Текст книги "Судьба магии. Книга вторая"
Автор книги: Сара Рааш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
– Камень Абнобы олицетворяет стихию земли, камень Хольды – воду. Нам просто нужно найти камень Перхты раньше Дитера. Ты, случайно, не знаешь какую-нибудь историю, связанную с городом ветра? – спрашивает Фрици. – Или храм, наполненный воздухом?
Перхта, Мать. Самая суровая из богинь, та, что придерживалась правил строже других. Хольда была непокорной Девой, во многом похожей на Фрици. Абноба выбрала Лизель своим воином и доверила Совету охранять камень земли.
Судя по тому, что я узнал о Перхте, если бы у богини был выбор, она бы оставила камень у себя или спрятала его сама. Но для этого ей понадобился бы чемпион.
Я сажусь, утягивая Фрици к себе на колени, и замечаю, что наш лагерь начинает просыпаться. Поглаживая Фрици по волосам, я размышляю. Хольда, похоже, доверилась чемпиону, который обратился к католицизму, чтобы спрятать камень воды и использовал священный реликварий в качестве дополнительной защиты.
Дитер выбросил реликварий, но если бы какой-нибудь христианин наткнулся на золотую шкатулку, то, не сомневаюсь, ее принесли в собор и поклонялись бы, даже если бы архиепископ не знал, что это такое.
Но Перхта не стала бы обращаться к католикам, пусть даже и для защиты.
Я наклоняюсь и черчу на лесной подстилке очертания Священной Римской империи. Корнелия, которая уже проснулась, подсаживается к нам.
– Римляне распространили христианство, но они были в ужасе от кельтов, – говорю я.
– И правильно делали, что боялись, – бормочет Фрици. Я хмыкаю.
– Как мы знаем, они не входили в Черный Лес, – добавляю я, кивая Корнелии. – Но они возвели стены на востоке. На месте, где сдались, уступив землю кельтам и не осмелившись продвинуться дальше.
Корнелия хмурится, глядя на мою схему, на которой я провожу волнистую линию, обозначающую Лимес, укрепленную границу, которая, как верили римляне, отделяла их от варварских германских племен.
– Если бы мне приходилось предполагать, – медленно говорю я, – то я бы сказал, что Перхта спрятала камень где-то в подобном месте, в землях, которые ее народ оберегал от римлян.
Фрици выпрямляется.
– И если у Абнобы камень в лесу… – Она проводит пальцем по правой части моей карты. – Еще остается много возможных мест, но это сужает круг наших поисков.
«Если я прав», – думаю я.
Но Корнелия пристально вглядывается в волнистые линии.
– В этом есть смысл, – бормочет она. – Бригитта! – резко зовет она, и капитан вскакивает со спального места так быстро, что становится очевидно, она давно проснулась.
– Что это? – интересуется Бригитта, опуская глаза на землю.
Корнелия указывает на точку рядом с линией, обозначающей римскую границу, затем проводит пальцем в обратном направлении.
– Наше местоположение, – говорит Корнелия, покосившись на меня.
– Примерно.
Корнелия снова проводит по начерченной линии и тыкает в другое место. Она поворачивается к Бригитте:
– Ты знаешь легенды этих земель?
– Алеманны, – выдыхает Бригитта, присаживаясь на корточки перед картой.
– Алеманны? – Фрици переводит взгляд с одной женщины на другую. – Что это?
– Кто это, – поправляет Корнелия. – Племя, которое воевало с римлянами. Алеманны означает «все люди». Это племя объединило людей из разных племен. И они построили там огромную крепость.
– Я никогда не слышала об этом, – говорит Фрици.
– Потому что от них остались лишь призраки. – Голос Корнелии становится суровым. Она поднимает на нас глаза. – Они были теми, кто возглавлял сражения против вторгшихся римлян. Пока одни из нас прятались – убегали к Древу, в Источник, – алеманны сражались.
Бригитта дотрагивается до карты, которую я нарисовал, и проводит пальцем по линии, которую я начертил на востоке, чтобы изобразить Рейн.
