Текст книги "Судьба магии. Книга вторая"

Автор книги: Сара Рааш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

26
Фрици

Источник – это поле битвы. Лязгают мечи, стенают люди, всюду кровавая бойня, но я прохожу сквозь нее с Лизель в моих объятиях. Я иду и иду, и мне кажется, я напеваю колыбельную, которую мама всегда пела Дитеру.

Или нет, это не колыбельная…

– Три камня и одна искра, – напеваю, распеваю. – Вода, воздух, земля. И огонь в сердце.

– Фрици, – всхлипывает Лизель, уткнувшись мне в шею. – Фрици, ты меня пугаешь. Остановись, пожалуйста.

– Три камня и одна искра. Вода, воздух, земля…

– Фрици, – она хнычет и цепляется за меня крепче. – Фрици… это все Дитер, он тебя околдовал… отпусти меня, пожалуйста.

Но она не сопротивляется. Она крепко держится за меня, пока я несу ее по полю боя. Никто не бросается на нас, никто не нападает.

Впереди я вижу брата, стоящего под аркой из переплетенных деревьев. Он широко улыбается солнечной улыбкой, и я иду, продолжаю идти, несмотря на то что Лизель дрожит в моих объятиях. Тяжесть ее тела давит на рану у меня на груди, но боль будто где-то далеко. На горизонте. Она не имеет значения.

Что-то змейкой ползет по позвоночнику. Отвращение? Нет, оно заглушается приступом гордости, которую вызывает у меня улыбка брата.

– Отличная работа, сестренка, – говорит Дитер и смотрит на Лизель. Он протягивает руку и гладит ту по волосам. – Еще раз привет, кузина.

Лизель смотрит на него, стиснув зубы, ее глаза сверкают оранжевым пламенем.

– Не прикасайся ко мне.

Дитер цокает языком и опускает руку.

– О, но мне и не нужно к тебе прикасаться, не так ли? Пошли.

Я следую за ним.

Отзвуки битвы стихают позади, когда мы выходим в рощу. Хэксэн-егери здесь повсюду, и как только Дитер показывается, он кивает кому-то, и солдаты послушно уходят, оставляя нас одних среди деревьев, которые покачиваются на легком ветерке, у небольшого мирного пруда, и – вот оно, Начальное Древо, возвышающееся над всем.

Массивные корни и раскидистые ветви тянутся над долиной, его листья будто звенят, само его существование кажется песней, даже когда здесь царит тишина.

Это место, где мы с Отто…

Боль пронзает мою голову, и я спотыкаюсь, едва не роняя Лизель. Она вскрикивает и пытается вырваться из моих объятий, но я сжимаю ее крепче, восстанавливая равновесие.

Дитер хмурится, глядя на меня.

– Три камня и одна искра, – слышу я свой поющий голос. – Вода, воздух, земля. И огонь в сердце.

«Остановись», – говорит что-то глубоко в моем сознании, что-то кричит, умоляя не делать этого.

Дитер кивает:

– Хорошо.

Он высыпает камни из мешочка себе на ладонь.

Позади раздается вопль. Металл скрежещет о металл.

Дитер оборачивается, смотрит так долго, что я собираюсь повернуться, но не могу. Мне нельзя. Дитер ничего не говорит, но когда начинает взбираться вверх по массивным корням Древа, я следую за ним с Лизель на руках.

Она сопротивляется:

– Отпусти меня! Это не ты, Фрици! Отпусти меня!

Мама, Дитер и я были так счастливы. Мы все время смеялись. Мы сидели в нашем маленьком домике и наслаждались маминой стряпней… что-то со сливами, с вишнями, помню, как подняла однажды глаза и увидела, что лицо Дитера в липких красных разводах, рот и зубы такие красные…

Я держу Лизель на руках. Обнимаю ее, а лицо у меня мокрое, и влага стекает на Лизель и на мои руки, сжимающие ее. Лизель кладет ладони мне на щеки, но я смотрю на Дитера, который подбирается к стволу Древа.

