид злобно на него посмотрел. Так что теперь Харди надеется, что его не уволят. Особенно с учетом всех этих слухов о продаже курорта каким-то инвесторам. Может, Рид – один из них!

– О, – вздыхает Рейвен. – Знаешь, я слышала, что он правда какой-то инвестор.

Нет. Рид не покупатель, так что прикуси язык.

Как бы мне ни хотелось поделиться этой информацией, я молчу. Подробности сделки хранятся в тайне. Марк Мэдиган доверяет мне все свои секреты, и я никогда не предам босса.

– Его отец ждал его? – спрашивает Рейвен. – Подожди. Ава! – Она поворачивается ко мне. – Ты, должно быть, уже познакомилась с Блудным Сыном. Он симпатичный?

Мое лицо краснеет, когда все четыре женщины, включая девятилетнюю, поворачиваются и смотрят на меня.

– Ну да. Он, э-э, очень привлекательный. Если вам нравятся несносные типы в костюмах.

Хэлли пристально смотрит на меня.

– Подожди. Ты что, накрасилась?

Я пытаюсь небрежно пожать плечами.

– Может быть. И что? – говорю я и протягиваю Саттон пирожное.

Она набрасывается на него.

– Ты сегодня особенно хороша. Ты обычно пользуешься золотыми тенями для век?

– Иногда, – бормочу я, и мое лицо краснеет еще сильнее.

– Ава, – говорит Кэлли своим лучшим тоном «мамочки». – Почему ты выглядишь виноватой? И почему ты не рассказываешь нам о неуловимом Риде Мэдигане?

Я беспомощно пожимаю плечами.

– Ты же знаешь, я не могу выдавать корпоративные тайны. – А потом я морщусь, потому что я ужасная лгунья и всегда ей была.

– Корпоративные тайны? – спрашивает Кэлли, добавляя в блендер клубничный сироп. – Никто здесь не просит у тебя личные документы, Ава. Так что просто расскажи.

– Мы все хотим знать, почему ты одета так, будто собираешься кого-то убить, и почему у тебя такой виноватый вид, как у… – Рейвен бросает взгляд на девочку, которая быстро ест пирожное и всем своим существом прислушивается к разговору взрослых. – Как у черта, – заканчивает Рейвен. – Выкладывай уже.

– Это, э-э, неподходящая тема для разговора, – говорю я и тут же понимаю, что совершила ошибку, когда Кэлли забирает пустую тарелку у дочери и указывает на лестницу.

– Зубы. Пижама. Сейчас же.

– Ты всегда отправляешь меня спать в самое неподходящее время, – ворчит Саттон. Но она хорошая девочка, поэтому направляется к лестнице и взбегает наверх. Мгновение спустя мы слышим, как с громким щелчком закрывается дверь в ванную.

Три женщины поворачиваются ко мне.

– Выкладывай, – шепчет Рейвен, встряхивая своими темными волосами. – Между тобой и Ридом произошло что-то интересное?

– Не сегодня, – шепчу я в ответ.

Все дружно ахают, и Хэлли хлопает по диванной подушке.

– Садись. Ты не получишь замороженное розовое вино, пока не начнешь говорить.

О боже. Это дилемма, потому что фрозе́ от Кэлли просто фантастическое. Я со вздохом сажусь на диван.

– Хорошо. Третий курс. Занятия по керамике в колледже Миддлбери. – К тому моменту, как мы впервые заговорили, я уже знала, кто такой Рид. Если бы он не сел рядом со мной, у меня бы никогда не хватило смелости подойти к нему самой. Но потом удача улыбнулась мне. – Он не мог освоить гончарное дело. Мы, э-э, нашли общий язык благодаря этому.

У всех загораются глаза, как рождественские елки.

– О-о-о-о, – вздыхает Хэлли. – Пожалуйста, скажи мне, что ты воссоздала ту сексуальную сцену из фильма «Призрак».

– Н-не совсем, – заикаюсь я.

Они вскрикивают, и дверь в ванную распахивается.

– Что я пропустила? – кричит Саттон, не вынимая изо рта зубную пасту.

– Ничего! – говорит Хэлли, мило улыбаясь.

После того как Саттон снова исчезает, Кэлли протягивает мне бокал, до краев наполненный розовым вином.

– Быстро, – говорит она. – Что значит «не совсем»?

– Это значит… – Я делаю глоток, чтобы взбодриться, и думаю, как бы мне описать наши с Ридом отношения. – До Рида я считала себя неуклюжей. Думала так будет всегда. Но мы быстро нашли общий язык, с того самого момента, как сели рядом в той художественной студии. А затем… – Я снова замолкаю, потому что, по правде говоря, не могу вспомнить, о чем мы говорили во второй день, когда учитель показал гончарный круг.

Мы оба с трудом справлялись с этим. Но это было весело. Каждое мгновение.

– Мы провели пару занятий, знакомясь друг с другом и пытаясь заставить глину слушаться. Потом Рид пригласил меня зайти к нему после занятий, чтобы съесть пиццу.

– О, детка, – шепчет Рейвен, широко раскрыв глаза.

Думаю, мое лицо говорит само за себя.

– Мы занялись сексом на его кофейном столике еще до того, как пришел курьер, – шепчу я. – И не останавливались целый год.

Наступает глубокая тишина.

– Черт возьми! – шипит Хэлли. – Тихони всегда такие.

– Ух ты, Ава, – шепчет Кэлли. – Никогда бы не подумала, что в колледже ты была оторвой.

Я делаю еще один глоток чуда, которым является розовое вино от Кэлли, и понимаю, что мне все еще трудно в это поверить. Время, проведенное с Ридом, похоже на сон, который мне когда-то приснился.

Откуда у меня взялось столько наглости?

Уверенность в себе никогда не была моей сильной стороной. Но в тот первый день – на лестнице в общежитии Рида – он взял меня за руку. И когда он привел меня в свою комнату, я все еще не отпускала его руку.

Думаю, это все, что нужно, – решила я позже. Когда вы находите того самого, вы берете его за руку и не отпускаете. Это было так естественно, когда Рид наклонился и медленно поцеловал меня в губы, даже не потрудившись включить свет.

Потом все просто… закрутилось. Я думала, что у меня есть какой-то опыт в отношениях с парнями. Но я ошибалась. Рид целовал меня с пылом хорошо разожженного костра. Он целовал меня губами, руками и всей душой, пока у меня не подкосились ноги.