– Согласно легендам, одним из способов, который они использовали во время сражения, была волшебная переправа через Рейн. Замерзшую реку нельзя пересечь на лодке, а для пешей переправы лед был тонким и опасным. Но богини переносили людей через реку, чтобы они могли отразить нападение римских войск.
– Может, это были не богини, – говорю я. – Может, это был камень воздуха.
16
Фрици
Я не знала историй об алеманнах, так что, скорее всего, Дитер тоже не знает. Если только не нашел их, когда использовал меня для своих поисков в библиотеке Источника.
Я думаю об этом, и мне удается не задрожать. Моя сила сопротивления черпается не из упрямства, как когда я просто игнорирую боль, она приходит со вспышками воспоминаний о туннелях. О стенах воды, которые подчинялись моей магии, о приумноженной водной мощи, исходящей от камня. О том, как я старалась изгнать Дитера из своей головы, несмотря на хаос и разрушения, которые принесла стихия, бушующая вокруг.
Моя связь с Отто, татуировка, укрепляющая его выносливость, и мои, теперь кажущиеся безграничными возможности с дикой магией, – это работает. Теперь я могу не сомневаться.
– У нас получится, – шепчу я в ладони, распрямляя и сжимая пальцы.
Корнелия, Бригитта и Отто смотрят на меня, но я сдерживаю порыв… восторга. Я не могу допустить, чтобы Отто – особенно Отто – увидел искру надежды на моем лице так скоро после смерти Йоханна. Я не могу позволить ему почувствовать эти эмоции, поэтому пытаюсь скрыть их. Возможно, то, что произошло под Триром, показалось мне победой, но во многих отношениях это все же проигрыш.
– Нам известно, покинул ли Дитер город? – спрашиваю я. – Мы еще можем убить его, не совершая путешествия в…
– Его нет в Трире, – прерывает Бригитта, и в ее голосе появляются твердые, как железо, нотки, которые, насколько мне известно, она использует в разговорах с подчиненными. Будто ожидая сопротивление.
Я хмурюсь:
– Откуда ты знаешь?
– Люди болтают, обсуждая новость о том, что Дитер уехал почти сразу после наводнения и забрал с собой большую часть hexenjӓgers. Алоис и Игнац изучили город, пока вы отдыхали.
– Они… что? – У меня перехватывает дыхание, и проблески надежды испаряются под натиском беспокойства. Я оглядываю наш лесной лагерь и замечаю Алоиса и другого стражника, которые собирают вещи. Они вернулись, но меня все равно охватывает страх.
Следующий вопрос задает Отто:
– Ты что, отправила их в Трир? Не поговорив с нами?
– Они пошли, чтобы спасти вас, если ты забыл. – Голос Бригитты не меняется. – И ты не единственный, кто решает, как нам действовать, воин. Мы ценим то, что вы двое делаете, но вы не можете и не будете единственными, кто рис-кует.
Мне хочется поспорить. Но мои аргументы основаны именно на этом утверждении: мы с Отто должны быть единственными, кто рискует, потому что на нас возложена ответственность. Но если мы не справимся и не сможем остановить моего брата, пострадают все.
Мы отправились на это задание вместе с друзьями.
Мы должны доверять им.
«Было бы легче верить, что у них есть шансы не пострадать, если бы они тоже могли пользоваться дикой магией», – думаю я. Эта идея возникает у меня неожиданно. Я замираю, ожидая… что-нибудь. Причину отказаться от этой мысли. Хотя бы комментарий от Хольды. Ведь это то, чего она хочет, и я понимаю, что думаю теперь вовсе не о том, как ведьмы решат отречься от Источника и открыться дикой магии, как это сделала я. Я думаю, что отрекаться от Источника вообще нет необходимости. В неожиданной вспышке воображения я представляю мир, где вся магия дикая и свободная и нам не нужно беспокоиться о правилах, которые нас сдерживают.
Мир, где, какие бы ужасы ни встречались на нашем пути, у каждого есть сила, позволяющая побороть их.