В стволе есть углубления. Их три. Идеальные и маленькие для идеальных маленьких камней.

– Три камня и одна искра, – шепчу я, горло вдруг сдавливает, слезы подступают с новой силой.

Дитер кладет по камню в каждое из углублений. Последний со щелчком встает на место, и я чувствую, как Древо начинает вибрировать, и я трясусь, стоя на его корнях, но мне удается сохранить равновесие, удержать Лизель на руках.

Я жду, что Древо протянет ветви, чтобы нащупать вложенные в ствол камни, и даст нам отпор. Но оно только вибрирует, это гул, наполненный жизнью, магией и силой, и находясь так близко, я ощущаю себя поглощенной им. Манящим гудением, обещающим силу и жизнь.

Глаза Дитера блестят от нетерпения. Он тоже слышит это. Он всегда слышал. Возможно, именно поэтому он такой, какой есть, потому что в его голове всегда было что-то, умоляющее так поступить. И вот он здесь, прижимает ладонь к стволу, и его губы расплываются в улыбке.

– Давай, Лизель, – воркует Дитер, поглаживая кору Древа.

– Нет, – шепчет она мне в шею, всхлипывая и рыча.

Дитер вздыхает. Он оглядывается, устремляя взор куда-то нам за спины.

Мечи лязгают уже ближе. Кто-то кричит:

– Фрици!

Я хочу оглянуться. Хочу посмотреть…

Я хочу…

Хочу…

– Малышка Лизель, – произносит Дитер, раздражение в его голосе смешивается с легкой тревогой. Он поворачивается к нам, все еще держа руку на Древе. – Ты должна сжечь это дерево ради меня.

– Нет! – кричит она.

– Да, должна.

Он дергает меня, и я толкаю Лизель к Дитеру. Он хватает ее за руку, и она вскрикивает, скорее от потрясения, чем от боли, но Дитер крепко держит ее, пока я стою, балансируя на корнях Древа.

– Фрици! – снова зовет тот знакомый голос, полный паники.

У меня в руке нож. Откуда он, интересно, взялся?

– Подожги Древо, малышка Лизель, – говорит Дитер. – Дорогой Фрицихен надо, чтобы ты подожгла Древо.

Перед моим лицом появляется кончик ножа. Мое внимание переключается с Дитера и Лизель, стоящих у подножия Древа, на край лезвия, туда и обратно, то далеко, то близко.

– Сожги Древо! – требует Дитер.

Почему она не слушается? Он нуждается в нас. Он нуждается в нас.

Лезвие ножа приближается к моему глазу. Я чувствую, как ресницы трепещут, касаясь его.

Слезы начинают наворачиваться на глазах, когда лезвие в моей руке приближается все ближе.

Дитеру нужно, чтобы я это сделала. Дитер нуждается во мне. Он нуждается во мне.

Он нуждается…

Я хочу…

Я должна…

Острая боль. Кончик лезвия задевает мое веко, и я вздрагиваю, когда нож скользит вверх, рассекая бровь.

Инстинкт подавляет «нужно» и «хочу» внезапным: «Нет, нет, не делай этого…»

Лизель кричит:

– Фрици, остановись!

– Ты можешь остановить это, – говорит Дитер, нашептывая слова ей в волосы и обнимая. – Разожги огонь. Сожги все дотла, малышка Лизель. Ведьмовской огонь в сердце.

Я веду нож обратно, и он снова оказывается у меня перед глазом, и я дрожу от того, что сдерживаю себя, дрожу от желания выколоть себе глаз… Дитер нуждается во мне, он нуждается в Лизель, он нуждается…

Он держал меня на цепях в Баден-Бадене. Тогда крови не было. Только очень жгло, и был запах опаленной плоти, а еще его глаза, сверкающие так же, как сейчас.

Он оставил на мне отметины. Оставил на мне клейма. Он завладел моим разумом в библиотеке. Он издевался надо мной на глазах у Отто.

И еще в другой раз, после того как мы выбрались из гробницы Перхты.

Снова и снова. Его отметины повсюду, они доказательство того, что он сильнее меня, что он всегда будет чем-то большим, чем я, что я всегда буду принадлежать ему.

Дитеру нужно, чтобы я это сделала.

Я хочу… Я хочу…

Я вижу, как кровь стекает с кончика ножа, который висит перед моим глазом.

Я слежу за ней взглядом, смотрю вниз. И вот оно – клеймо, которое он оставил, его край виднеется из-под разорванного воротничка сорочки и киртла, и там же неровные линии вырезанного на моей коже Древа, которые еще не зажили.

Я помню о других клеймах. О других шрамах.

Мое тело мне не принадлежит. Моя магия мне не принадлежит. Я принадлежу ему. Я в его власти, а эти отметины показывают, что он делает со мной все, что захочет.

«Нет».

«Хватит».

«НЕТ».

Это все, о чем я думаю. Все, о чем я думала на протяжении нескольких месяцев. «Нет. Хватит. Это все сотворил он. Я в его власти. Он изувечил меня».

Он, он…

Но я все еще здесь.

Я все еще здесь. Я стою на ногах.

А эти шрамы.

Эти шрамы мои.

Эти шрамы доказывают, что я сбежала от него. Что каждый раз, когда он брал надо мной верх, я поднималась.

Эти шрамы – знаки того, что я выживаю, и когда смотрю на них, я кричу.

Крик возникает где-то в глубине моего сердца и вырывается наружу, он пронизывает меня, как волна магии и обжигающего огня – хаос, сотканный из ярости.

Это ярость, в которую не вложено ничего, кроме единственной цели и ужаса.

Это ярость, стремление вернуть то, что мне принадлежит, и изгнать то, что чуждо, и все это сливается во мне, пока мой крик не уничтожает каждую частичку брата в моем теле.

Это мое тело. Это моя магия.

Я принадлежу себе.

Я падаю, потеряв равновесие, и лечу вниз, нож вываливается из моих пальцев, тело немеет, становясь невесомым…

Чьи-то руки подхватывают меня.

Я поднимаю глаза и вижу окровавленное лицо Отто, смотрящее на меня сверху вниз.

– Фрици? – Он кладет ладонь мне на щеку.

Я киваю и улыбаюсь, и что-то в моих глазах, должно быть, заглушает его беспокойство, потому что он улыбается в ответ.

Гневный рев Дитера эхом разносится по роще.

Оставаясь в объятиях Отто, я вижу, как Корнелия и Алоис сражаются с хэксэн-егерями, которые стоят перед Древом, и основная битва начинает перемещаться сюда. Бригитта здесь, а рядом с ней… Хильда? Бригитта, должно быть, тренировала ее, потому что Хильда уверенно управляется двумя ножами.

– Подожги Древо! – кричит Дитер, и я, повернувшись в руках Отто, встаю на ноги, в то время как брат в панике трясет Лизель. – Подожги сейчас же!

Всхлипывания Лизель сменяются яростью, когда она видит, что я стою на ногах, видит мой прояснившийся взор.

Она поворачивается и свирепо смотрит на Дитера.

– Я не стану сжигать Древо, – заявляет она. – Но я сожгу тебя.

И она кладет руку ему на грудь, посылая языки пламени по его телу.

Тело Дитера окружают всполохи огня, оранжевые, красные и темно-синие, срывая с него одежду, облизывая волосы. Лизель бросается в сторону, карабкается по корням Древа, и прыгает в объятия Отто. Он подхватывает ее, одной рукой все еще поддерживая меня, и втроем мы наблюдаем, как Дитер сгорает.

Его кожа начинает темнеть и потрескивать. Запах горящей плоти возвращает меня в ту комнату в Баден-Бадене…

А затем брат начинает смеяться.

Он запрокидывает голову и хохочет, глядя на высокие ветви Древа. Это рваный, хриплый смех, безумный от боли.