Я изучаю свою ментальную защиту. Я все еще ношу амулет, который подарила Корнелия, а значит, мои мысли не исходят от Дитера. Да и это не похоже на него, подлого и корыстолюбивого. Это вселяет… надежду.
Но все же эта идея слишком похожа на его мечты.
Мы не знаем, что произойдет, если Древо будет разрушено, если магическая плотина прорвется.
Но… как бы выглядел мир, если бы он снова оказался пропитан магией, как раньше, прежде чем богини направили силу в Древо и объявили ведьмам, что дикая магия – зло? На что способны были бы ведьмы с подобной мощью?
– …покинул город, – говорит Бригитта. – Осталась горстка hexenjӓgers, но большинство пропало, и мы слышали, что их архиепископ мертв. Из-за внезапного наводнения Трир сильно пострадал. Но…
Отто вскакивает на ноги.
Я пошатываюсь от этого внезапного движения и встаю, но на меня обрушивается волна его чувств еще до того, как я успеваю задать вопрос.
Чувство вины. И страх. Невероятный страх, сильный и удушающий, устремленный на запад, в сторону Трира.
Отто колеблется. Его нерешительность, как железная цепь, тянет его то в одну, то в другую сторону. Он хочет помочь городу, но он останется со мной и доведет дело до конца.
– Там больше никого не осталось, кто мог бы помочь людям, – говорит Отто. – Я знаю, нам нельзя задерживаться. Но Йоханн… и я…
Он замолкает. Поджимает губы, и я обнимаю его.
Бригитта тоже поднимается, не сводя глаз с Отто, ее тон и поза по-прежнему напоминают непреклонного командира.
– Возможно, сейчас там нет руководства, но Дитер был жестоким лидером. Без него им будет лучше. А когда его влияние потеряет силу, тот, кто останется у власти, – вероятно, из духовенства? – очнется от тумана, в который Дитер их погрузил. Город, возможно, и будет страдать от последствий его безумия, но сейчас все гораздо лучше, чем прежде.
Плечи Отто расслабляются. Я и не заметила, насколько он напрягся. Он все еще во многом связан с судьбой Трира.
Передо мной вновь встает тот образ. Мир, пропитанный дикой магией, настолько сильной, что любой – кто угодно? Даже не-ведьмы? – сможет воспользоваться ею.
Отто больше не придется беспокоиться за Трир. Ему не придется изводить себя, пытаясь защитить людей.
Образ в голове разворачивается, и мое сердце учащенно бьется при мысли о мире, в котором не нужно бояться.
Но на каждого невинного человека, который получил бы доступ к магии, нашелся бы и кто-то со злыми умыслами. И что важнее, мы не знаем, к чему приведет разрушение Начального Древа. Это может сровнять с землей Источник и Черный Лес, уничтожить магию или привести к чему-то худшему.
Эти фантазии – лишь фантазии.
Но страх Отто угнетает меня, и я ничего не желаю так сильно, как создать мир, в котором ему больше не придется бояться.
Отто кивает Бригитте и опускает глаза в знак уважения.
– Итак, Дитер уехал из Трира с камнем воды, – говорю я.
Что, если мы ошибаемся насчет земель алеманнов? Что, если мы отправимся в древнее, давно вымершее поселение и там не будет ни Дитера, ни камня воздуха?
«Хольда? Что ты можешь рассказать о камне, об алеманнах, о…»
«Ничего», – перебивает она. Она почти не разговаривала со мной со вчерашнего дня и была так поглощена своим горем, что не отреагировала на мои размышления об уничтожении Древа.
Благодаря нашей связи я ощущаю ее печаль. Между ее эмоциями и эмоциями Отто у меня едва хватает места для своих.
«Перхта спрятала камень воздуха, – продолжает Хольда. – Меня к этому не допустили».
«Я не нравлюсь Перхте, – замечаю я. – Но она поймет, почему мы ищем ее камень? Поможет нам?»