Он все еще рядом с Древом. Стоит на его корнях, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться ствола.

Я вижу, как это происходит, время будто замедляется, секунды растягиваются. Рука Дитера, окутанная ведьмовским огнем, приближается к коре.

Я бросаюсь вперед, прежде чем успеваю придумать, как остановить его. Отто, стоящий рядом, отпихивает Лизель и мчится за мной, вдвоем мы взбираемся наверх, пытаясь добраться до Дитера и остановить его, пока он не поджег Древо. Мы совсем близко…

Но недостаточно.

Рука Дитера касается ствола Древа, рядом с тремя камнями, в тот момент, когда я спотыкаюсь и падаю на корень, а моя окровавленная ладонь ударяется об основание ствола. Отто, крепко держа, не отпускает мою другую руку.

Дрожь Древа стихает.

Воцаряется тишина.

Это похоже на вздох.

На затишье перед ударом грома.

Затем огонь пробегает по коре дерева обжигающей белесо-голубой волной, которая сползает по корням, по ветвям и озаряет рощу вспышкой раскаленного света.

27
Отто

Момент ослепляющего белого жара.

А потом…

Ничего.

Я моргаю, резко оборачиваясь. «Где Дитер?» Я должен остановить его, должен убить его, должен…

Это был неправильный вопрос. Мне не нужно знать, где находится Дитер. Мне нужно знать, где нахожусь я.

Сквозь белый туман тянется чья-то рука, и прежде чем успеваю запаниковать, чувствую, как чьи-то пальцы переплетаются с моими. Фрици хватается за меня, притягивает ближе, и теперь я вижу ее, замечаю красные полоски от ран, жуткие в ярком свете. Свет становится туманно-белым, таким же, как когда…

– Помнишь, как нас испытывали? – шепчет Фрици. – Прежде чем богини пустили нас в Источник?

Я начинаю соглашаться с ней, и в этот момент мы видим фигуру, приближающуюся к нам сквозь туман, клубящиеся облака расступаются, палка постукивает по земле при каждом шаге. Звук отдается гулким эхом.

Я встречал Хольду, Деву. Она испытала меня и подарила татуировку.

Я встречал монстров Перхты в Глауберге, это было еще одно испытание, от Матери.

– Абноба, – говорю я. Старица.

– А ты воин, – отвечает Абноба. Голос у нее скрипучий, будто она не привыкла говорить. Она опирается на палку, ее длинные серебристые волосы ниспадают почти до земли, когда она сутулится. Но когда она поднимает на меня глаза, я могу с уверенностью сказать, что зрение у нее зоркое, хотя ее лицо покрыто глубокими морщинами.

Не двигаясь, она переводит взгляд на Фрици.

– И чемпион. – Пальцы Фрици сжимаются крепче вокруг моих. Она очень устала и опустошена. Эмоционально, физически, магически.

– Если я воин, почему ты увела нас с поля боя? – спрашиваю я.

– Тебе не терпится убивать? – интересуется Абноба. В ее голосе нет осуждения, только любопытство.

Я бросаю взгляд на Фрици. Дитер – чудовище.

Дитер – ее брат.

– Нет, – отвечаю я, удивляясь, сколько в этом слове правды.

Абноба устремляет взгляд на Фрици. Я чувствую, как Фрици дрожит – возможно, от страха перед тем, что должно произойти, – и делаю шаг вперед, заслоняя ее. Я не могу защитить ее от всего, но, scheisse, я бы хотел этого.

Морщинистые губы Абнобы кривятся.

– Ты пробуждаешь во мне любопытство, воин, – говорит она, по-видимому довольная, что ей вновь приходится обратить свое внимание на меня.

– О? – Я ненавижу воинственные нотки в своем голосе.

– Я тебе враг? – спрашивает Старица.

– Я должен относиться к вам как к врагу?

Она смеется, и ее смех такой же глухой, как удары посоха о землю… или чем бы ни было то, что у нас сейчас под ногами. Все густо заволокло туманом.

– Я так не думаю. Но некоторые из вас, людей, полагают именно так. – В ответ на мой непонимающий взгляд она добавляет: – Ты поклоняешься другому богу.

– Различия во взглядах не создают врагов, разве что среди дураков, – отвечаю я.

– А ты не дурак? – И снова она говорит просто и с любопытством. – Я стараюсь не быть им.

– Многие дураки тоже стараются. – Прежде чем успеваю ответить, Абноба улыбается и стучит посохом. – Но настоящие дураки – это те, кто думает, что знает все. Это то, что я ценю в твоих убеждениях, человек. Замысел жизни непознаваем. Именно тогда, когда люди начинают верить, что знают все, они больше всего проявляют свою глупость.

– Эта философия такая… – Фрици тяжело вздыхает, не желая высказывать свои мысли. – Но я считаю, что мы находимся в центре важного события, которое, возможно, требует некоторой срочности.

– И тебе не терпится вернуться к тому, что должно быть сделано? – спрашивает Абноба.

Фрици наклоняет голову, ее светлые локоны падают ей на глаза.

– Нет, – отвечает она так тихо, что я едва могу расслышать.

– Что ж, это хорошо, дорогая, – замечает Абноба, протягивая руку, чтобы потрепать Фрици по щеке. – Вы, молодые, всегда что-то делаете. Но порой полезно сделать паузу и подумать. – Она поворачивается ко мне с вспыхнувшим в глазах огоньком. – Чтобы поведать историю. Мои сестры и я, мы не принадлежим к вашему миру. Но мы пришли сюда в поисках…

Она надолго замолкает, так что мы с Фрици переглядываемся, удивляясь.

– В поисках чего? – уточняю я.

– О, разных вещей, – Абноба пренебрежительно взмахивает рукой. – Но когда мы прибыли сюда, мы принесли с собой немного нашей магии. А магия – это дикая вещь, не так ли? – Она издает гортанный звук, обращаясь к Фрици, и я не сразу понимаю, что это смех. – Волшебство нельзя остановить, его можно только отсрочить. Поэтому мы с сестрами посадили Древо, чтобы замедлить его. В то время этот мир был совсем новым. Мы хотели помочь человечеству вырасти, но при этом хотели и защитить наших детей.

– Я думал, об этом заботилась Перхта, которая была Матерью, защитницей, – говорю я.

– А я думала, тебе понравится идея, что три бога являются единым целым, – осаждает меня Абноба.

Я выпячиваю подбородок, соглашаясь с весомостью ее замечания.

– Мы не предполагали, что вырастет так много стен, – продолжает она. – Стена, которая будет препятствовать магии. Стена, которая будет защищать Источник. Стена, которая будет защищать от римлян. И они тоже построили стены, эти римляне. Лимесы, чтобы оттеснять людей. Стены вокруг ваших городов, вокруг амфитеатров, вокруг домов.

– Стены могут защитить, – замечаю я.

Абноба медленно кивает:

– Могут. Но все стены, которые когда-либо возводились, однажды должны рухнуть.

Фрици резко вздыхает, ее ладонь становится влажной. Я знаю, о чем она думает. Я тоже этого боюсь. Стена вокруг Источника уже рухнула. Дитер воспользовался пламенем, охватившим его тело, чтобы поджечь Древо.

Я помню свет. Трудно думать, находясь в этом туманном месте, куда привела нас богиня, но я помню свет.

Я помню огонь.

Однако я больше не уверен насчет времени. Привела ли нас богиня в это пограничное пространство до или после того, как стало слишком поздно что-то сделать с огнем, охватившим Древо?

– А… – Я сглатываю. – А сегодня тот день, когда падет Начальное Древо?

– Какое это имеет значение для тебя, человека без магии?