Это бесполезный вопрос. Я слишком хорошо помню немногочисленные встречи с богиней-Матерью. Ее отвращение ко мне и моему отказу следовать правилам, за которыми она так следит. Я являюсь противоположностью всему, что она требует: порядкам, правилам и традициям.
Но Дитер представляет слишком большую угрозу.
«Я попытаюсь поговорить с ней», – обещает Хольда, и я чувствую, что это ее окончательный ответ.
– Лучше бы нам отправиться в то место, – говорю я, потирая лоб. – Насколько оно далеко?
– Это Глауберг, – уточняет Корнелия. – Несколько дней пути.
Я киваю. Мы только что проснулись, но на меня наваливается усталость, и я снова киваю, будто мое согласие может развеять неуверенность.
Отто берет меня за руку. Крепко ее сжимает.
– В Глауберг, – говорит он. Его эмоции дают мне возможность за что-то ухватиться. Мы сделали все, что могли, для Йоханна, и Трир в безопасности без Дитера, но я ничего не могу сделать, чтобы утешить Отто, и это разбивает мне сердце.
Вся моя магия. Моя сила.
Должно же быть что-то, что я еще могу.
Потому что иначе какой смысл быть избранным богиней чемпионом?
– В Глауберг, – шепчу я.
На этот раз мы путешествуем по суше, чтобы не отказываться от лошадей и не имея возможности проделать весь путь по реке, хотя и приходится дорого заплатить за переправу с лошадьми через Рейн.
Стоимость, по-видимому, возросла из-за неожиданного наводнения в этих землях.
Реки, притоки и ручьи, которые мы проезжаем, переполнены водой. Деревни по берегам затоплены, люди мечутся, собирая вещи, спасательные операции идут полным ходом. Когда мы оставляем долину позади, я выражаю вслух свое беспокойство.
– Эти наводнения из-за Дитера, – говорю я.
Бригитта, которая едет рядом, лишь что-то ворчит.
– Мы могли бы отследить направление его движения по наводнениям, – продолжаю я. – Проследить, откуда оно начинается.
– Сколько времени потребуется, чтобы выяснить, откуда потекла вода? Она не следовала нормальному течению, поэтому мы не можем предположить, что Дитер находится выше по руслу. Что, если мы выберем неправильное направление?
Я собираюсь ответить. Но мне нечего сказать.
Бригитта одаривает меня мягкой улыбкой.
– На войне есть много путей, которым можно следовать, – говорит она. – Научиться доверять своему выбору – вот что отличает солдата. Нерешительность может стоить жизни.
– Неправильное решение тоже.
Бригитта кивает и пришпоривает лошадь, и я молча наблюдаю, как она мчится вперед.
Путешествие по холмам и густым лесам империи, где небо то ярко-голубое, то затянуто облаками ранней весны, занимает два дня.
Если Дитер и проделал этот путь со своими хэксэн-егерями, мы не замечаем никаких признаков его присутствия. В этой местности меньше водных путей, поэтому после наводнения почти не осталось следов разрушений. Дитер со своим отрядом мог выбрать более многолюдные дороги. Мы придерживаемся прямого маршрута, прокладывая тропы через густые леса. Я стараюсь не беспокоиться, идет ли Дитер по тому же пути, что и мы. Стараюсь не беспокоиться, нашел ли он камень воздуха, ведь тогда наш план бесполезен. Стараюсь не беспокоиться, что, если не встречу брата, это может означать, что мы неправильно определили местоположение следующего камня, а Дитер уже нашел его.
Я пытаюсь не думать ни о чем из этого.
Я представляю город, в который мы приедем в сумерках на вторую ночь путешествия, и о том, как мы доберемся до Глауберга к полудню следующего дня.
Я объявляю нашему отряду, что мы остановимся в маленьком деревенском трактире.
Бригитта смотрит на меня с выражением крайнего ужаса, будто само то, что мы выполняем важнейшее задание, означает, что мы должны спать на земле в лесу.
Корнелия не дает Бригитте возможности заворчать. Она взвизгивает в знак согласия и запрокидывает голову, отчего ее рыжие волосы выбиваются из-под капюшона плаща.
– Да. Ты можешь чтить традицию и разбить лагерь, если хочешь, Бригитта. Возьми с собой стражу. Но я буду спать в кровати.
Стражи Гренцвахе переглядываются и, похоже, разрываются между желанием насладиться комфортом и чувством долга.
Бригитта вздыхает.
– Ладно, – соглашается она, и если на ее лице и мелькает облегчение, она быстро его скрывает.
К трактиру примыкает конюшня, где мы оставляем лошадей на попечение нетерпеливых конюхов, которые готовы позаботиться о наших скакунах даже с большим энтузиазмом, когда Алоис достает мешочек с монетами.
Он высыпает горсть золота себе на ладонь.
– Этого хватит, чтобы накормить и разместить лошадей на ночь? – спрашивает он у меня.
У двух конюхов почти слюнки текут. По их понурым лицам и долговязым конечностям, а также по тому, как блестят их глаза при виде постояльцев, я легко могу догадаться, что у них не так много гостей, не говоря уже о прибыли, поэтому, если Алоис будет показывать деньги, нас либо ограбят, либо воздвигнут ему статую на городской площади.
– То, что надо, – говорю Алоису, и он отдает монеты. Конюхи берут деньги так, словно им вручают мыльные пузыри.
Я ловлю взгляд того, кто выглядит старше, он примерно моего возраста.
– Вы не видели, здесь не проходили солдаты? – спрашиваю я. – В черном?
Мы покинули Трирскую епархию и оказались на протестантских землях, но моего брата никогда не интересовали тонкости политической или религиозной борьбы. Он бы прорвался с помощью грубой силы своего войска, если бы понадобилось, независимо от того, кому эта земля принадлежит.
Конюх качает головой:
– Никого, кроме воинов нашего лорда. Ничего необычного. – Он колеблется, сжимая в кулаке монеты, и переводит взгляд со своего сокровища на меня с внезапной настороженностью. – Что-то случилось, Fräulein?[19]19
Фрейлейна, девушка (нем.).
[Закрыть]
Мой инстинкт подсказывает сказать ему «нет». Солгать, пощадить их.
Но я прикусываю щеку изнутри.
– Возможно, что-то случилось. Здесь было наводнение?
– Да. – Взгляд конюха мгновенно мрачнеет. – День назад на окраине деревни затопило ферму. Необычно для этого времени года. А почему вы спрашиваете, Fräulein?
Это может оказаться пустяком. Наводнение на одной ферме вряд ли сравнится по силе с разрушительным разливом Мозеля.
Я качаю головой:
– Неважно.
Конюх кивает, его осторожность сменяется практичностью. Я прежде видела такие лица, как у него, полные решимости. Он повидал битвы, пережил их и знает, что впереди его ждет еще немало борьбы.
У меня сдавливает горло.
«Что, если бы магия была повсюду? Что, если бы, что, если?..»
Эти мысли сводят меня с ума. Будто у меня внутри прорвало дамбу и теперь я полна возможностей.
Трактир пуст, как и сказали в конюшне, и хозяин с радостью готов нам услужить. Бригитта со свойственной ей быстротой договаривается о ночлеге, отправив стражу на патрулирование, пока мы устраиваемся в комнатах. Хозяин предлагает приготовить ужин. Час уже поздний, но Алоис и Корнелия не отказываются от возможности подкрепиться горячей едой.
Отто открывает было рот, но я хватаю его за руку и тащу к лестнице.
Он, спотыкаясь, идет за мной, и его удивленный смех – будто освежающий ветерок.
– Ты не голодна?
– Позже, – говорю ему и тащу в отведенную нам комнату.
Трактир построен из прочного дерева, плотного и твердого, которое повидало немало путешественников. Комната проста: потертый соломенный матрас на высокой раме, кувшин с водой на столе у затушенного очага. Единственное окно закрыто ставнями, и когда я запираю за нами дверь, в комнате становится темно.