Я не уверен. Я солдат, а не генерал на этой войне. Фрици знает – не только о том, чего хочет Совет и чего хотят богини, но и о том, чего хочет она сама. Свобода для колдовства, доступная каждому магия, не ограниченная жесткими правилами Источника. Я бросаю на нее взгляд и убеждаюсь, она знает, что сказать. Но она ждет, когда заговорю я. И Абноба тоже.

– Какое это имеет значение для тебя, Отто? – повторяет Абноба, но в этот раз мягче.

– Мне нравится иметь доступ к магии, – наконец отвечаю я. – Я раньше не понимал этого – как можно хотеть того, чего у тебя никогда не было? Если никогда не верил, что это возможно? Но теперь я знаю, что это возможно, и это то, чего я хочу.

До появления в моей жизни Фрици я никогда не ощущал внутри той пустоты, которую можно наполнить магией.

Ее магией.

Губы Абнобы вздрагивают, но я не даю ей возможности заговорить и продолжаю:

– Но не хочу этого ценой магии Фрици.

Фрици вопросительно смотрит на меня:

– Моя магия…

Я прерываю ее:

– Если бы не было ограничений, если бы магия была доступна каждому, как того хотела Хольда, я бы никогда не исчерпал силы Фрици, она бы не оказалась в ловушке Дитера и ничего этого бы не случилось.

На лице Фрици мелькают эмоции, но выражение ее невозможно прочесть.

– Я должен был использовать ее магию, чтобы защищать ее, но у меня ничего не получилось. – Я произношу эти слова так, словно это покаяние, но мои глаза устремлены на Фрици, на единственную, кто может отпустить мои грехи.

– Ты выжил. Я выжила. Этого достаточно, – бормочет Фрици. Она хочет, чтобы эти слова были предназначены только для меня, но в тишине этого места ее голос разносится эхом.

Я качаю головой:

– Этого недостаточно. – Я поворачиваюсь к Абнобе: – Одного выживания недостаточно. Почему все люди не могут иметь доступ к магии? Не только посредством заклинаний, но и так, как Фрици, владея дикой магией? – спрашиваю я. Я ненавижу свой жалующийся тон, но в Абнобе есть что-то – ее глубокие морщины, бабушкины глаза, – что заставляет меня чувствовать себя в безопасности, расспрашивая ее, как ребенок.

Богиня поворачивается к Фрици:

– Это то, о чем просила тебя Хольда: показать ведьмам, что дикая магия – не зло и что у них есть доступ к большей силе, чем мы заставляли их верить.

– Не только у ведьм. – Взгляд Фрици вспыхивает. – У всех людей должен быть выбор, возможность получить доступ к магии. – Ее голос тверд.

– Поначалу мы старались, чтобы наша магия хранилась в тайне, – говорит Абноба. Она выглядит так, будто обдумывает слова Фрици. – Только несколько избранных имели к ней доступ. Дары могут стать бременем. А потом, когда те, кто не владел магией, начали преследовать тех, у кого она была…

Древние племена, римляне, сражения.

– Вы попытались создать безопасное убежище, – прерывает Фрици. – Источник.

Абноба кивает.

– Но мы также верим в право выбора, – говорит она. – Мы рассказали ведьмам о магии, научили их тому, что может дать Древо. А потом… – Абноба отступает на несколько шагов, ее посох глухо стучит.

– Люди в Источнике создали свою систему управления, – продолжает она.

Совет.

– Свои правила.

Заклинания.

– Свои традиции.

Секреты.

Она наблюдает за мной, и я чувствую, что должен извлечь из ее речи нечто большее, чем слова. Она стара, она привыкла ждать, а время все равно остановилось, поэтому я обдумываю то, что она сказала.

В Церкви тоже есть традиция. Я размышляю о прихожанах, которые читают молитвы на латыни, языке, которого они не знают, эти слова для них – не более чем механическая память.