Легкое настроение Отто начинает рассеиваться, когда я подхожу к камину и разжигаю его.
– Liebste… – произносит он.
Языки пламени вспыхивают, окрашивая Отто в оранжевые цвета, пока он смотрит на меня, и в молчании между нами повисает вопрос.
Я стряхиваю пепел с юбки и поворачиваюсь к Отто:
– Забудь свои развратные мысли, Jäger. Я привела тебя сюда не для того, чтобы ты мог делать со мной все, что захочешь.
Отто усмехается и проводит рукой по волосам, его темные пряди выбиваются из шевелюры и обрамляют лицо.
– Scheisse. А ты знаешь, как соблазнить мужчину.
– Я не соблазняю тебя. В том-то и дело. – Я киваю на матрас: – Снимай рубашку. Ложись на живот.
Он моргает, уставившись на меня.
– Что, прости?
– Снимай рубашку. Ложись. – Я расстегиваю плащ и протягиваю руки к огню, пытаясь согреть их, радуясь, что комната маленькая. Она быстро нагревается, и когда Отто открывает рот, чтобы снова задать вопрос, я понимаю, что дело не в холоде.
– Пожалуйста, – перебиваю я. Поворачиваюсь спиной к огню и встаю перед Отто. Наша связь становится крепче, чем ближе мы находимся друг к другу, а эмоции, исходящие от Отто, смешиваются с тяжестью его присутствия и теплом его тела.
– Фрици, я…
– Фрици!
Мы подпрыгиваем от пронзительного крика, вылетевшего из пламени. Я оборачиваюсь и вижу лицо кузины в оранжево-желтых всполохах, словно вылепленное из золоченого огня.
– Лизель! – вскрикиваю я, прижимая руку к груди. – Триединая, сохрани… прекращай так делать. – Мой испуг резко перерастает в беспокойство: – Подожди… что случилось? Почему ты снова с нами связываешься?
Лизель улыбается, так что моя паника стихает и раздражение вспыхивает снова.
– У нас все в порядке! – щебечет Лизель. – Хильда попросила меня связаться с Бригиттой, и они так гадко болтали о лю-ю-юбви… я сомневаюсь, что Абноба хотела, чтобы это заклинание использовали для этого.
За спиной Лизель раздается голос:
– Я же говорила тебе не слушать.
Лизель строит гримасу, оборачиваясь.
– Сомневаюсь, что магия долго продержится, если меня рядом не будет! – говорит она, но ее невинный тон дает понять, что Лизель не сомневается, магия никуда не денется, ей просто любопытно. – В любом случае, – она переводит взгляд на меня, – Бригитта сказала, что с вами все в порядке, но я хотела проверить, потому что мы ничего не слышали о Дитере, а Филомена и Рохус пытаются его разыскать, но у них ничего не выходит, а мне очень скучно, потому что Хильда заставила меня вернуться в школу, и я…
– Лизель. – Я опускаюсь на колени у камина. Ее лицо, словно вылепленное из пламени, поворачивается ко мне, в широко раскрытых глазах успевает мелькнуть страх, прежде чем она дерзко улыбается.
Мое раздражение рассеивается.
– Я тоже по тебе скучаю, – говорю я.
Отто присаживается на корточки рядом со мной:
– Мы скоро вернемся, обещаю.
Лизель переводит взгляд с меня на Отто и обратно.
– И… вы в порядке? – спрашивает она, и ее голос звучит тише, чем раньше.
Я улыбаюсь. Искренне и заботливо.
– Мы в порядке. Мы сейчас в трактире. Сегодня будем спать на настоящей кровати.
Ее личико кривится:
– Мне не понравилась эта часть путешествия. Я предпочитаю всегда спать на настоящей кровати.
Отто усмехается:
– Не говори потом, что я тебе рассказал, но думаю, Бригитта тоже. Наш суровый kapitӓn любит спать на твердой земле не больше, чем ты.
Лизель разражается звонким смехом, и я не могу сдержать улыбку, взглянув на Отто.