Протестанты перевели Библию с латыни на немецкий, но этот текст был переведен на латынь с греческого и иврита, а возможно, и с других языков – сколько смысла потерялось при каждом новом переводе? Мы преклоняем колени, когда нам приказывают, мы едим, когда нам приказывают, мы следуем календарю со священными датами, которые были прежде римскими, а до этого греческими, а до этого языческими.

И все это во имя традиций.

Но в традициях есть и что-то утешительное. Мы с сестрой и мачехой плели рождественские венки. Перед отъездом в Трир в нашей деревне я прогулялся по площади, поучаствовал в танцах и наелся досыта – это одни из самых радостных воспоминаний в моей жизни. И именно на Кристкиндэмаркте я был, когда влюбился в Фрици. Свежий лебкухен дарит тепло и умиротворение. Моя сестра варит пиво по рецепту мачехи, и в каком-то смысле это позволяет ей жить среди нас, пусть ее уже нет в живых.

– Некоторые традиции теряют первоначальный смысл, – говорю я, – но не все они неправильные.

– А Перхта думала, что я должна позволить тебе умереть, – замечает Абноба, улыбаясь.

У меня кровь стынет в жилах. Нельзя забывать, что, несмотря на свою добрую внешность, Абноба – богиня. Пусть сейчас она остановила для нас время, но я не могу надеяться, что ее милосердие будет вечным.

– Традиции могут быть полезны, – произносит Абноба, кивая, словно разговаривая сама с собой. – Но когда они теряют свой первоначальный смысл… – Она поднимает глаза, и ее изучающий взгляд останавливается на Фрици. – Ты, чемпион, убедила в этом Перхту.

Фрици удивленно ахает, и глаза Абнобы почти теряются среди морщин, такой широкой становится ее улыбка.

– В лучшем случае бессмысленные традиции являются пустой тратой времени, – говорю я. – А в худшем – они убивают.

– Если традиция может убить моих детей, то они должны убить ее первыми. – Абноба пристально смотрит мне в глаза. – Не только Фрици выбрала тебя воином, Отто Эрнст.

Тяжесть ответственности ложится мне на плечи.

– Что, по-вашему, мы должны делать? – спрашивает Фрици.

Я чувствую жар. Я не вижу пламени Древа – все, что вижу, это туманное место, ведущее в никуда, – но, кажется, я начинаю чувствовать огонь.

– Вы хотите сказать, что мы должны позволить Древу сгореть? – уточняю я.

Абноба смеется.

– Я говорю, что оно сгорит, хочешь ты этого или нет.

– Значит, мир наполнится волшебством, – медленно произносит Фрици.

– Да, – подтверждает Абноба, наклоняясь к языкам пламени, которые постепенно становятся видны. – И разве это не чудесно?

– И мы все умрем? – спрашиваю я.

– О, определенно, – подтверждает Абноба. – В конце концов, в любом случае.

Страх душит меня, как туго свернувшаяся змея.

– Неужели магическое наводнение уничтожит человечество? – не сдаюсь я. – Прямо сейчас происходит апокалипсис?

Абноба делает шаг ко мне и поднимает посох, ударяя по моей напрягшейся груди. В то место, где у меня татуировка.

– Ты думаешь, это было случайностью? Ты человек, мальчик. И ты связан с ведьмой. Теперь ты испытал на себе ее магию. Что думаешь? – Она смотрит на меня, прищурившись. – Мы создали традиции, чтобы защищать, а не ограничивать. Мы научили ведьм заклинаниям и тому, как получить доступ к Источнику, потому что тогда, столетия назад, они были детьми. Детьми, у которых имелись враги, желающие причинить им боль.

– У них все еще есть враги, которые хотят причинить им боль, – шепчу я.

– Да, но они уже не дети, не так ли? – Улыбка Абнобы становится печальной. – Даже маленькая Лизель.

Я молча качаю головой.

– Хольда дала бы полную свободу. Перхта не давала бы никакой, – говорит Абноба, постукивая посохом. – Но когда тебе столько лет, сколько мне, ты понимаешь: единственное, что остается, – это позволить детям самим решать, кем они хотят быть.