– О, я должна ей сказать! – Лизель снова смеется. – Она только что говорила Хильде, как расточительно не ночевать под открытым небом.
Слышится голос Хильды:
– Не издевайся над моей нежной возлюбленной.
Улыбаясь, я наклоняюсь ближе к огню:
– А теперь иди спать, Лизель. Уже поздно. Мы сможем поболтать через день-другой.
Лизель напевает что-то себе под нос и кажется теперь беззаботной, ее маниакальная энергия утихает.
– Ладно. Вы тоже. – Она замолкает. – Я люблю тебя, Фрици.
– Я тоже тебя люблю.
Снова тишина. Лицо Лизель начинает таять среди языков пламени.
– Я-люблю-тебя-тоже-Отто… – слышится бормотание, а затем Лизель исчезает с облачком дыма.
– Она потушила мой огонь, – жалуюсь я, дуя на тлеющие угли.
Отто, сидящий рядом, сдавленно шепчет:
– Неужели она… – Он улыбается, когда я поднимаю на него взгляд. – Она сказала, что любит меня.
Его щеки наливаются румянцем, в глазах светится счастье, и это согревает меня сильнее, чем любое пламя.
Я глажу его по подбородку.
– А что тут можно невзлюбить?
Отто встает, сияя от радости.
– Может, в этом городе есть рынок, – говорит он, оглядывая пояс, пока не находит прикрепленный к нему кошелек с монетами. – Я могу купить немного древесины, чтобы вырезать для Лизель нового зверька. Или тут получится купить игрушки, как думаешь? Или…
– Отто. – Я встаю и, смеясь, хватаю его за руку. – Сейчас середина ночи.
Он сникает, но мягко улыбается и закатывает глаза, осознав собственную глупость.
– Ты права. Я просто… – Он тихо вздыхает. – Я правда очень хочу нравиться ей.
В груди у меня все наполняется теплом и счастьем.
– Завтра, – обещаю я, – ты сможешь купить все игрушки, которые только есть в этой деревушке. И я тебе в этом помогу.
Отто снова закатывает глаза и откладывает в сторону кошелек с деньгами.
– Теперь это звучит немного нелепо, – признается он. – Я буду держать себя в руках.
– Да брось ты.
Отто колеблется, но затем его губы растягиваются в улыбке.
– Ты что-то говорила о том, что я должен снять рубашку? – спрашивает он.
Я подхожу ближе и кладу руки ему на грудь.
– И о том, что я не соблазняю тебя, как ты помнишь.
– Хм. Точно не помню.
Мой взгляд становится серьезным и сосредоточенным.
– Я мало что могу сделать, чтобы помочь тебе свыкнуться с тем, что случилось с Йоханном, и с тем, что происходит в Трире. Но позволь мне сделать то, что в моих силах.
– Ты не обязана помогать мне, – говорит Отто. – Тебе тоже нелегко, я знаю.
– Тогда помоги мне справиться с одной из моих тревог, позволив сделать кое-что для тебя.
– И что же?
– Сними рубашку и узнаешь.
– Фрици.
– Отто.
Он вздыхает. Давно я не слышала этого вздоха. Он вздыхает раздраженно, потому что я его раздражаю, и ухмылка расцветает на моих губах.
Я тоже давно не ухмылялась. Не хотела или не могла. Я погрязла в страхах, воспоминаниях и беспокойствах. И хотя они еще не миновали, я чувствую, что могу двигаться вперед даже с этой ношей. Будто часть тяжести спала, чтобы я смогла потянуться, вернуть чувствительность онемевшим конечностям и сделать вдох.
Я расстегиваю плащ Отто и снимаю его. Отто не возражает.
– Может, здесь и прохладно, но я не стану снова разжигать камин, – говорю я. – На всякий случай.
– Я думал, ты меня не соблазняешь.
– Ты о чем-нибудь другом думаешь? Я способна подарить другие радости.
– Ты заставляешь меня раздеваться в запертой комнате, Liebste. О чем еще я должен думать?
– О чем-нибудь невинном. Ангельском. Я добродетельная, святая женщина, Отто Эрнст, и я потрясена, что ты полагаешь иначе.
Он громко смеется, а я берусь за край его рубашки и дергаю. Он поднимает руки и позволяет мне снять ее.
У меня перехватывает дыхание при виде его обнаженной груди. Надеюсь, я никогда к этому не привыкну. Надеюсь, он всегда будет вызывать во мне это страстное желание.
На миг возникает противоречивое ощущение, появляется растерянность, когда те шрамы, которые я ношу, напоминают о себе, но я отгораживаюсь от этого и улыбаюсь шире, одаривая Отто многозначительным взглядом.
– Я передумала, – говорю ему. – Я и правда хочу тебя соблазнить. Замарай меня, jäger.
Он драматично ахает.
– Что случилось с моей святой hexe?
– Эти два слова не должны употребляться вместе.
Я продолжаю лукаво улыбаться, и он, кажется, приходит к тому же выводу, что и я, – мы давно не веселились вот так, забавляясь друг над другом.
Я толкаю его в плечо:
– Ложись.
На этот раз он подчиняется, кладет щеку на сложенные руки и растягивается на животе.
Я сажусь верхом на его бедра и достаю из кармана баночку с мазью, которую обычно используют для заживления ран, – пчелиный воск с добавлением мяты и лаванды. Аромат наполняет воздух цветочными нотками и пьянящей мятой, и я набираю немного мази пальцами и разминаю в ладонях, пока воск не согреется.
– Мы так и не обсудили то, что ты сделала с водой в зале под Триром, – говорит Отто, его голос приглушен.
– Мы так и не обсудили, – соглашаюсь я и провожу руками от его шеи вниз по спине.
Отто шипит, скорее от удивления, его мышцы напрягаются от неожиданного прикосновения. Но я делаю это снова, настойчивее, водя большими пальцами по его спине, и спустя секунду Отто начинает расслабляться, растягиваясь на матрасе. Еще прикосновение, и он издает низкий стон.
Я хочу поговорить о том, что сделала в подземном зале. О том, как контролировала воду и камни, которые сложили могилу Йоханна, и как это приоткрыло что-то в моей душе, ведь теперь у меня ощущение, будто частичка меня выскальзывает сквозь появившуюся трещину. Я вижу мир, о котором мечтает Хольда, мир дикой магии и бесконечных возможностей.
Но каким бы чудесным этот мир ни был, дикой магии оказалось недостаточно, чтобы спасти Йоханна, и мне жаль, невыразимо жаль, потому что я не знаю, будет ли магии когда-нибудь достаточно, чтобы уберечь всех.
Я хочу поговорить с Отто, очень. Но мы только и делали, что разговаривали, планировали и беспокоились, а этот момент кажется таким же простым, как наше путешествие, когда мы были втроем: он, Лизель и я. Мысль, что то время внезапно кажется мне очень простым, вызывает у меня смешок.
Отто приоткрывает глаза, но не оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Я нажимаю пальцами на мышцу на его плече, и вместо того, чтобы спросить, почему я рассмеялась, он издает низкий стон и потом смеется.
– Почему мы не занимались этим в свободное время? – бормочет он в свою руку.
– У меня было немало других желаний, связанных с твоим телом, – отвечаю я.
– А сейчас, значит, ты намекаешь, что я тебе наскучил?
– Мучительно. Неужели не очевидно? – Я нахожу еще один узел мышц и разминаю его большими пальцами, и Отто издает звук, такой чувственный и глубокий, что у меня все сжимается внутри.
– Я скучал по нему, – тихо говорит он.
Я хмурюсь, глядя на него сверху вниз. Он отвечает на мой невысказанный вопрос.
– По твоему смеху, – шепчет он.
Мои руки не двигаются.
Воцаряется тишина, но Отто переворачивается подо мной, и я с визгом дергаюсь. Он хватает меня и усаживает себе на бедра, притягивая ближе и ловя мой рот своим.
